# Тихонъ и Маланья

Лев Николаевич Толстой

## Лев Николаевич Толстой. Тихон и Маланья. (1860—1862 гг.)


Государственное издательство «Художественная литература»

Москва — 1936


Электронное издание осуществлено в рамках краудсорсингового проекта «Весь Толстой в один клик»

Организаторы:

Государственный музей Л.Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 7-го тома Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого, предоставленной Российской государственной библиотекой

Электронное издание 90-томного собрания сочинений Л.Н. Толстого доступно на портале www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 7-му тому Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого включены в настоящее издание


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам info@tolstoy.ru


Перепечатка разрешается безвозмездно

--------------

Reproduction libre pour tous les pays.

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л.Н.Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л.Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером –компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л.Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Л. Н. ТОЛСТОЙ

1862 г.

Размер подлинника.


## НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

### ** ТИХОНЪ И МАЛАНЬЯ.


Въ деревнѣ было пусто и празднично. Народъ былъ весь въ церкви. Только малые ребята, бабы и кое какіе мужики, полѣнившіеся идти къ обѣднѣ, оставались дома. Бабы вынимали изъ печей, ребята ползали около пороговъ, мужики кое что осматривали по дворамъ. На улицѣ было пусто. Былъ Петровъ день.

Въ концѣ улицы послышался ямской колокольчикъ и показалась тройка, запряженная въ почтовую телѣгу.

Одинъ изъ мужиковъ, остававшихся дома, Анисимъ Жидковъ, услыхавъ колокольчикъ, бросилъ телѣжный ящикъ, который онъ переворачивалъ, и, скрипя воротами, вышелъ на улицу посмотрѣть, кто ѣдетъ. У пристяжныхъ были гривы заплетены съ оборочками, коренная, знакомая ему чалая, была высоко подтянута головой подъ дугу. Она, чуть пошатываясь головой, быстро, раскачиваясь, тронулась на изволокъ, когда ямщикъ, приподнявшись на колѣно въ ящикѣ, крикнулъ на нее. Лошади были гладки и не потны, несмотря на то, что солнце уже сильно пекло съ совершенно яснаго неба. — Ямщикъ былъ курчавой, въ новомъ кафтанѣ и шляпѣ.

— Ермилинъ Тихонъ! — проговорилъ про себя Анисимъ, узнавая ямщика и выступая въ своихъ новыхъ лаптяхъ на середину улицы.

Тихонъ, проѣзжая мимо Анисима, молча приподнялъ шляпу; и въ выраженіи его лица было видно, что онъ очень счастливъ и знаетъ еще, что всѣ не могутъ не эавидовать ему и его тройкѣ, которую онъ самъ собралъ и привелъ въ такое положеніе; и что онъ только старается не слишкомъ оскорбить другихъ довольствомъ, которое онъ испытываетъ. Онъ не крикнулъ на лошадей; снимая новую шляпу, надѣлъ ее не на бокъ, а прямо, только шевельнулъ возжей пристяжную и недалеко отъ Анисима, заворотивъ, сталъ сдерживать тройку, старательно и излишне продолжительно отпрукивая лошадей, которыя и безъ того весьма скромно подходили шагомъ къ знакомымъ воротамъ. Анисимъ, котораго дѣла шли не слишкомъ хорошо это лѣто, съ завистью, но и уваженіемъ, подошелъ къ Тихону, чтобы покалякать съ нимъ.

Старуха мать, одна остававшаяся дома, вышла на крыльцо.

— Слышу, колоколъ, думаю, кто изъ ямщиковъ, — сказала она радостно. — Стала опять пироги катать, мнѣ и не слыхать. Послушала, а онъ вовсе близко.

— Здорово, матушка! — сказалъ сынъ, соскакивая тяжелыми сапогами подлѣ передка.

— Здорово, Тишинька. Живъ ли, здоровъ ли?

И она продолжала говорить, какъ и всегда говорила обо всемъ, какъ о воспоминаніи чего-то грустнаго и давно прошедшаго.

— Думаю вотъ, коли нашъ Тихонъ, старика то нѣтъ и бабъ нѣтъ, къ обѣднѣ ушли…

Тихонъ, не дослушавъ ее, вынулъ узелокъ изъ передка, вошелъ въ избу, поклонился образамъ и, черезъ сѣни пройдя, отворилъ ворота. Онъ заткнулъ рукавицы и кнутъ за поясъ, приперъ ворота, чтобъ не зацѣпить, провелъ подъ уздцы пристяжныхъ, скинулъ петли постромокъ, захлестнулъ, раввозжалъ, разсупонилъ, вывелъ, нигдѣ ни стукнулъ, ни дернулъ и, какъ только бросалъ одно, такъ, не торопясь, но ни секунды не медля, брался за другое. Ничто не цѣплялось, не валилось, ни соскакивало у него подъ руками, а все спорилось и ладилось, точно все было намаслено. Когда въ рукахъ у него ничего не было, большіе пальцы его рукъ очень далеко оттопыривались отъ кистей, какъ будто все хотѣли схватить еще что нибудь и сработать. Распрягая, онъ не переставалъ говорить съ подошедшимъ Анисимомъ.

Анисимъ подошелъ, лѣниво выкидывая свои ноги въ лаптяхъ и почесывая пояскомъ животъ подъ бѣлой чистой рубахой. Онъ опять приподнялъ шапку и надѣлъ. Тихонъ тоже приподнялъ и надѣлъ.

— Ай, по молодой женѣ соскучился? — сказалъ посмѣиваясь Анисимъ, желавшій распросить совсѣмъ другое.

— Нельзя! — отвѣчалъ Тихонъ.

— Что наши, какъ живутъ? Митрошины? — серьезно уже заговорилъ Анисимъ, почесывая голову.

— Какъ кто. Кто хорошо, а кто и худо. Тоже и на станціи какъ себя поведешь, дядя Анисимъ, — разсудительно и не безъ гордости думая о себѣ, сказалъ Тихонъ.

— Каряго то промѣнялъ чтоли? — теперь ужь могъ спросить то, что хотѣлъ, Анисимъ. — Саврасую то тоже купилъ чтоль?

— Что карій, только батюшка вздорилъ. Его бы давно отдать. Того и стоилъ.

И Тихонъ не безъ удовольствія разсказалъ, какъ онъ промѣнялъ, купилъ, сколько выработалъ, и сколько другіе меньше его выработали. Анисимъ предложилъ, шутя и серьезно, поставить ему водки, Тихонъ тихо, но рѣшительно отказалъ.

Между разговоромъ онъ все дѣлалъ свое дѣло. Лошади были отпряжены, онъ повелъ ихъ подъ навѣсъ. Анисимъ, узнавъ все, что ему нужно было, сталъ молча чесаться обѣими руками и, почесавшись, ушелъ. Кинувъ лошадямъ сѣна изъ ящика, Тихонъ сдвинулъ шляпу на лобъ и, оттопыривъ еще больше пальцы, пошелъ въ избу. Но дѣлать было нечего, и пальцы такъ и остались. Онъ только повѣсилъ, встряхнувъ, шляпу на гвоздь, смахнулъ мѣсто, где лежать армяку, сложилъ его и въ одной новой александрынской рубахѣ, которую еще не видала на немъ мать, сѣлъ на лавку. Портки на немъ были домашніе, материной работы, но еще новые, сапоги были ямскіе, съ гвоздями. Онъ на дворѣ отеръ ихъ сѣнцомъ и помазалъ дегтемъ. Дѣлать было рѣшительно нечего: онъ расправилъ рукава, смявшіеся подъ кафтаномъ, и сталъ разбирать изъ узелка гостинцы. Для жены былъ ситецъ большими цвѣтами, для матери платокъ бѣлый съ коемочкой, баранокъ была связка для всѣхъ домашнихъ.

— Спасибо, Тишинька, мнѣ то бы и даромъ, — говорила старуха, раскладывая на столѣ свой платокъ и поводя по немъ ногтемъ. — Немного не засталъ. Старикъ еще съ заутрени на поповкѣ остался, а я вотъ домой пошла; молодыя бабы охотились къ поздней идти, подсобили мнѣ горшки поставить и пошли, а я вотъ осталась.

И старуха, уложивъ платокъ въ сундучекъ, опять принялась за работу у печи и, работая, все говорила:

— Все, слава тебѣ Господи, — говорила она, — старикъ только мой отъ ногъ все умираетъ, какъ ненастье, такъ крикомъ кричитъ, на барщину все больше Гришутка зa него ходитъ. (Гришутка былъ меньшой, не женатый братъ Тихона.) Спасибо, начальники не ссылаютъ. Все Михеичъ старостой ходитъ. Чтожъ, жаловаться нèчего, порядки настоящіе ведётъ. Только, говоритъ, въ косьбу Гришутку не посылайте, не вынесетъ, еще младъ. Намеднись барскіе сады косили, такъ старикъ Гришутку послалъ, самъ косу ему наладилъ и Герасима свата просилъ отбивать; такъ какъ измучился, сердечный. — Я, матушка, говоритъ, не снесу. Всѣ рученки, ноженки заломило. Да и гдѣ ему? тѣло мягкое, дробное, молодое. Такъ вотъ и не знаемъ, какъ быть, ты ли на покосъ останешься, работника ли наймать.

— Ну а про господъ что слыхать? — спросилъ Тихонъ, видимо, но желая даже и говорить о такомъ важномъ дѣлѣ съ бабою, хотя бы она и была его мать.

— Сказывали намеднись, что всѣ будутъ, а то опять замолчали. Молодой тутъ живетъ, да его и не слыхать. Все Андрей Ильичь завѣдуетъ. Мужики говорятъ ничего, что то только изъ за покосовъ съ нимъ вышло, старикъ знаетъ, онъ на сходкѣ былъ, все разскажетъ. Навозъ свозили, слава те Господи, запахали всю почесть землю. Осьминника два ли осталось. Старикъ знаетъ. Барщина тоже ничего была. Мужикамъ все дни давали. Вотъ бабамъ такъ дюже тяжело было. Все всѣми да всѣми. Замучали полоньемъ совсѣмъ. Какую то (какъ ее?) свекловичу — чтоли все полютъ. Дома все я, да я одна бьюсь. Твоя баба съ солдаткой, что ни день, то на барщину. Хлѣбушки ставить, коровъ доить, холсты и то я стелю. Покуда ноги служатъ. Незнамо, что дальше Богъ дастъ. Баба то твоя молодая день деньской замучается, а домой идетъ, хороводъ ведетъ, пѣсенница такая стала, гдѣ и спрашивать съ нее, человѣкъ молодой, куражный, а народъ хвалитъ, очень къ работѣ ловка, и худого сказать нèчего. Ну съ солдаткой другой разъ повздорять — нельзя. Старикъ покричитъ и ничего. То то рада будетъ, сердешная. Не чаяли мы тебя дождаться. Вчера пирогъ ставила, думала, кто мой пирогъ кушать будетъ. Кабы знала, пѣтушка бы зарѣзала для сынка дорогаго. Слава Богу, насѣдка вывела, трехъ продали.

Старуха говорила все это и много еще другаго разсказала сыну, про холсты, про гумно, про стадо, про сосѣда, про прохожихъ солдатъ, и все дѣлала свои дѣла и въ печи, и на столѣ, и въ клети. А Тихонъ сидѣлъ на лавкѣ, кое что спрашивая, кое что самъ разсказывая, и, взявъ на знакомомъ мѣстѣ гребешокъ, расчёсывалъ свои кудрявые, густые волосы и небольшую, рыжеватую бороду и съ удовольствіемъ посматривая въ избѣ то на панёву хозяйки, которая лежала на полатяхъ, то на кошку, которая сидѣла на печи и умывалась для праздника, то на веретено, которое сломанное лежало въ углу, то на курицу, которая безъ него занеслась и съ большими цыплятами зашла въ избу, то на кнутъ, съ которымъ онъ самъ ѣзжалъ въ ночное и который Гришка бросилъ въ углу.[1] Не одни его оттопыренные пальцы, но и внимательные, поглядывающіе на все глаза просили работы, ему неловко было сидѣть, ничего не дѣлая. Онъ бы взялъ косу, отбилъ бы, починилъ бы завалившуюся доску на палатяхъ или другое что, но во время обѣдни нельзя работать. Наговорившись съ старухой, онъ поднялъ охлопавшійся кнутъ, досталъ пеньки, вышелъ на крыльцо и на гвоздѣ, у порога, сталъ свивать хлопокъ своими здоровыми ручищами, сдѣланными только для того, чтобы пудовиками ворочать, и все поглядывалъ по улицѣ, откуда долженъ былъ идти народъ изъ церкви. Но еще никого не было, только мальчишки въ вымытыхъ рубахахъ бѣгали около пороговъ. Мальчишка лѣтъ пяти, еще въ грязной рубахѣ, подошелъ къ порогу и уставился на Тихона. Это былъ солдаткинъ сынъ, племянникъ Тихона.

— Сёмка, а Сёмка, — сказалъ Тихонъ, — ты чей? — улыбаясь на самаго себя, что онъ съ такимъ мальчишкой занимается.

— Солдатовъ, — сказалъ мальчикъ.

— А мать гдѣ?

— Въ кобѣднѣ, и дѣдушка въ кобѣднѣ, — щеголяя своимъ мастерствомъ говорить, сказалъ мальчикъ.

— Аль ты меня не призналъ? — Онъ досталъ изъ кармана одинъ бубликъ и далъ ему.

— Вонъ она, кобѣдня! — сказалъ мальчикъ на распѣвъ, указывая вдоль по улицѣ и безсознательно вцѣпляясь въ бубликъ.

— А кто я? — спросилъ Тихонъ.

— Ты?... дядя.

— Чей дядя?

— Тетки Маланьки.

— А тетку Маланьку знаешь?

— Семка, — закричала старуха изъ избы, заслышавшая голосъ парнишки, — гдѣ пропадалъ? Иди, чортовъ парнишка, иди, обмою, рубаху чистую надѣну.

Парнишка полѣзъ черезъ порогъ къ бабкѣ, а Тихонъ всталъ, хлопнулъ раза два навитымъ кнутомъ, чтобъ увидать, хорошо ли.[2] Кнутъ хлопалъ славно. —

Парнишку раздѣли голаго и обливали водой. Онъ кричалъ на всю избу.[3] Тихонъ стоялъ на крыльцѣ и смотрѣлъ на улицу. День былъ красный, жаворонки вились надъ ржами. Ржи лоснились. Въ рощѣ сохла роса съ солнечной стороны и пѣли птицы. Народъ шелъ изъ церкви. Шли старики большими, широкими шагами (шагами рабочаго человѣка), въ бѣлыхъ, за ново вымытыхъ онучахъ и новыхъ лаптяхъ, которые съ палочками, которые такъ, по одному и по парно; шли мужики молодые, въ сапогахъ; староста Михеичъ шелъ въ черномъ, изъ фабричнаго сукна кафтанѣ; шелъ длинный, худой и слабый, какъ плетень, Ризунъ, Ѳоканычъ хромой, Осипъ Наумычъ бородастый. <Всѣхъ этихъ мужиковъ и бабъ мнѣ нужно будетъ описать въ этой исторіи>. Шли дворовые, мастеровые въ свиткахъ, лакеи въ нѣмецкихъ платьяхъ, дворовскія бабы и дѣвки въ платьяхъ съ подзонтиками, какъ говорили мужики. На нихъ только лаяли крестьянскія собаки. Шли дѣвочки табунками, въ желтыхъ и красныхъ сарафанахъ, ребята въ подпоясанныхъ армячкахъ, согнутыя старушки въ бѣлыхъ чистыхъ платкахъ, съ палочками и безъ палочекъ. Ребятницы съ бѣлыми пеленками и холостыя пёстрыя бабы въ красныхъ платкахъ, синихъ поддёвкахъ, съ золотыми галунами на юбкахъ. Шли весело, говорили, догоняли другъ друга, здоровкались, осматривали новые платки, бусы, коты прошивные.[4] Всѣ они были знакомы Тихону; по мѣрѣ того какъ они подходили, онъ узнавалъ ихъ. Вотъ Илюшины бабы <щеголихи> идутъ. «Какъ разрядились, — думалъ Тихонъ, — и къ другимъ не пристаютъ», <не отъ того, что у нихъ платки и сарафаны лучше всѣхъ, но отъ того, что самъ строгій старикъ свекоръ идетъ той стороной дороги и посматриваетъ на нихъ.> Вонъ мальчишки идутъ за Илюшей и <втихомолку> смѣются надъ нимъ. <Вонъ Осипъ Наумычъ идетъ одинъ въ лаптяхъ и старомъ кафтанишкѣ, а Тихонъ знаетъ, что у него денегъ cтанетъ всю деревню купить.> Вонъ идетъ худая, разряженная баба, убрана какъ богачка, а Тихонъ знаетъ, что это самая послѣдняя, завалящая баба, которую мужъ ужъ давно бить пересталъ. Идетъ прикащица съ зонтикомъ, разфрантилась, и работница ихъ, Василиса, въ красной занавѣскѣ. А вотъ Матрешкинъ, дворовый, красную кумачевую рубаху вчера купилъ въ городѣ, надѣлъ, да и самъ не радъ, какъ народъ на него дивится. Вотъ Ѳоканычева дѣвка съ дворовыми идетъ, съ Маврой Андреевной разговариваетъ, оттого что она грамотница, въ монастырь хочетъ идти. Вотъ Минаевы идутъ сзади, и баба все воетъ, должно, хоронила кого, а вонъ Ризунова молодайка идетъ, <какъ купчиха разряженная и> все въ пеленки лицо прячетъ.[5] Видно, родила, причащать носила. Вонъ Болхина старуха съ клюкой, шла, устала, сѣла <и все молится Богу и прохожимъ говоритъ, что она нынче въ послѣдній разъ въ церкви была, что ужъ смерть ея пришла за ней. И поглядѣть на нее, такъ кажется, что правда.> Все жива старуха. А ужъ лѣтъ 100 будетъ. А вотъ и мои — старикъ большими шагами шагаетъ, и все горбъ у него такой же, — думалъ Тихонъ. — Вотъ и она... <Красавицу, кто бы она ни была, баба ли, барышня ли, издалека видно. И идетъ она иначе, плыветъ точно, и голову несетъ и руками размахиваетъ не такъ, какъ другія бабы, и цвѣта-то на ней ярче, рубаха бѣлѣе и платокъ краснѣе. А какъ красавица она, да своя, такъ еще дальше узнаешь; такъ-то и> Тихонъ съ другого конца улицы узналъ свою бабу. Маланья шла съ солдаткой и съ двумя бабами. Съ ними же шелъ замчной солдатъ въ новой шинели, казалось, ужъ пьяный, и что-то разсказывалъ, махая руками. Цвѣта на Маланьѣ всѣхъ ярче показались Тихону. <Маланья гдѣ бы ни была, всегда къ ней приставали, около нее сходились другія молодайки, мужики и молодые ребята, проходя мимо, замолкали и поглядывали на нее. Даже старикъ рѣдкій проходилъ, чтобъ не посмѣяться съ ней; ребята и дѣвочки обходили ее, косились и говорили: «Вишь Маланька-то, Маланька-то какъ идетъ».>

А Маланька шла точно также, какъ и другія бабы, ни наряднѣе, ни чуднѣе, ни веселѣе другихъ. На ней была панёва клѣтчатая, обшитая золотымъ галуномъ, бѣлая, шитая краснымъ рубаха, гарусная занавѣска, красный платокъ шелковый на головѣ и новые коты на шерстяныхъ чулкахъ. Другія были въ сарафанахъ, и въ поддёвкахъ, и въ цвѣтныхъ рубахахъ, и въ вышивныхъ котахъ. Также, какъ и другія, она шла, плавно и крѣпко ступая съ ноги на ногу, помахивая руками, подрагивая грудью и поглядывая по сторонамъ своими бойкими глазами. <Да что то не то было въ ней, отчего её издалека видно было, а вблизи с нее глазъ спустить не хотѣлось.> Она шла, смѣялась съ солдатомъ и про мужа вовсе не думала.

— Ей Богу, наймусь въ выборные, — говорилъ солдатъ, — потому, значитъ, въ эвтомъ дѣлѣ оченно исправно могу командовать надъ бабами. Меня Андрей Ильичъ знаетъ. Я тебя, Маланья, замучаю тогда.

— Да, замучаешь, — отвѣчала Маланья, — такъ то мы лѣтось земскаго въ ригѣ, ленъ молотили, завалили, портки стащили, да такъ то замучали, что побѣжалъ, портки не собралъ, запутался. То то смѣху было.

И бабы покатились со смѣху, даже остановились отъ хохота, а солдатка хохотунья присѣла, ударила себя по колѣнямъ ладонями и завизжала хохотомъ.

— Ну васъ совсѣмъ, — сказала Маланья, локтемъ толкая товарку и понемногу затихая отъ смѣха.

— Ей Богу приходи, — сказалъ солдатъ, повторяя то, что онъ уже говорилъ прежде, — сладкой водки куплю, угощу.

— Ей мужъ слаще водки твоей, — сказала солдатка, — нынче пріѣхать хотѣлъ.

— Слаще, да какъ нѣтъ его, такъ надо чѣмъ позабавиться для праздника, — сказалъ солдатъ.

— Что ты мое счастье отбиваешь, — сказала Маланья. — Больше водки покупай, Барычевъ, всебезпремѣнно придёмъ.

И вдругъ Маланьѣ вспомнилось, что мужъ второй праздникъ обѣщалъ пріѣхать и не пріѣзжаетъ, и по лицу ея пробѣжало облако. Но это было только на одно мгновенье, и она опять начала смѣяться съ солдатомъ. Солдатъ шопотомъ сказалъ ей, чтобы она одна приходила.

— Приду, Барычевъ, приду, — громко сказала Маланья и опять залилась хохотомъ. <Не много нужно, чтобы рабочимъ, молодымъ и здоровымъ людямъ въ праздникъ было весело.> Солдатъ обидѣлся и замолчалъ.

Анисимъ Жидковъ, который видѣлъ, какъ Тихонъ въѣхалъ въ деревню, стоялъ у порога своей избы; мимо самаго него проходили бабы. Когда Маланья поравнялась съ нимъ, онъ вдругъ ткнулъ её въ бокъ пальцемъ и сдѣлалъ губами: крр..., какъ кричатъ лягушки. Маланья засмѣялась и на отмашь ударила его.

— Что, хороводница, лясы точишь съ солдатомъ, мужъ глаза проглядѣлъ, — сказалъ Анисимъ смѣючись, и, замѣтивъ, какъ Маланья вся вспыхнула, покраснѣла, услыхавъ о мужѣ, онъ прибавилъ степенно, такъ чтобы она не приняла за шутку:

— Ей Богу. Въ самыя обѣдни на тройкѣ пріѣхалъ. Могарычъ за тобой.

Маланья тотчасъ же отдѣлилась отъ другихъ бабъ и скорымъ шагомъ пошла черезъ улицу. Пройдя черезъ улицу, она оглянулась на солдата.

— Мотри, больше сладкой водки покупай, я и Тихона приведу, онъ любитъ.

Солдатка и другія бабы засмѣялись, солдатъ нахмурился.

— Погоди жъ ты, чортова баба, — сказалъ онъ.

Маланья, шурша новой панёвой и постукивая котами, побѣжала до дома. Сосѣдка посмѣялась ей еще, что мужъ гостинца — плетку привёзъ, но Маланья, не отвѣчая, побѣжала къ избѣ.

Тихонъ стоялъ на крыльцѣ, смотрѣлъ на свою бабу, улыбался и похлопывалъ кнутомъ. Маланья стала совсѣмъ другая, какъ только узнала о мужѣ и, особенно, увидала его. Краснѣй стали щеки, глаза и движенія стали веселѣе и голосъ звучнѣе.[6]

— И то видно, плетку въ гостинецъ привезъ, — сказала она смѣясъ.

— Ай плоха плетка то? — сказалъ мужъ.

— Ничего, хороша, — отвѣчала она улыбаясь, и они вошли въ избу.

Вслѣдъ за бабой пришелъ старикъ и пошелъ съ Тихономъ смотрѣть лошадей. Маланья скинула занавѣску и принялась помогать матери собирать обѣдать, все поглядывая на дверь. Старикъ вошелъ въ избу, старуха стала разувать его. Маланья побѣжала на дворъ къ Тихону, схватила его обѣими руками за поясъ и такъ прижала къ себѣ, что онъ крякнулъ и засмѣялся, цѣлуя её въ ротъ и щеки.

— Право, хотѣла къ тебѣ идти, — сказала Маланья, — такъ привыкла, такъ привыкла, скучно да и шабашъ, ни на что бъ не смотрѣла, — и она еще прижалась къ нему, даже приподняла его и укусила.

— Дай срокъ, я тебя на станцію возьму, — сказалъ Тихонъ, — тоже тоска безъ тебя.

Гришутка вышелъ изъ избы и, посмѣиваясь, позвалъ обѣдать.

Старикъ, старуха, Тихонъ, Гришутка и солдатёнокъ, помолившись, сѣли за столъ; бабы подавали и ѣли стоючи. — Тихонъ ни гостинцевъ не роздалъ ни денегъ не отдалъ отцу. Все это онъ хотѣлъ сдѣлать послѣ обѣда. Отецъ, хотя былъ доволенъ всѣми вѣстями, которыя привезъ Тихонъ, все былъ сердитъ. Онъ всегда бывалъ сердитъ дома, особенно въ праздникъ, покуда не пьянъ. Тихонъ досталъ денегъ и послалъ солдатку за водкой. Старикъ ничего не сказалъ и молча хлебалъ щи, только глянулъ черезъ чашку на солдатку и указалъ, гдѣ взять штофчикъ.

Тройка была хороша, денегъ привезъ довольно. Но старику досадно было, что сынъ карего мерина промѣнялъ. Карего мерина, опоёнаго, самъ старикъ прошлымъ лѣтомъ купилъ у барышника и никакъ не могъ согласиться, что его обманули, и теперь сердился, что сынъ промѣнялъ такую по его мнѣнію хорошую лошадь. Онъ молча ѣлъ, и всѣ молчали, только Маланья, подавая, смѣялась съ мужемъ и деверемъ. Старикъ прежде самъ ѣзжалъ на станціи, но не зналъ этаго дѣла и прогонялъ двѣ тройки лошадей, такъ что съ однимъ кнутомъ пришелъ домой. Онъ былъ мужикъ трудолюбивый и не глупый, только любилъ выпить и потому разстроилъ свое хозяйство, когда велъ его самъ. Теперь ему весело и досадно было не за одного карего мерина, но и за то, что сынъ хорошо выстоялъ на станціи, а самъ онъ раззорился, когда ѣздилъ ямщикомъ.

— Напрасно коня промѣнялъ, добрый конь былъ, — пробормоталъ онъ.

Сынъ не отвѣчалъ. Понялъ ли онъ, или случайно, но Тихонъ ничего не сказалъ и началъ разсказывать про своихъ мужиковъ, стоявшихъ на станціи, особенно про Пашку Шинтяка, который всѣхъ трехъ лошадей продалъ и даже хомуты сбылъ.

Пашка Шинтякъ былъ сынъ мужика, съ которымъ старикъ вмѣстѣ гонялъ и который обсчиталъ во время оно старика. Это была старая вражда. Старикъ вдругъ засмѣялся такъ чуднò, что бабы уставились на него.

— Вишь лобастый чортъ, въ отца пошелъ, неправдой не наживёшься небось.

И вслѣдъ за тѣмъ старикъ, поѣвши каши, утеръ бороду и усы и весело сталъ разспрашивать сына о томъ, какъ онъ выстоялъ эти два месяца, какъ бѣгаютъ лошади, по чемъ платятъ, съ видимой гордостью и удовольствіемъ. Сынъ охотно разсказывалъ, и разговоръ еще болѣе оживился, когда запыхавшаяся солдатка принесла зелёный штофчикъ, старуха вытерла тряпкой толстый, съ донышкомъ въ два пальца вышины стаканчикъ, и отецъ съ сыномъ выпили по порціи. Особенно понравился старику разсказъ сына о царскомъ проѣздѣ.

— И сейчасъ подскакалъ фельдъ-егерь, соскочилъ, ѣдутъ, говоритъ, черезъ 10 минутъ будутъ, по часамъ гналъ. Сейчасъ глянулъ Михаилъ Никанорычъ на часы. — Тихонъ, говоритъ, мотри, все ли справно. Моя, значитъ, четверка заплетена, выведена, готово, молъ, не ты повезёшь, а мы поѣдемъ. И Тихонъ, засунувъ свои оттопыренные большіе пальцы за поясокъ, тряхнулъ волосами и оглянулся на бабъ; онѣ всѣ слушали и смотрѣли на него. Маланька съ чашкой присѣла на краю лавки и тоже встряхнула головой точно также, какъ мужъ, какъ будто она разсказывала, и улыбнулась, как будто говоря: «Каковы мы молодцы съ Тихономъ!» Старикъ положилъ свои обѣ руки на столъ и, нахмурившись, нагнулъ голову на бокъ. Онъ, видимо, понималъ всю важность дѣла. Солдатка, размахивая руками отъ самыхъ плечъ впередъ себя и вмѣстѣ, какъ маятникомъ, прошла изъ двери, но подойдя къ печкѣ, сѣла, услыхавъ, о чемъ идетъ рѣчь, и начала складывать занавѣску вдвое, потомъ вчетверо и потомъ опять вдвое и опять вчетверо. Старуха же, имѣвшая только одну манеру слушать всякій разсказъ,[7] веселый ли онъ былъ или грустный, приняла эту манеру, состоящую въ томъ, чтобы слегка покачивать головой, вздыхать и шептать какія то слова, похожія на молитвы. Гришка же, напротивъ, всякій разсказъ слушалъ такъ, какъ будто только ждалъ случая, чтобъ покатиться со смѣху. Теперь онъ это и сдѣлалъ; какъ только Тихонъ сказалъ свой отвѣтъ становому: «не ты повезёшь, а мы» онъ такъ и фыркнулъ. Тихонъ не оглянулся на него, но ему не показалось нисколько не удивительно, что Гришка смѣется, напротивъ, он даже повѣрилъ, что разсказъ его очень забавенъ.

— Только сейчасъ осмотрѣлъ я еще, значитъ, лошадей съ фонаремъ, ночь темная была, — слышимъ, гремятъ съ горы, съ фонарями, 2 шестерика, 5 четверней и 6 троекъ. Сейчасъ всѣ по номерамъ. Сейчасъ передомъ Васька Скоморохинской нашъ съ Исправникомъ прогремѣлъ. Тройку въ лоскъ укаталъ, ужъ коренной волочется, колокольчикъ оборвалъ. Ужъ Исправникъ не вышелъ изъ телѣги, а кòтомъ выкатился на брюхо. Сейчасъ: «Самовары готовы?» «Готовы». — «Пару на мостъ живо послать» — перила тамъ сгнивши были. Шинтяка живо снарядили съ какимъ-то дорожнымъ. Сейчасъ самъ съ фонарями подкатилъ прямо къ крыльцу. Володька везъ. Ему говорили, чтобы не заѣзжалъ по мосту, лошадей не сдержалъ. Живо подвели нашихъ. Все исправно было. Гляжу, Митька постромку закинулъ промежъ ноги, такъ бы и поставилъ.

— Чтожъ, говорилъ что? — спросилъ старикъ.

— Сейчасъ говоритъ: «Какая станція?» Сейчасъ Исправникъ: «Сирюково, — говоритъ, — Ваше Высокое царское величество». — «А? — представилъ Тихонъ, — А?» — и притомъ такъ чудно выставилъ величественно грудь, что старуха такъ и залилась, какъ будто услыхала самую грустную новость. Гришка засмѣялся, а солдатенокъ маленькій съ полатей уставился на старуху бабку, ожидая, что будетъ дальше.

— Заложили шестерикъ, сѣлъ фолеторомъ нашъ Сенька.

— (То-то бы Гришутку посадить, — вставилъ старикъ, — обмеръ-бы.)

— Такъ бы отзвонилъ, — отвѣчалъ Гришка, показывая всѣ зубы,[8] съ такимъ выраженьемъ, что видно было, онъ не побоялся бы ни съ царемъ ѣхать ни съ отцомъ и съ старшим братомъ разговаривать.

— Сенька сѣлъ, — продолжалъ Тихонъ, пошевеливая пальцами, — свѣтло было, какъ днемъ, фонарей 20 было; тронули — ничего не видать.

— Что жъ, сказалъ что-нибудь? — спросилъ старикъ.

— Только слышалъ: «сейчасъ, — говоритъ, — хорошо, — говоритъ, — прощай». Тутъ смотритель, исправникъ: «Смотри, — говорятъ, — Тихонъ». Чего, думаю, не ваше смотрѣніе, помолился Богу. — Вытягивай, Сенька. Только сначала жутко было. Оглядѣлся мало-мальски — ничего, все равно, что съ работой ѣхать. — Пошелъ! — Думаю, какъ ѣхать, а подъ самую гору приходится, а тутъ еще захлестнули сукины дѣти постромку, какъ есть соскочила, такъ на возжѣ всю дорогу лѣвая бѣжала. Подъ горой исправника задавилъ было совсѣмъ. Онъ слѣзалъ за чѣмъ-то. — «Пошелъ!» покрикиваетъ. Ужъ и ѣхалъ же, противъ часовъ 4 минуты выгадалъ.[9]

Старикъ послѣ каждаго стаканчика нѣсколько разъ требовалъ повторенія этаго разсказа. Помолившись, встали отъ стола. Тихонъ отдалъ 25 р. денегъ и гостинцы.

— Ты меня, батюшка, отпусти, теперь работа самая нужная на станціи, и безпремѣнно велѣли пріѣзжать, — сказалъ онъ.

— А какъ же покосъ? — сказалъ старикъ.

— Чтожъ, работнику хоть 25 р. до Покрова заплатить. Разве я съ тройкой того стою? Я до Покрова постою, такъ, Богъ дастъ, еще тройку соберу, Гришутку возьму.

Старикъ ничего не сказалъ и влѣзъ на палати. Повозившись немного, онъ позвалъ Тихона.

— То-то бы прежде сказалъ. Телятинскій важный малый въ работники назывался, Андрюшка Аксюткинъ. Смирный малый, небывалый. И какъ просила Аксинья. — Чужому, говоритъ, не отдала бы, а ты, кумъ, возьми, Христа ради. Коли ужъ нанялся, такъ не знаю, какъ быть, не двадцать же рублевъ заплатить, — сказалъ старикъ, какъ будто это невозможно было, какъ ни выгодна бы была гоньба на станціи.

Солдатка, слышавшая разговоръ, вмѣшалась.

— Андрюха еще не нанялся, Аксинья на деревнѣ.

— О! — сказалъ старикъ, — поди, покличь.

И тотчасъ же, махая руками, солдатка пошла за нею. Маланька вышла на дворъ, подставила лѣстницу и взлѣзла на сарай; скоро зa ней вышелъ и скрылся Тихонъ. Старуха убирала горшки, старикъ лежалъ на печкѣ, перебирая деньги, привезенныя Тихономъ. Гришка поѣхалъ въ денное и взялъ съ собою маленькаго Сёмку, солдатёнка.

— Аксинья у Илюхиныхъ съ сыномъ наниматься ходила. Она у кума Степана, я ей велѣла приттить, — сказала солдатка, — да старики на проулкѣ собрались, луга дѣлить.

— А Тихонъ гдѣ?

— Нѣтъ его, и Маланьки нѣтъ.

Старикъ помурчалъ немного, но дѣлать было нечего, всталъ, обулся и пошелъ на дворъ. Съ амбара послышалось ему говоръ Маланьи и Тихона, но какъ только онъ подошелъ, говоръ затихъ.

— Богъ съ ними, — подумалъ онъ, — дѣло молодое, пойду самъ.

Потолковавъ съ мужиками о лугахъ, старикъ зашелъ къ куму, поладилъ съ Аксиньей за 17 рублей и привелъ къ себѣ работника. — Къ вечеру старикъ былъ совсѣмъ пьянъ. Тихона тоже цѣлый день не было дома. Народъ гулялъ до поздней ночи на улицѣ. Одна старуха и новый работникъ Андрюшка оставались въ избѣ. Работникъ понравился старухѣ: онъ былъ тихой, худощавый парень.

— Ужъ ты его пожалѣй когда, Афромевна, — говорила его мать, уходя. — Одинъ и есть. Онъ малый смирный и работать не лѣнивъ. Бѣдность только наша...

Афромевна обѣщала пожалѣть и за ужиномъ два раза подложила ему каши. Андрюшка ѣлъ много и все молчалъ. Когда поужинали, и мать ушла, онъ долго молча сидѣлъ на лавкѣ и все смотрѣлъ на бабъ, особенно на Маланью. Маланья два раза согнала его съ мѣста подъ предлогомъ, что ей нужно было достать что-то. И что-то засмѣялась съ солдаткой, глядя на него. Андрей покраснѣлъ и все молчалъ. Когда вернулся старикъ хозяинъ пьяный, онъ засуетился, не зная, куда идти спать. Старуха посовѣтовала ему идти на гумно. Онъ взялъ армякъ и ушелъ. Ввечеру того же дня поставили двухъ прохожихъ солдатъ къ Ермилинымъ.

### [ВАРИАНТЫ НАЧАЛ «ТИХОНА И МАЛАНЬИ»]

#### ** № 1.


Много мнѣ нужно разсказывать про Мисоѣдово, много тамъ было разныхъ исторій, которыя я знаю и которыя стоить описать; теперь начну съ того, что разскажу про Тихона, какъ онъ на станціи стоялъ, а на мѣсто себя на покосъ работника изъ Телятинокъ нанялъ — Андрюшку, и какъ онъ со станціи домой пріѣзжалъ, и какъ съ Маланьей, съ Тихоновой бабой, грѣхъ случился, и какъ Андрюшка самъ отошелъ, и сапоги его пропали, и какъ Тихонъ въ первой разъ свою молодайку поучилъ.

Первый разъ Тихонъ пріѣхалъ на Петровъ день, въ самыя обѣдни. Выѣхалъ онъ чуть зорька занялась — раньше его не отпустили со станціи, — но хоть и невидался онъ съ Николы 6 недѣль съ молодайкой, хоть хотѣлось ему поспѣть къ обѣднѣ, на могилки сходить — онъ не гналъ лошадей, a ѣхалъ шажкомъ, кое гдѣ рысцой подъ изволокъ, такъ что только коренная чуть подъ хомутомъ запотѣла, когда онъ подъѣхалъ къ деревнѣ. За то и похвалили мужики, — въ Мисоѣдово ямщиковъ много, — когда онъ прокатилъ по улицѣ и подъѣхалъ къ своему двору на своей сытой, прибранной тройкѣ, съ заплетеными хвостами и гривами. Весной выѣхалъ, кое какую тройку собралъ, a пріѣхалъ — охотницкая тройка стала. На всякое дѣло Тихонъ былъ мужикъ, хоть молодой, но степенный и акуратный. Такъ всѣ сосѣди и мужики объ немъ понимали.

Кое кто подошли къ нему поговорить въ то время, какъ онъ отворялъ ворота и отпрягалъ, и Тихонъ разсказалъ имъ, что карего онъ промѣнялъ на пѣгаго кореннаго, a лѣвую у цыгана купилъ за три цѣлковыхъ — рѣзать хотѣли, а что саврасинькую у него сколько покупать хотѣли, да онъ за 50 цѣлковыхъ не отдастъ, потому что она дюже для фельдегерской работы хороша, только съ мѣста тронь, такъ навскочь; разсказалъ еще кое что про мисоѣдовскихъ ямщиковъ, которые пріѣхать хотѣли, которые нѣтъ, какъ живутъ; но до этаго намъ дѣла нѣтъ. Тихонъ поговорить былъ охотникъ и говорилъ складно, но все больше разсказывалъ и про себя говорилъ, а про другихъ не спрашивалъ, главное-же то, что говорить онъ говорилъ, a дѣла своего ни на минуту не забывалъ. Какъ онъ вынулъ изъ передка узелокъ, изъ котораго торчали баранки, вошелъ въ избу, поклонился образамъ, отдалъ матери, которая одна оставалась въ избѣ у печи и еще на крыльцѣ вышла навстрѣчу ему, — какъ потомъ вынулъ запоръ, прислонилъ къ углу, такъ чтобъ не упалъ, откинулъ ворота, подъ уздцы провелъ пристяжныхъ, чтобъ не зацѣпили, какъ, заткнувъ <рукавицы и кнутъ за поясъ, сталъ снимать петли постромокъ и захлестывать за шлеи, какъ разсупонилъ, вывелъ, нигдѣ ни стукнулъ, ни дернулъ, какъ будто все намаслено было, такъ и спорилось у него подъ руками, нигдѣ не зацѣпится, не повалится, не соскочитъ, и когда онъ убралъ лошадей подъ навѣсъ, кинулъ имъ сѣнца изъ ящика и, сдвинувъ шляпу напередъ и оттопыривъ далеко большіе пальцы (такая у него привычка была), нескоро, не тихо, поглядывая по сторонамъ, пошелъ въ избу, такъ и казалось, что вотъ ему еще чтóбы схватить да сработать. Но работать было ему нечего>. Онъ снялъ шляпу, повѣсилъ на гвоздь, смахнувъ мѣсто, снялъ армякъ, свернулъ его и въ александрынской рубахѣ, которую еще не видала на немъ мать, сѣлъ на лавку. Партки на немъ были домашніе, материной работы, но еще новые, сапоги были ямскіе, крѣпкіе, съ гвоздями; онъ на дворѣ отеръ ихъ сѣнцомъ и помазалъ дегтемъ. Голова была масляная, и онъ теперь еще пригладилъ ее гребешкомъ, который нашелъ на окошкѣ. Онъ зналъ давно этотъ гребешокъ и мѣсто, на которо[е] его клалъ старикъ. Онъ умылъ руки, оправилъ рукава смявшейся рубахи и сталъ разбирать гостинцы. Для жены былъ ситецъ большими розовыми цвѣтами, для матери платокъ белый съ коемочкой, бубликовъ было три фунта для всѣхъ домашнихъ.


#### * № 2.


Всю ночь напролетъ слышны были пѣсни, крики, говоръ и топотъ на улицѣ. Ужъ пѣтухи пѣли четвертый разъ, ужъ звѣзды[10] только коѣ гдѣ, рѣдкія и яркія, виднѣлись на небѣ, уже за лѣсомъ свѣтлѣе стало, заря занималась и[11] холодная роса опустилась на[12] землю, а еще кое гдѣ слышались шаги, говоръ или пѣсня загулявшихъ для Петрова дня мужика или бабы. Петровъ день веселый лѣтній праздникъ, праздникъ, который служитъ срокомъ при наемкѣ и праздникъ, съ котораго начинается самое спѣшное рабочее время. <Не скоро послѣ Петрова дня придется ночку прогулять мужику или бабѣ, не скоро опять пріѣдутъ изъ работы къ празднику мужья и привезутъ гостинцы и прогостятъ двѣ ночки, не скоро ужъ дождешься цѣлаго дня безъ барщины и своей работы.

Коли бы одинъ молодой народъ былъ въ деревнѣ, пожалуй бы и другой день прогуляли. Съ похмѣлья да съ веселья проспали бы до обѣденъ, опять похмѣляться бы стали, ни лошадей бы въ ночное не погнали, ни косъ не отбили-бы, ни дровъ не накололи бъ, хлѣбушки бы не замѣсили, холсты бы и рубахи забыли, такого бы дѣла надѣлали, что въ мѣсяцъ бы не справили, но на то старые люди живутъ, праздникъ, не праздникъ, а свое дѣло помни.> Не одинъ молодой парень вчера съ вечера стукнулъ послѣдній разъ въ пристѣнокъ, собралъ свои ладышки за пазуху и печально пошелъ отъ ребятъ домой, куда его давно уже строго зоветъ отецъ, оброталъ лошадей, пустилъ жеребятъ и мимо хоровода на прогулкѣ проѣхалъ въ ночное, не останавливаясь пошутить съ заигрывавшими бабами. Поѣхалъ одинъ мимо потемнѣвшихъ ржей, прислушиваясь къ топоту отставшаго стригуна и къ дальнимъ пѣснямъ хоровода, и кричалъ: кояшка, кояшка! кояшка! и прислушивался, какъ чуть слышно изъ за бабъ ржалъ сзади его жеребенокъ, забѣжавшій въ барскіе ржи. Не одна молодайка, не доводивши «борша», вышла изъ хоровода, треснула на послѣдкахъ по спинѣ парня, который хотѣлъ остановить ее и, топая котами и шурша новой паневой, побѣжала черезъ улицу къ свекрови, которая звала ее становить хлѣбушки. <Не все и старые люди умнѣй молодыхъ. Другой молодой своего дѣла не забылъ, а старый еще два дня не опомнится.>[13] Много было пьяныхъ и много грѣха случилось въ этотъ день. Старикъ Лизунъ жену чуть не убилъ досмерти, Ефимъ съ братомъ подрался, Матрюшка съ Настасьи платокъ сорвала, солдатъ Митюшихиныхъ дѣвку осрамилъ, Макарычевъ его оглоблей убилъ. Грѣха и веселья, какъ всегда, много было; но утро пришло, у каждаго было свое дѣло, и каждый взялся за него; вспоминать, да разбирать, <да серчать> — некогда.

<У[14] Ермилиныхъ вчера старикъ крѣпко загулялъ и всю ночь своей старухѣ и невѣсткѣ солдаткѣ спать не давалъ, все бурчалъ, только передъ зарей угомонился. Старикъ рѣдко гулялъ, но>,[15] когда бывалъ пьянъ, то уже никому въ домѣ не давалъ покоя; <начнетъ разсказывать, какъ его обижали, какъ его мучали, и все подноси, все подноси. Вчера же и случай такой вышелъ. Кромѣ того, что праздникъ, въ этотъ день старшій сынъ женатой со станціи пріѣхалъ, деньги привезъ, тутъ же сѣнокосъ въ казенномъ лѣсу наняли и работника въ сосѣдней деревнѣ сговорили. До вечера еще ничего, а какъ запили магарычи съ Телятинскимъ мужикомъ, съ отцомъ, за Андрея (такъ звали работника, котораго онъ нанялъ), и пошелъ причитать. — Хорошо, что еще старшій сынъ Яковъ дома былъ, такъ егo посовѣстился, а то бы еще хуже бабамъ досталось. —>

Самъ старикъ съ старухой спалъ въ избѣ, тутъ же спали два солдата, прохожіе, которыхъ вчера поставили имъ. Солдатка, сестра <старухи>, постелила себѣ въ сѣнцахъ, младшій сынъ[16] Гришутка въ ночное уѣхалъ, а Яковъ съ хозяйкой ночевали на дворѣ въ троичныхъ саняхъ, сбитыхъ съ капыльевъ, которыя стояли подъ навѣсомъ.

Какъ ни замучалась вчера Афромевна съ старикомъ — старымъ людямъ не спится, — она прежде всѣхъ поднялась въ Копыловомъ дворѣ. Потихоньку откинула армякъ, который покрывалъ ихъ вмѣстѣ съ мужемъ, укрыла старика, который пробурчалъ на нее, сотворила молитву, ошарила на печи серничекъ (въ избѣ еще темно было), раскопала золу, вынула синемъ пламенемъ горящую лучину, вышла на дворъ въ сѣнцы, разбудила невѣстку солдатку и, шагая черезъ ноги солдатъ, начала убираться и готовить хлѣбушки, и начался день, заботы о будущемъ днѣ. Скоро ужъ не нужно стало лучины, свѣтъ повалилъ изъ горящей печи, и сквозь закоптѣвшее оконцо свѣтилась заря, солдаты поднялись, одинъ закурилъ трубку въ печи и щипнулъ солдатку; старикъ поднялся <и, сидя на кровати,> покашлялъ, поругалъ старуху зa то, что она его лапти забила подъ лавку, и сталъ вслухъ молиться Богу.

<Только на дворѣ еще спалъ Яковъ съ молодайкой.> Только что послышался лошадиной топотъ и щелканье кнута подъ окнами и старуха хотѣла бѣжать, какъ старикъ[17] ужъ началъ ругаться:

— Заснули, дьяволы бабы, хороводы водить, чтоль, аль не слышите. Я вамъ праздникъ то выбью изъ головы.

Домашніе уже знали, что когда старикъ самъ пьянъ бывалъ, такъ на другой день всѣхъ попрекалъ. <Кто самъ виноватъ, тотъ всегда легко другихъ винитъ.> На дворѣ ужъ было свѣтло, куры ужъ скочили съ насѣсти и хотя еще не очнулись хорошенько, но пѣтухъ ужъ началъ кричать, посторонился отъ солдатки и докричалъ таки свое колѣно. Корова, <которая лежала у воротъ и> лѣниво взмахнувъ хвостомъ, поднялась отъ воротъ, когда солдатка замахнулась на нее вынутымъ запоромъ. Въ саняхъ подъ армякомъ зашевелилось <и молодайка высунула голову въ красномъ платкѣ>. Ворота заскрипѣли, солдатка стала къ сторонѣ, и Гришутка <младшій сынъ Копыла> въѣхалъ на каремъ меринѣ съ четырьмя лошадьми и жеребятами, которые замѣшкались въ воротахъ и испуганной рысью, болтая наѣденными животами, проскочили[18] подъ навѣсы.[19] Лошади и жеребята сытые, глянцовитые и отъ росы мокрые <по колѣны>, калясь зеленой травой, разбрелись по очищенному двору — дни три кончили навозъ; перебирая оттопыренными губами соломинки и сѣнцо, корова замычала, ожидая стада, овцы откликнулись ей, пѣтухъ съ курицами придвинулись къ порогу и уже принялись за дѣло дня, подрагивая ожерельями и отыскивая чего то на голой землѣ. Гришка щелкнулъ посрединѣ двора еще два раза кнутомъ какъ будто для того, чтобы показать всѣмъ, что началось утро, что довольно ему одному не спать, пора и всѣмъ просыпаться. И вдругъ свѣтлѣе стало на дворѣ, виднѣе стала роса на соломѣ и навозѣ, воробьи закопошились подъ застрѣхой, листья зашевелились на ракитѣ изъ за навѣса, небо поголубѣло и изъ подъ кафтана высунулась въ красномъ платкѣ <румяная> голова молодайки <и бѣлая рука изъ подъ заворотившагося рукава рубахи>.[20] Она оправила рукой платокъ на <русые, густые> волосы, потерла рукавомъ глаза и, скинувъ ноги, поднялась. Красавица была баба, чернобровая, румяная, складная. <Какъ двѣ черныя звѣздочки засіяли ея глаза и какъ заря зарумянились щеки.> Она потянулась такъ, что сани затрещали и зѣвнула, <открывъ свои бѣлые мелкіе зубы и такъ и сложила румяныя губы въ такую улыбку, что какъ будто только радость и <счастье> здоровье живутъ на этомъ свѣтѣ>. И какъ будто никогда не спала, вскочила босыми ногами и такъ и закипѣло дѣло; надѣла занавѣску на высокія груди, продѣла въ паневу широкія бедры и крѣпко на крѣпко перетянула кушакомъ <гибкую> спину, что даже грудь выставилась, и такъ, потряхивая паневой, прошла къ колодцу <умыть свои лицо и руки>, что ноги въ спину влипали, какъ говорятъ мужики. Одинъ изъ солдатъ, котораго старикъ Копылъ выгналъ изъ избы за трубку, такъ съ разинутымъ ртомъ и остался, глядя на молодайку, когда она бойко глянула на него со стороны. Только когда она зашла за уголъ, онъ качнулъ головой, плюнулъ рѣшительно.

— Такъ баба! — сказалъ онъ самъ себѣ, — въ Польшѣ такихъ не видалъ. Кабы поручику нашему, да онъ не разстался бы съ ней, — подумалъ солдатъ. И еще подумалъ: — И іорникъ же этотъ поручикъ нашъ! <А баба такъ баба.>

<И не одинъ этотъ солдатъ въ Маланьѣ вкусъ нашелъ. Много, много и очень много другихъ всякихъ и мужиковъ, и дворниковъ, и солдатъ, и офицеровъ, и господъ, и портныхъ, и офень заглядывались на эту бабу. «Кабы да эту бабу да въ холю взять, — говорилъ одинъ изъ господъ, — а то сиволапому мужику досталась». Однако и сиволапый мужикъ въ ней цѣну зналъ, да и всѣ цѣну знали. Для этаго въ университетахъ учиться не нужно. Старикъ Копылъ сосваталъ ее для сына, за родню, отецъ ее человѣкъ хорошій. Своихъ дѣвокъ не было, онъ ее за 20 верстъ въ Соловкахъ взялъ. 105 рублей зa нее отдалъ. Это было 4 года тому назадъ, тогда ей 16 лѣтъ было. Шустрая, черноглазая дѣвочка была и къ работѣ <куда> ловкая была, только <вотъ> жидка старику казалась. И точно, первое время худа была, такъ дѣтенокъ, ничего не смыслила и мужа не любила, боялась его, била, щипала. Только теперь раздобрѣла и мужа любить стала, какъ пріѣдетъ, такъ ужъ не знаетъ, чѣмъ угодить. А все еще гуляла, дѣтей не рожала. Баба молодая, красивая баба, много къ ней всякаго народа подлипало, да только плохого ничего не слышно было. И мужъ что дальше, то больше любилъ бабу, особенно теперь, какъ ка станціи стоялъ. Какъ въ недѣлю разъ заѣдетъ, такъ въ охотки и самъ не знаетъ, какъ порадовать. Когда баба, покачиваясь, но не колыхаясь плечами, пронесла мимо него съ солдаткой ушатъ съ водой, онъ посмотрѣлъ на нее и посмѣялся себѣ въ бороду; весело ему[21] видѣть при дневномъ свѣтѣ и при народѣ свою хозяйку. Какъ будто ночь еще веселѣй показалась.>

Старикъ вышелъ самъ на дворъ, покричалъ на Гришутку, зачѣмъ онъ мерина не распуталъ, тутъ же пришелъ староста, повѣстилъ мужику косить, а бабамъ гресть, и пошла забота. <Кабы глянулъ на нихъ всѣхъ, кто обихода мужицкаго не знаетъ, ничего бы не понялъ, — подумалъ, что ничего не дѣлаютъ, такъ суются, а однако всѣ дѣла, не торопясь, разбирались, каждый зналъ свое дѣло. И сколько тутъ сразу дѣловъ было.> — Бабамъ надо хлѣбы ставить, портки мыть, на барщину сбираться, скотину выгонять, къ сосѣдямъ за гущей сбѣгать, поговор[ит]ь еще съ сосѣдкой, къ другой сосѣдкѣ забѣжать мертваго младенца посмотрѣть и еще мужа провожать нужно было Маланьѣ. Мужикамъ Тихона справлять въ дорогу, запрягать, на барщин косы сбирать, веревокъ взять въ лавочкѣ, <скотъ>


#### * № 3.


<— Аль свѣтъ? Куды лѣзе? — прогнусилъ сквозь сонъ старикъ Ермилъ, натягивая за плечи армякъ и поворачиваясь на лавкѣ, съ которой только что встала отъ него его хозяйка.—[22] «До вѣтру пойти», отвѣчала старуха, ошаривая рукой печку, чтобы отыскать сернички, которые она сама вчерась наколола изъ сухой лучины и намокала въ сѣру. Ермилъ пробурчалъ что-то и замолкъ, а Осиповна нашла <таки> серничекъ, раскопала вчерашнюю золу въ печи, и дождавшись, чтобы синее пламя покраснѣло и охватило сухое дерево, зажгла лучинку и стала убираться.

— Эки бабы, эки бабы! — ворчала старуха, сбирая со стола невымытыя чашки, горшки и снимая съ лавокъ разбросанныя платья, сапоги, коты, кушаки, — нѣтъ чтобъ прибрать, нѣтъ чтобъ прибрать... Вишь дѣвка, какъ сняла, такъ и бросила, — говорила она, поднимая и складывая праздничную красную паневу, обшитую галуномъ.

Однако старуха не разбудила дѣвку, которая, раскидавшись навзничь въ чистой, праздничной рубахѣ, лежала на лавкѣ. Напротивъ, она мимоходомъ поправила ей подушку подъ голову и неслышно, не останавливаясь, убирала за бабами и не будила никого. Вчера былъ Петровъ день. Извѣстно, праздничное дѣло. Люди молодые, завалятся, спятъ, особенно съ мужьями <блохи не чуютъ,> дополденъ проспятъ. «А я вотъ до пѣтуховъ своего старика ублаготворяла — хмѣленъ дюже былъ — а вотъ до зорьки вскочила, ни въ одномъ глазѣ сна нѣтъ», думала старуха, доставъ кадушку и собираясь мѣсить хлѣбы.>


#### * № 4.


Наканунѣ былъ Петровъ день, народъ гулялъ. Самъ старикъ Ермилъ былъ выпимши, что съ нимъ рѣдко случалось. Еще было темно въ избѣ, когда поднялась старуха, его хозяйка. Съ вечера она ублаготворяла старика почти до пѣтуховъ, а утромъ поднялась, что еще изъ ночнаго не пріѣзжали. —

Шелепиныхъ богатый дворъ въ деревнѣ Хабаловкѣ, не первый дворъ, а живутъ исправно: одинъ сынъ на станціи, старшій братъ хозяйствуетъ, другой на почтѣ съ тройкой.

Далеко за полночь, передъ свѣтомъ затихли на улицѣ пѣсни и прошли по домамъ загулявшіе для Петрова дня мужики и бабы.


## Комментарий А. С. Петровского

### ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ «ТИХОНА И МАЛАНЬИ».


Рассказ «Тихон и Маланья» и по сюжету и по действующим лицам неотделим от «Идиллии», являясь по существу лишь началом новой, более пространной редакции ее. Из этой новой редакции написана только первая вступительная глава, содержащая картину деревенской жизни в праздник, приезд Маланьина мужа, Тихона, со станции в деревню на побывку в Петров день и характеристика действующих лиц; в самом конце ее вводится новое лицо — знакомый нам по «Идиллии» работник Андрюшка, здесь только еле намеченный. В конце рукописи стоит цыфра «2» — приступ ко второй главе, оставшейся ненаписанной, в которой—по аналогии с «Идиллией» — можно было ждать дальнейшего развития отношений с Андрюшкой, появления гуртовщика и развязки рассказа.

Возможно, что большинство дневниковых записей, приведенных нами в истории писания «Идиллии», относятся к работе над «Тихоном и Маланьей». Исключение — запись 28 октября 1860 г., которая не может относиться к рассказу «Тихон и Маланья», как не имевшему еще в своих первоначальных черновых набросках деления на главы. Рисунок пером в конце рук. № 4, похожий на изображение Н. П. Охотницкой, намекает, может быть, на то, что этот вариант был написан в Ясной поляне.

Деление на главы намечается только в последнем, наиболее законченном варианте (рук. № 4). Этот вариант, обрывающийся на первой главе, написан после 23 сентября 1862 г., дня женитьбы Толстого на Софье Андреевне Берс и вряд ли мог быть написан позднее декабря 1862 г. В истории писания «Идиллии» мы упоминали, что прототипом Маланьи послужила яснополянская крестьянка Аксинья Аниканова, предмет очень сильного увлечения Льва Николаевича; длительная связь с ней была оборвана только перед женитьбой. С. А. Толстая, как известно из ее дневника, знала об этом увлечении и об этой связи. «Через несколько месяцев после свадьбы, — пишет один из биографов Толстого,[23] — эта женщина вместе с другой крестьянкой была прислана в барский дом мыть полы. Софье Андреевне ее показали. Мучительная ревность поднялась в жене Льва Николаевича, она вспомнила записи его дневника и долгое время не могла освободиться от этого тяжелого чувства». Встреча эта и вызванный ею взрыв ревности произошли, вероятно, в первой половине декабря 1862 г.,[24] он-то и оборвал, как мы можем догадываться, дальнейшую работу над рассказом о Маланье. Много лет спустя, в 1889 г. Толстой возвращается к той же героине в рассказе «Дьявол», но пишет его втайне от жены, которая случайно нашла и прочла его только в 1909 г. В первые годы женитьбы такое писанье втайне было невозможно.

Если, таким образом, верно наше предположение о датировке последнего варианта «Тихона и Маланьи» последней четвертью 1862 г., то первые четыре варианта мы считали бы наиболее правильным придвинуть ближе к «Идиллии» и отнести таким образом к концу 1860 — началу 1861 г. За это говорит и тожество бумаги, на которой написаны все черновики как «Идиллии», так и «Тихона и Маланьи». Вариант № 1 (рук. № 3) представляет собой начало предпоследней редакции рассказа, отброшенное Толстым. Варианты №№ 2—4 (рук. № 1—2) являются, повидимому, наиболее ранними, в них Толстой упорно все снова и снова нащупывает приступы к рассказу и всякий раз отбрасывает их, как неудовлетворяющие его. Для суждения о последовательности их у нас нет точных данных. Ноябрь 1860 г. — декабрь 1862 г. — вот предельные даты, между которыми укладывается начало и конец писания «Тихона и Маланьи».

Впоследствии Толстой никогда больше не возвращался к этому рассказу. Д. П. Маковицкий рассказывает в своих неопубликованных еще Записках, что 28 октября 1906 г., выбирая из своих старых неизданных произведений что-либо для чтения на благотворительном вечере в Туле, Лев Николаевич перечитал и этот рассказ. «Удивительно, что я это написал, — сказал он. — Как я тогда размазывал на нескольких страницах то, что можно было сказать в двух словах. Приятно было читать. Там видна моя любовь и хорошее отношение к народу». Однако он не согласился дать этот рассказ для вечера: «так наивен, многословен».[25]

Рассказ «Тихон и Маланья» (рук. № 4) был напечатан впервые только после смерти Толстого, по невполне исправной копии, во II томе «Посмертных художественных произведений Льва Николаевича Толстого», под ред. В. Г. Черткова. Изд. А. Л. Толстой. М. 1911. стр. 139—152; вариант № 1 (рук. № 3) напечатан там же, стр. 241—246. Варианты №№ 2—4 (рук. № 1—2) вообще не были напечатаны. По подлинным рукописям рассказ, со всеми вариантами, печатается впервые в настоящем издании. Из рукописи № 3 печатаем лишь начало текста, кончая словами: «бубликовъ было три фунта для всѣхъ домашнихъ», т. к. остальной текст этой рукописи был включен целиком с поправками в текст рукописи № 4.


### ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ «ТИХОНА И МАЛАНЬИ».


В архиве Толстого в Всесоюзной библиотеке имени В. И. Ленина хранятся четыре черновыхъ рукописи рассказа «Тихон и Маланья».

1. (Папка VI. 40, 1.) Автограф Толстого. Четыре ненумерованных листа, вырванных из этой же тетради, на листах которой написаны черновики «Идиллии». Исписаны с обеих сторон черными, слегка порыжевшими чернилами, с многочисленными поправками и перечеркиваниями. Без заглавия.

Л. I начало: «Всю ночь напролетъ слышны были пѣсни, крики, говоръ и топотъ на улицѣ».

Л. 4 recto конец: «Мужикамъ <Якова> Тихо[на] справлять въ дорогу, запрягать, на барщину косы сбирать, веревокъ взять въ лавочкѣ, <скотъ>».

2. (Папка VI. 40, 2.) Автограф Толстого. Один лист из той же тетрадки, исписанный с обеих сторон. Без заглавия. На обороте, после текста, рисунок пером — женская голова в чепчике, очень напоминающая изображение пером Натальи Петровны Охотницкой в письме Толстого к гр. М. Н. и В. П. Толcтым от 29 июня 1856 г., опубликованном В. И. Срезневским в сборнике «Толстой. 1850—1860. Материалы и статьи», Ленинград, 1927, стр. 14.

Начало: «Аль свѣтъ? Куды лѣзе? — <сказалъ> прогнусилъ сквозь сонъ старикъ Ермилъ».

Конец: «Далеко за полночь, передъ свѣтомъ затихли <въ деревнѣ> на улицѣ пѣсни и прошли по домамъ загулявшіе для Петрова дня мужики и бабы».

3. (Папка VI. 40, 3.) Автограф Толстого. Тетрадка в 10 листов белой, пожелтевшей от времени бумаги, без клейм и водяных знаков, форматом в 4°. Листы были вырваны из тетради с пробитыми по левому краю вверху и внизу двумя круглыми дырками и сшиты посредством продетого через верхнюю дырку шнурка. В позднейшей обложке, на которой рукой С. А. Толстой написано: «Тихонъ и Маланья. 2-ой вариантъ. Черновая». Листы не нумерованы, исписаны черными, слегка порыжевшими чернилами с обеих сторон, кроме л. 10, который на обороте остался белым; с л. 8 стрк. 6, со слов: «Сейчасъ подскакалъ фельдегерь...» — другими, более рыжими чернилами. Кое-где поправки карандашом неизвестной рукой, касающиеся исключительно орфографии и знаков препинания. Безъ заглавия. Рукопись не датирована. Относится — так же, как и рукописи № 3 и 4 — к 1861—62 гг.

Л. 1 начало: «Много мнѣ нужно разсказать про Мисоѣдово».

Л. 10 recto конец: «Богъ съ ними! — подумалъ онъ, — дѣло молодое, пойду одинъ».

4. (Папка VI, 40, 4.) Тетрадка в 22 листа белой писчей бумаги, форматом в 4°, вырванных из той же тетради. Листы с пробитыми по левому краю двумя круглыми дырками сшиты посредством продетого через верхнюю дырку шнурка. 19 листов исписаны с обеих сторон (кроме л. 19, оставшегося на обороте белым) черными, почти не выцветшими чернилами. Лл. 20—22 остались белыми. Рукопись в белой обложке, на которой рукой С. А. Толстой написано: «Тихонъ и Маланья. Изъ деревенского быта. Гр. Л. Н. Толстого (переписано)». Листы нумерованы, от 1 до 19, рукою С. А. Толстой. Лл. 1—2 и первые три строки л. 3 писаны рукою Л. Н. Толстого, далее — на лл. 3—18 об. следует копия текста рукописи № 1 от слов: «Спасибо, Тишенька» и до конца, написанная в большей своей части рукой С. А. Толстой и в двух местах — всего 22 строки — рукой Толстого. Копия писалась под диктовку, как явствует из пометы С. А. Толстой — «диктовано». Поэтому в ней есть второстепенные отступления от текста автографа. Копия исправлена рукой Толстого. Вслед за текстом копии — продолжение текста рассказа рукой Толстого на лл. 18 об. и 19. Рукопись не датирована. По соображениям, изложенным в „Истории писания «Тихона и Маланьи»“, относится к концу 1862 г.

Л. I начало вверху, посреди строки: «Тихонъ и Маланья», далее с новой строки: «Въ деревнѣ было пусто и празднично».

Л. 19 recto конец: «Ввечеру того же дня поставили двухъ прохожихъ солдатъ къ Ермилинымъ», и далее посреди новой строки, цыфра «2».


## ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕДЬМОМУ ТОМУ.

В настоящий том входят произведения 1856—1869 гг.

Кроме рассказа «Поликушка», печатаемого по тексту «Русского вестника», в этот том включены варианты к этому рассказу, извлеченные из черновых рукописей Толстого, а также шесть произведений, опубликованных после его смерти: «Тихон и Маланья», «Идиллия», «Сон», «Оазис», «Зараженное семейство» и «Комедия в 3-х действиях».

Впервые печатаются следующие наброски и рассказы художественного содержания в большинстве Толстым не озаглавленные. «Отрывки рассказов из деревенской жизни», «Рождественская елка», «Анекдот о застенчивом молодом человеке», «Степан Семенович», «Убийца жены» и четыре драматических отрывка: «Дворянское семейство», «Практический человек», «Дядюшкино благословение» и «Свободная любовь».

Группу отрывков философского содержания, впервые публикуемых, составляют: «О характере мышления в молодости и старости», «О насилии», «О религии» и «Философский отрывок».

В число впервые печатаемых отрывков публицистического содержания входят: «Заметка о Тульской полиции» и «О браке и призвании женщины».

В текстологических работах настоящего тома деятельное участие принимала А. И. Толстая-Попова.

Н. М. Мендельсон.

A. C. Петровский.

В. Ф. Саводник.


## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ.


Тексты произведений, печатавшихся при жизни Л. Н. Толстого, печатаются по новой орфографии, но с сохранением больших букв, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и с воспроизведением начертаний до-Гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Л. Н. Толстого и лиц его круга (брычка, цаловать).

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Л. Н. Толстого (произведения неотделанные, незаконченные, только начатые, а также черновые тексты опубликованных произведений, соблюдаются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания Толстым одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого»).

Слова, пропущенные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках, без всякой оговорки.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах, поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

На месте слов, неудобных в печати, ставится в двойных прямых скобках цыфра, обозначающая число пропущенных редактором слов: [[1]].

Неполно написанные конечные буквы (как, например, крючок вниз, вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. н. «абревиатуры») типа «к-ый», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» и т. п., лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова в процессе беглого письма, для экономии времени, писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, печатаются один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

На месте не поддающихся прочтению слов ставится [1 неразобр.] или [2 неразобр.], и т. д., где цыфры обозначают число неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи печатается (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительно по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сносках, а в самом тексте и ставятся в ломаных < > скобках; однако в некоторых случаях допускается воспроизведение и отдельных зачеркнутых слов в ломаных скобках в тексте, а не в сноске.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое печатается курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного употребления); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Пометы *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что произведение печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и **** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.


## Иллюстрации


Фототипия с фотографического портрета Толстого 1862 г. (размер подлинника) между XII и 1 стр. стр.

# Примечания

1

Зачеркнуто: Все ему это мило было, потому что все это напоминало ему Маланью, его хозяйку.

2

Зачеркнуто в ркп. II: и какъ будто что-то вспомнилъ, пошелъ въ избу <онъ посмотрѣлъ еще въ улицу>, взялъ свой кафтанъ, женину синюю поддевку и вышелъ на дворъ.

3

Зачеркнуто в ркп. II: Тихонъ вышелъ на дворъ, досталъ сѣнца отъ лошадей, посмотрѣлъ было въ сани, но ему не понравилось, и влѣзъ на амбаръ. На амбарѣ онъ постелилъ свой кафтанъ на сѣно и, чему то посмѣиваясь, слѣзъ опять и вышелъ за ворота.

4

Зачеркнуто в ркп. II: <Весело смотрѣть на <праздничный> народъ, когда онъ въ праздникъ идетъ изъ церкви, да еще веселѣй, как знаешь этотъ народъ, какъ всякаго знаешь и что къ чему знаешь. Вотъ> Ермилины бабы щеголихи идутъ и къ другимъ не пристаютъ, не отъ того, что у нихъ платки и сарафаны лучше всѣхъ, но оттого что самъ старикъ Ермила, свекоръ, идетъ той стороной и посматриваетъ на нихъ. Бѣда, коли увидитъ, что онѣ съ ребятами играть станутъ или что. Мальчишки стороной идутъ, подальше обходятъ Ермила и смѣются надъ его брюхомъ.

5

Зачеркнуто в ркп. I: она послѣ родовъ въ первый разъ въ церкви была и ребенка причащала. Вонъ солдатъ замчной в новой шинели идетъ, ужъ пьянъ, гдѣ то набрался, къ бабамъ подлипаетъ.

6

Зачеркнуто в ркп. II: и на мѣстѣ ей не стоялось. Она сбѣжала на дворъ, поздоровалась съ мужемъ, но Тихонъ показывалъ отцу новокупленную лошадь, и Маланья не посмѣла говорить, она опять побѣжала въ избу.

7

В подлиннике, по описке, вместо: разсказъ написано: разъ.

8

В ркп. II: — Такъ-бы дарданкнулъ, — отвѣчалъ Гришка, показывая всѣ зубы. Что онъ разумѣлъ подъ дарданкнулъ неизвѣстно, но очевидно было —

9

Зачеркнуто в ркп. II: Мишенскаго смотрителя же угостилъ за то, давно на него золъ былъ. Подбѣжалъ ко мнѣ: «что, — говоритъ, — гонять?» А я какъ будто не слышу, отпрягаю, да какъ свисну будто по коренной, да по немъ. — Всѣ лопнули со смѣху.

10

Зачеркнуто: стали изчезать, рѣдѣть

11

Зачеркнуто: свѣжая, какъ будто густая

12

Зачеркнуто: крыши, пыль и листья подорожной травы.

13

Зачеркнуто: Праздничное дѣло — и веселья и грѣха много. Случилось много событій въ этотъ день, но ли

14

Зачеркнуто: Копыловыхъ

15

Зачеркнуто: зато какъ загуляетъ, то бѣда — всѣхъ замучаетъ.

16

Зачеркнуто: Поликашка.

17

Зачеркнуто: послалъ невѣстку отворить ворота и разбудить Якова. На дворѣ ужъ

18

Зачеркнуто: въ глубь двора.

19

От начала абзаца и до слов: лошади, поперек текста написано: Вышла на дворъ осмотрѣла

20

Зачеркнуто: Хотѣлось бы ей еще поспать, да ночи днемъ не будетъ, а днемъ не спятъ. Надо подниматься. Да и весело ей отъ чего [то] на душѣ было. Она <живо> разомъ вскочила, оправила сбившійся платокъ, надѣла паневу, занавѣску и подпоясалась и не пошла, a побѣжала босыми ногами къ колодцу умыться.

21

Зачеркнуто: вспомнить было, что это его жена и что онъ съ ней спалъ. —

22

Зачеркнуто: «Изъ ночнаго народъ ѣдетъ, должно скоро свѣтъ»,

23

В. Жданов, «Любовь в жизни Льва Толстого». Кн. I, М. 1928, стр. 78. Этот эпизод описан С. А. Толстой в ее неопубликованной автобиографии «Моя жизнь» ч. II, глава, Мария Герасимовна и Воейков».

24

Ср. «Дневники Софии Андреевны Толстой 1860—1891». М. 1928, стр. 58. Запись от 16 декабря 1862 г.

25

H. Н. Гусев, «Толстой в расцвете художественного гения». М. 1928, стр. 281.