# Письма. 1858 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1858


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.


ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

## ПИСЬМА. 1858

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

### 1858

#### 102. В. П. Боткину.

1858 г. Января 4. Москва.


Благодарствуйте за длинное и славное письмо ваше, дорогой Василий Петрович. Отчего вы не прислали и не пришлете мне прежние письма ваши, которые вернулись?[1] Мне серьезно полезны ваши письма. Как я подумаю, что вы так серьезно смотрите на мое писанье, так я и сам оперяюсь. — У нас, т. е. в Русском обществе, происходит небывалой кавардак, поднятый вопросом эмансипации. — Политическая жизнь вдруг неожиданно обхватила собой всех. Как бы мало кто ни был приготовлен к этой жизни, всякой чувствует необходимость деятельности. И что говорят и что делают, страшно и гадко становится. До сих пор обозначилось резко одно: дворянство почуяло, что у него не было других прерогатив, как крепостное право, и озлобленно ухватилось за него. — Противников освобожденья 90 на 100, а в этих 90 есть различные люди. Одни потерянные и озлобленные, не знающие, на что опереться, потому что и народ и правительство отрекаются от них. Другие лицемеры, ненавидящие самую мысль освобождения, но придирающиеся к форме. Третьи самолюбцы проэктеры. Эти самые гадкие. Эти никак не хотят понять,[2] что они известного рода граждане, имеющие право и обязанности ни большие, ни меньшие, чем другие. — Они хотят или ничего не делать, или делать по своему и всю Россию повернуть по своему прилаженному, узенькому деспотическому проэкту. Четвертые и самое большое число, это упорные и покорные. Они говорят: сами обсуждать дело мы не хотим и не будем. Ежели хотят, то пускай отнимут всё, или всё оставят в старом положеньи. Есть еще аристократы на манер Аглецких. Есть Западники, есть Славянофилы. А людей, которые бы просто силой добра притягивали бы к себе и примиряли людей в добре, таких нету.[3] Изящной литературе, положительно, нет места теперь для публики. Но не думайте, чтобы это мешало мне любить ее теперь больше, чем когда нибудь. — Я устал от толков, споров, речей и т. д. В доказательство того при сем препровождаю следующую штуку, о которой желаю знать ваше мнение. Я имел дерзость считать это отдельным и конченным произведением, хотя и не имею дерзости печатать.[4] —

«Я во сне говорил всё то, что было в моей душе и чего я не знал прежде. Мысли мои были ясны и смелы и сами собой облекались вдохновенным словом. Звук моего голоса был прекрасен. Я удивлялся тому, что говорил, и радовался, слушая звуки своего голоса. — Я один стоял на5 колеблющемся возвышении. Вокруг меня[6] жались незнакомые мне братья. Вблизи я различал лица, вдали, как зыблющееся море, без конца виднелись головы. — Когда я говорил, по толпе, как ветер по листьям, пробегал трепет восторга; когда я замолкал, толпа, отдыхая, как один человек, тяжело переводила дыханье. — Я чувствовал на себе глаза миллионов людей, и сила этих глаз давила меня и радовала. Они двигали мною, так же как и я двигал ими.[7] — Восторг, горевший во мне, давал мне власть над безумной толпой, и8 власть эта, казалось мне, не имела пределов.[9] — Далекой чуть слышный голос внутренно шептал мне «страшно!»,[10] но быстрота движенья заглушала голос и влекла меня дальше. Болезненный поток мысли казалось не мог истощиться. Я весь отдавался потоку[11], и белое возвышение, на котором я стоял, колеблясь, поднималось[12] выше и выше. — Но,[13] кроме сковывавшей меня силы толпы, я давно уже чуял сзади себя что-то отдельное, неотвязно притягивающее.[14] Вдруг я почувствовал сзади себя чужое счастье и15 принужден был оглянуться.[16] Это была женщина.[17] Без мыслей, без движений, я остановился и смотрел на нее. Мне стало стыдно за то, что я делал. Сжатая толпа не расступалась, но каким-то чудом женщина двигалась медленно и спокойно посередине толпы, не соединяясь с нею. Не помню, была ли эта женщина молода и прекрасна, не помню одежды и цвета волос ее; не знаю, была ли то первая погибшая мечта любви или позднее воспоминание любви матери, знаю только, что в ней было всё, и к ней сладко и больно тянула непреодолимая сила.[18] Она отвернулась. Я смутно видел очертания полуоборотившегося лица и только на мгновение застал на себе ее19 взгляд, выражавший кроткую насмешку и любовное сожаление. — Она не понимала того, что я говорил; но не жалела о том, а жалела обо мне. Она не презирала ни меня, ни толпу, ни восторги наши, она была прелестна и счастлива. Ей никого не нужно было, и от этого-то я чувствовал, что не могу жить без нее..... С ее появлением исчезли и мысли, и толпа, и восторги; но и она не осталась со мною. Осталось одно жгучее, безжалостное воспоминание. Я заплакал во сне, и слезы эти были мне слаще прежних восторгов. Я проснулся и не отрекся от своих слез. В слезах этих и наяву было счастье».[20]

— Ежели Тургенев еще с вами, то прочтите это ему и решите, что это такое, дерзкая ерунда или нет. Но довольно об этом. У меня есть к вам серьезное дело. Что бы вы сказали в теперешнее время, когда политической грязной поток хочет решительно собрать в себя всё и ежели не уничтожить, то загадить искусство, что бы вы сказали о людях, которые бы, веря в самостоятельность и вечность искусства, собрались бы и делом (т. е. самим искусством в слове) и словом (критикой) доказывали бы эту истину и спасали бы вечное независимое от случайного, одностороннего и захватывающего политического влияния? Людьми этими не можем ли быть мы? Т. е. Тургенев, вы, Фет, я и все, кто разделяют и будут разделять наши убеждения. Средство к этому разумеется журнал, сборник, что хотите. Всё, что является и явится чисто художественного, должно быть притянуто в этот журнал. Всё русское и иностранное, являющееся художественное, должно быть обсужено. Цель журнала одна: художественное наслажденье, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило образованный вкус. Журнал знать не хочет ни того, ни другого направленья и потому очевидно еще меньше хочет знать потребностей публики. Журнал не хочет количественного успеха. Он не подделывается под вкус публики, а смело становится учителем публики в деле вкуса, но только вкуса. Ежели бы я стал теперь выводить результаты, которые я предвижу из этого дела, я бы никогда не кончил; да и мне кажется, что для вас это липшее. Вы разделяете это мнение и сами видите лучше меня то, что я буду трудиться доказывать. Ежели так, то, разумеется, никому как вам надо быть редактором. Вы памятник воздвигнете себе нерукотворный. Деньги для издания дадим все — Тургенев, вы, Фет и я и т. д.

Пожалуйста подумайте об этом и ответьте решительно.[21]

Кавказской роман, который вам понравился, я не продолжал.[22] Всё мне казалось не то, я и еще после [1 неразобр.] — 2 раза начинал снова. Для меня, я всегда замечал, самое лучшее время деятельности от Генваря до весны, и теперь работается; но что выйдет, не знаю. На жизнь свою в Москве я не могу жаловаться. Хорошие люди есть, как и везде. Дома приятно, ежели бы только не нездоровье сестры. Она целую зиму страдает. Хорошая музыка даже есть, и теперь окончательно устраивается музыкальное общество под руководством Мортье.[23]

В Петербурге я не был и не хочется, Григорович был здесь. Написал недурную повесть[24] и сбирается на днях в Рим.[25] Милый Фет был болен и теперь еще не совсем поправился. Какой он капризный и злой, когда болен, и какая славная женщина ваша сестра М[ария] П[етровна].[26]

Был здесь обед в купеческом клубе,[27] устроенный Кавелиным,[28] по случаю эманципации. Были речи Каткова,[29] Станкевича,[30] Погодина,[31] Кавелина, Павлова,[32] Бабста[33] и Кокырева.[34] Только Павлова и Бабста речи были замечательны.[35] Обед этот произвел озлобление во всей публике дворянской. Славянофилы не хотели участвовать в обеде. Да что я пишу это вам vanitas vanitatum,[36] вроде звезд и чинов. Человек везде человек, т. е. слаб. Нечто мученики, только одни мученики непосредственно действовали для добра. Т. е. делали то самое добро, которое хотели делать. А эти все деятели — рабы самих себя и событий. Хотят звезды или славы, а выходит государственная польза, а государственная польза выходит зло для всего человечества. А хотят государственной пользы, выходит кому нибудь звезда и на ней останавливается. Glaubst zu schieben und wirst geschoben.[37] Вот ЧТО обидно в этой деятельности. И коли понял этот закон, хорошенько всем существом понял, то такая деятельность уже становится невозможна. То ли дело срубить лес, построить дом и т. д. —

Одна[ко] прощайте, обнимаю вас изо всех сил, равно и Тургенева. — Адрес мой: на Пятницкой в д. Варгина.

4 Января.

Вчера вышла приготовленная и несказанная Кокыревым речь.[38] Оболенской[39] послал ее в Рим. Вы достанете ее там. Куда девалось мое олимпическое спокойствие, когда я прочел эту речь? Речь эта всем нравится. Куда мы идем? это ужасно. Я убеждаюсь, что у нас нет не только ни одного таланта, но ни одного ума. Люди, стоящие теперь впереди и на виду, это идиоты и нечестные люди. Надо вам знать, что эта речь есть единственное допущенное цензурой толкование рескрипта и циркуляра. В Москве я знаю только одного брата Николая, который возмущен этой речью. —


Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 53—59. Письмо является ответом на письмо В. П. Боткина от 22 ноября/4 декабря 1857 г. из Рима (см. ТПТ, 4, стр. 46—52).


1 Два письма Боткина к Толстому, отправленные в Зинциг на имя Тургенева и не полученные Толстым.

2 В автографе: не понять.

3 Речь идет о реакции разных кругов дворянства на рескрипты Александра II от 20 ноября 1857 г. на имя гродненского, минского и ковенского генерал-губернаторов и от 7 декабря 1857 г. на имя петербургского генерал-губернатора. Рескрипты эти впервые поставили официально вопрос о предстоящей крестьянской реформе. См. т. 47, стр. 516, прим. 2383.

4 Приводимый здесь текст представляет собою одну из редакций произведения Толстого, носящего в других редакциях название «Сон» (напечатан в т. 7 настоящего издания). Рукописей этого произведения, нам известных, считая и ту, которая вошла в письмо к Боткину, сохранилось четыре. Печатаемый здесь текст надо считать второй редакцией. Стимулом к этому замыслу послужил сон, рассказанный Толстому братом H. Н. Толстым. См. об этом записи в Дневнике под 24 ноября и 31 декабря 1857 г. (т. 47, стр. 164 и 166), а также прим. 2362, стр. 514.

5 Зачеркнуто: белом

6 Зачеркнуто: (снилось мне)

7 Зачеркнуто: Безумный

8 Зачеркнуто: и я упивался своим безумием

9 Зачеркнуто: и белое возвышение, на котором я стоял, колеблясь поднималось всё выше и выше

10 Зачеркнуто: страшно

11 Зачеркнуто: и неслышно

12 В автографе описка: поднимался

13 Зачеркнуто: среди

14 Зачеркнуто: меня к себе

15 Зачеркнуто: <оглян> увидал женщину

16 В автографе описка: оглянулся

17 Зачеркнуто: мне стало стыдно за себя

18 Зачеркнуто: прелести

19 Зачеркнуто: спокойный чарующий

20 Абзац редактора.

21 В ответ на это письмо Тургенев писал Толстому 17/29 января 1858 г. (ТТП, стр, 43—45 и 48—50). Об этом же плане журнала Толстой говорил и с А. В. Дружининым во время своего свидания в Петербурге (12 марта). 15 апреля Дружинин писал о возможности взять в аренду «Библиотеку для чтения» (письмо неопубликовано). Издание художественного журнала не осуществилось, и Толстой, начиная с 60-х гг., постепенно превратился из апологета «чистого искусства» в решительного его врага и в дальнейшей своей деятельности до самого конца жизни резко и горячо обличал классовую, буржуазную сущность эстетской теории «чистого искусства».

22 Повесть Толстого «Казаки».

23 Толстой, страстный поклонник музыки, когда находился в столицах, всегда искал случая присутствовать на концертах. Он посещал частные концерты, устраивавшиеся в Москве А. В. Киреевой (см. т. 47, прим. 2380, стр. 515—516). Но, так как публичных исполнений музыкальных произведений тогда в Москве не было, он решил проявить инициативу в этом направлении. См. Проект устройства в Москве музыкального общества, № 278.

24 Повесть Григоровича «Кошка и мышка» напечатана в декабрьской книжке «Современника».

25 За границу Григорович на этот раз не поехал, а в августе 1858 г. отправился по поручению Морского министерства на корабле «Ретвизан» в путешествие кругом Европы, описав его в ряде очерков, печатавшихся в «Морском сборнике», а затем вышедших отдельной книгой под заглавием «Корабль Ретвизан».

26 Мария Петровна Фет. Далее абзац редактора.

27 Этот обед был задуман К. Д. Кавелиным по поводу опубликования рескрипта Александра II от 20 ноября 1857 г. «в духе примирения и соединения всех литературных партий». См. об этом т. 47, стр. 520—521, прим. 2444 и 2445.

28 Константин Дмитриевич Кавелин (1818—1885) — умеренно-либеральный историк-юрист и публицист, принадлежавший к правому крылу западников. См. т. 47, прим. 592, стр. 310.

29 Михаил Никифорович Катков.

30 Александр Владимирович Станкевич (1821—1907) — писатель, автор ряда повестей, брат Николая Владимировича Станкевича. В 1860-х гг. был членом Воронежского губернского по крестьянским делам присутствия.

31 Михаил Петрович Погодин (1800—1875) — реакционный историк, славянофил, защитник теории «официальной народности», профессор Московского университета.

32 Николай Филиппович Павлов (1805—1864) — писатель и журналист. См. о нем т. 47, прим. 1063, стр. 364—365.

33 Иван Кондратьевич Бабст (1828—1881) — с 1857 г. профессор политической экономии в Московском университете, буржуазный либерал; впоследствии был директором Лазаревского института восточных языков в Москве. В речи своей он говорил о значении свободного труда, который открывается в будущем для всего народа.

34 Василий Александрович Кокорев (1817—1889) — представитель нарождающегося крупного финансового капитала, откупщик, банковский и железнодорожный деятель. См. т. 47, прим. 619, стр. 315.

В. А. Кокорев, один из главных деятелей по устройству обеда, произнес при самом окончании обеда только несколько слов. Речь, которую он предполагал произнести, была напечатана вслед за описанием обеда в «Современной летописи» («Русский вестник», 1857, декабрьская книга 2, стр. 212 и след.).

35 В Дневнике Толстого от 28 декабря записано: «Речи пошлые все, исключая Павловской» (т. 47, стр. 166). Имеется в виду речь Н. Ф. Павлова. См. т. 47, прим. 2445, стр. 520—521.

36 [суета сует] — изречение из «Екклезиаста» (Библия), приписываемого царю Соломону.

37 [Думаешь подвинуть других, а тебя самого толкают вперед] — афоризм, принадлежащий Гёте, одно из любимых изречений Толстого, поставленное им эпиграфом в его журнале «Ясная Поляна».

38 См. выше прим. 34 и запись в Дневнике Толстого под 2—5 января 1858 г.

39 Юрий Васильевич Оболенский (1826—1886). См. о нем т. 47, прим. 699, стр. 326.

#### 103. Н. А. Некрасову.

1858 г. Января 21. Москва.


Нехорошо это, любезный Николай Алексеич, что вы так себя распустили. Нехорошо для тех, кто вас любит, нехорошо для дела и главное для самих вас. — Ведь и без того скоро умрем и забудемся совсем, так стоит ли того насильственно забываться, да еще без счастья для себя и без пользы и счастья для других. —

Насчет 1-го № доложу вам искренно, что он очень плох.[1] Кавеньяк,[2] политич[еская] и хорошая статья, стоит впереди, так же как в Рус[ском] Вестн[ике]; это-то и производит неприятное впечатление. Совр[еменник] должен и имеет право иметь свои традиции. В стихотворении Фета две ужасные опечатки: О защитите, вместо защитите же и с улыбкой, вместо с усилъем? «Ася» Тургенева, по моему мнению, самая слабая вещь из всего, что он написал.[4] — Островского вещи не читал всей; но знаю, что она слаба в чтении.[5] Политической перец, рассыпанной повсюду и в приложении «Дяди Тома»,[6] нейдет, по моему мнению, Современнику и никогда не сравнится по условиям Моск[овской] цензуры с перцем М[осковских] журналов. Теперь о себе доложу, что я пишу маленькую по количеству листов вещь, весьма странного содержания, которую, может, пришлю вам в конце месяца.[7] Повесть свою спрятал, но придумал еще в ней переделки, которые сообщу вам когда нибудь, когда будем вместе.[8] Кавказской роман всё переделываю в плане и не подвигаюсь.[9]

Скажите, что наш рассчет и дивиденд? Пришлите мне то, что следует, в Москву.

Ежели Григорович не уехал, скажите ему, что я, может быть, поеду скоро за границу и желаю знать, когда он отправляется. Может быть, пришлось бы ехать вместе.

Ежели удастся моя коротенькая поездка в Италию месяца на два, то скоро увижу вас.[10] Так до свиданья, от души жму вам руку и кланяюсь всем общим знакомым.

Ваш Гр. Л. Толстой.

21 Января.

Ежели увидите Давыдова,[11] то скажите ему пожалуйста, что я в последний раз напоминаю ему о высылке мне журналов и с 1-го февраля обращаюсь к другому книгопродавцу; поэтому, чтобы он и заботился больше о высылке мне книг.


Впервые напечатано в АК, стр. 197—198. Письмо является ответом на письмо Некрасова от 19 февраля 1858 г. (см. альманах «Круг», книга шестая, М. 1927, стр. 216—217).


1 Отзыв о январской книжке «Современника» за 1858 г.

2 Статья Н. Г. Чернышевского «Кавеньяк» представляет собою, как пишет Чернышевский во вступительной части статьи, «свод высказываний иностранных газет о государственной деятельности Кавеньяка». В статье подробно разбирается деятельность «чистых республиканцев», пришедших к власти в феврале 1848 г., и та страшная жестокость, с которой они подавили восстание рабочих в июне 1848 г.

Эжен-Луи Кавеньяк (1802—1857) — французский генерал и государственный деятель, руководивший подавлением Французской революции 1848 г.

3 Предсмертное стихотворение Беранже, переведенное А. А. Фетом. См. п. № 96, прим. 5.

4 Рассказ Тургенева «Ася», напечатанный в № 1 «Современника» за 1858 г.

5 «Не сошлись характерами! Картины из московской жизни», напечатано в том же номере «Современника».

6 При этой книжке «Современника» приложен роман Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

7 Речь идет о рассказе Толстого «Три смерти», над которым он работал в январе 1858 г. Рассказ был напечатан в № 1 «Библиотеки для чтения» 1859 г. Подробнее см. т. 5, стр. 300—303.

8 Толстой был занят переработкой повести «Альберт», см. прим. 1 к п. № 95.

9 Речь идет о повести «Казаки».

10 Предполагаемые поездки Толстого и Григоровича за границу не состоялись.

11 Книгопродавец и издатель Алексей Иванович Давыдов.

#### 104. Н. А. Некрасову.

1858 г. Февраля 17. Я. П.


По здравом обсуждении я убедился, любезный Николай Алексеич, что союз наш ни к чорту не годится. Всё, что мы с вами говорили об этом в Пет[ербурге], справедливо было, а теперь явились еще две новые причины. Во-первых, то, что мне хочется печатать в другие журналы; во-вторых, то, что вы мне не присылаете рассчета дивиденда, вот полтора месяца.

Из всего этого я вывел решенье разорвать союз. Рассчеты наши мы сделаем при свидании нынче весной в Петербурге.

Надеюсь, что разрыв общ[его] соглашения не будет иметь влияния на наши личные отношения.[1] С своей стороны, я всегда буду стараться печатать всё лучшее в Соврем[еннике] и на днях же пришлю вам две штуки на выбор, из коих одна есть тот же несчастный всеми забракованный музыкант, от которого я не мог отстать и еще переделал.[2]

Пожалуйста отвечайте мне поскорее в Москву, хотя я теперь в деревне, на днях вернусь в Москву.[3] —

Я забыл имя и отчество и адрес Аничкова,[4] сделайте милость, передайте ему, когда увидите, что я решительного ответа не могу ему дать раньше Марта. Пожалуйста передайте ему это. Это мне очень нужно. —

Затем прощайте, от души жму вам руку и желаю всего лучшего.

Ваш гр. Л. Толстой.

17 Февраля.

Ясная Поляна.


Впервые опубликовано в АК, стр. 198—199.


1 Соглашение было прекращено обращением редакции «Современника» к участникам: Григоровичу, Островскому, Тургеневу и Толстому. Обращение это в печати неизвестно. Толстой отвечал на это обращение 26 февраля 1858 г. См. п. № 105. Письмо Некрасова к Толстому см. в альманахе «Круг», книга шестая, М. 1927, стр. 217—218.

2 Рассказы «Альберт» и «Три смерти».

3 13 февраля Толстой выехал из Москвы в Тулу и Ясную Поляну, а 23 февраля снова вернулся в Москву.

4 Виктор Михайлович Аничков (1830—1877) — профессор Николаевской академии генерального штаба по кафедре военного хозяйства, автор ряда военных книг.

#### 105. Н. А. Некрасову.

1858 г. Февраля 26. Москва.


Нынче получил ваш циркуляр и спешу отвечать. Что я вполне согласен на разрыв союза, вы убедитесь из моего прежнего письма. Что вы поступили совершенно справедливо, в этом тоже нет никакого сомненья. Итогом своего рассчета я вполне доволен, и, ежели можете, пришлите мне поскорее следуемые деньги. К Марту месяцу уже я вам не поспею с новой вещью, а в Марте надеюсь сам вас видеть и прочесть вам. Затем прощайте, любезный Николай Алексеевич. Я боюсь, вследствие того, что мы давно не видались, и эти рассчеты, между нами что-то неладно. —

Я этого очень, очень бы не желал.

Ваш Гр. Л. Толстой.

26 Февраля.


Впервые опубликовано в АК, стр. 199—200. Письмо является ответом на письмо Некрасова от 22 февраля 1858 г. См. прим. 1 к п. № 104.

#### 106. Н. А. Некрасову.

1858 г. Марта 15—17? Петербург.


Да будет по вашему, любезный Николай Алексеевич. Лучший резон есть то, что я вам не раз был обязан. Мне даже совестно, ужасно совестно; но что делать — принцип — драть сколько можно больше за свое писанье.[1] Затем прощайте, пожалуйста поручите коректуры просмотреть повнимательнее.[2]

Ваш Гр. Л. Толстой.


Опубликовано впервые в АК, стр. 203. Датируется предположительно последними днями пребывания Толстого в Петербурге и словами из письма Е. Я. Колбасина к Тургеневу. См. «Тургенев и круг «Современника», «Academia», М.—Л. 1930, стр. 353.


1 Речь идет о гонораре за повесть «Альберт».

2 Корректура «Альберта» была послана Толстому Некрасовым 3 апреля 1858 г. См. письмо Некрасова к Толстому от этого числа в альманахе «Круг», книга шестая, М. 1927, стр. 218—219.

#### 107. М. Н. Каткову.

1858 г. Марта 18. Москва.


18 Марта.

М. Г. Михаил Никифорович!

По поручению М. Е. Салтыкова,[1] спешу доставить вам прилагаемую рукопись. Он очень просит напечатать ее в Марте.[2] В противном случае просит возвратить ее ему в Петербург или мне в Москву, на Пятницкой в доме Варгина. —

С совершенным почтением остаюсь Ваш покорный слуга Гр. Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. Н. Каткова (тетрадь № 21). Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», № 37—38, М. 1939, стр. 191. Месяц и число проставлены на копии, год определяется содержанием.


1 Очевидно, Толстой в Петербурге виделся с Салтыковым (Щедриным), о чем до сих пор сведений не имелось. О взаимоотношениях Толстого с М. Е. Салтыковым см. статью М. М. Чистяковой «Л. Н. Толстой и Салтыков» в № 13—14 «Литературного наследства», 1933.

2 В № 3 «Русского вестника» за 1858 г. появились «Два отрывка из книги об умирающих» Салтыкова.

#### 108. Гр. А. А. Толстой.

1858 г. Марта 24. Москва.


Христос воскрес! милый друг бабушка! Хотя я и не говел, и хотя я с Петербурга всё болен,[1] мне так что-то хорошо на душе, что не могу не поговорить с вами. — Когда у меня в душе беспорядок, я при вас и заочно стыжусь вас, когда же, как теперь, — не слишком дурно, чувствую в себе храбрость смотреть вам прямо в лицо и спешу воспользоваться этим. Мы сейчас с тетинькой говорили о вас. Она мне рассказала ваши слова Машиньке о ее муже. Эти слова тронули глубоко и М[ашеньку], и тетиньку, и меня. Мы даже разнюнились с тетинькой, вспоминая их. Откуда у вас берется эта теплота сердечная, которая другим дает счастье и поднимает их выше? Какой вы счастливый человек, что можете так легко и свободно давать другим счастие. — Затем и пишу вам, что мне завидно и хочется подышать немножко вашим воздухом. Как ни смотришь на себя — всё мечтательный эгоист, который и не может быть ничем другим. Где ее взять — любви и самопожертвования, когда нет в душе ничего, кроме себялюбия и гордости? Как ни подделывайся под самоотвержение, всё та же холодность и рассчет на дне. И выходит еще хуже, чем ежели бы дал полный простор всем своим гадким стремленьям. Вот и теперь пишу вам о себе и готов писать сто листов, как будто это может быть интересно кому-нибудь. Ежели бы мне кто-нибудь написал то об себе, что я пишу вам, мне бы стало гадко, а вам, я знаю, будет жалко, что вот как глуп человек. — Ах! плохо жить нашему брату — младшим. — Не можем мы ни любить, ни быть любимы, а так кружимся, как будто дело делаем, то притворяемся, что любим, то притворяемся, что нас любить можно, — и всё неправда. Мы только на то и годимся, чтобы, глядя на нас, больше бы ценили вас, старших. — Но всё ничего; ежели вы, старшие, будете помогать немного, жить можно. — Не могу сыскать Сна,[2] чтобы прислать вам. Другую же вещицу отдал переписывать и пришлю на днях.[3] — Пожалуйста не покупайте Андерсена,[4] пришлю вам его и еще божественную книгу (dans mon genre),[5] которой, надеюсь, вы останетесь довольны. Ежели вам лень, то не отвечайте мне теперь, я воображу себе ответ — (и всегда отличный), но, пожалуйста, о дальнейших ваших планах известите. Я бы ужасно желал видеть вас до отъезда нашего за границу. А теперь в Петербурге я как-то не воспользовался и сотой долью того бальзама, которым вы меня всегда угащиваете. Затем прощайте, очень кланяйтесь всем вашим и жалейте, презирайте меня, но, пожалуйста, никогда не махайте на меня рукой. Моя амбиция состоит в том, чтобы всю жизнь быть исправляемым и обращаемым вами, но никогда не исправленным и обращенным.


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 94—95, с датой «Март 1858 г.». Год определяется содержанием в записью в Дневнике под 24 марта.


1 Толстой был в Петербурге с 11 по 17 марта 1858 г.

2 О «Сне» см. прим. 4 к п. 102.

3 Подразумевается рассказ Толстого «Три смерти».

4 Ганс-Христиан Андерсен (1805—1875) — датский писатель. Всемирную известность приобрел своими сказками.

В Дневнике Толстого под 1 января 1857 г. отмечено: «Перевел сказочку Андерсена». Известен перевод Толстого сказки Андерсена «Новое платье короля». См. т. 47, стр. 539—540, и т. 37 настоящего издания.

5 [в моем духе]

На это письмо А. А. Толстая ответила 30 марта. См. ТП, стр. 96—98.

#### 109. Б. Н. Чичерину.

1858 г. Апреля 13. Я. П.


Пишу тебе несколько строк, любезный друг, только затем, чтобы сдержать слово. Сейчас едут на почту. Все те мысли, которые я хотел сообщить при нашем прощаньи,[1] разлетелись, оселись, и из них осталось то, что ты, я думаю, знаешь, то, что в последнее время я тебя искренно полюбил и что этим обязан тебе. — Деревня, как природа, еще плоха, холод, сырость, пятна снега и т. д., но как уединение с ранне-весенним воздухом — прелесть. Я с утра до вечера занят делами, которые люблю и которые подвигаются, и так доволен своей участью, что, ежели бы на свете не было бы ни молодости, ни женщин, или воспоминаний не было бы, я бы сказал, что я счастлив. — Однако и без этих двух вещей можно эпикурействовать нашему брату. По твоему это всё ничего, ты свой термометр завесил до того высшего пункта, до которого раз доходила температура жизни, и ниже этого не хочешь его изменений. — Как ни широк твой взгляд в мире действительном, здесь, в душевном, он ужасно узок; а мой термометр попрыгивает себе то вверх, то вниз, и я радуюсь, глядя на него. Прощай, пожалуйста, уведомь меня подробно о своем отъезде, когда и куда первый адрес.

Твой Гр. Л. Толстой.

13 Апреля.

Коршу кланяйся. Славный и редкой он человек, но, подумав хорошенько о нем, я решил, что он не про меня. Мы не можем с ним не быть чужие.[2]


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 15—16. Год определяется записью в Дневнике Толстого под 13 апреля 1858 г.

Борис Николаевич Чичерин (1828—1904) — профессор Московского университета, юрист и философ, публицист, принадлежавший к правому крылу западников, консерватор. В конце 1850-х и в начале 1860-х гг. был в близких, дружественных отношениях с Толстым. Подробнее о нем см. т. 47, стр. 410—411, прим. 1472.


1 Судя по записям в Дневнике, Толстой перед отъездом в Ясную Поляну виделся с Чичериным почти ежедневно; два последние свидания были 7 и 8 апреля. 9 апреля Толстой выехал в Ясную Поляну, а Чичерин в апреле же этого года уехал почти на два года за границу.

2 Об Евгении Федоровиче Корше см. прим. к п. № 116.

Ответ Чичерина от 18 апреля 1858 г. опубликован в сборнике ПТТ, стр. 264—265.

#### 110. Гр. А. А. Толстой.

1858 г. Апреля 14. Я. П.


Бабушка! Весна!

Отлично жить на свете хорошим людям; даже и таким, как я, хорошо бывает. В природе, в воздухе, во всем надежда, будущность и прелестная будущность. —

Иногда ошибаешься и думаешь, что не одну природу ждет будущность счастья, а и тебя тоже; и хорошо бывает. — Я теперь в таком состоянии и с свойственным мне эгоизмом тороплюсь писать вам о предметах только для меня интересных. — Я очень хорошо знаю, когда обсужу здраво, что я — старая, промерзлая, гнилая и еще под соусом свареная картофелина, но весна так действует на меня, что иногда застаю себя в полном разгаре мечтаний о том, что я растение, которое распустится вот только теперь вместе с другими и станет просто, спокойно и радостно рости на свете Божьем. — По этому случаю к этому времени идет такая внутренняя переборка, очищение и порядок, какой никто, не испытавший этого чувства, не может себе представить. Всё старое прочь, все условия света, всю лень, весь эгоизм, все пороки, все запутанные, неясные привязанности, все сожаленья, даже раскаянье, — всё прочь! Дайте место необыкновенному цветку, который надувает почки и выростет вместе с весной! — Грустно вспомнить, сколько раз я тщетно делывал то же самое, как кухарка по субботам, — а всё радуюсь своему обману, и иногда серьезно верю в новый цвет и жду его. —

— Вот уж с неделю, как я в деревне один, и мне хорошо.[1] Счёты за московское житье, за всё сведены, и я квит со всеми, в приходе и в расходе ровно. —

Странное чувство я испытал, уезжая в деревню, в тех же условиях жизни, в каких и приехал. Первое чувство было радостное сознание свободы, возможность сейчас же вылезть из коляски и пойти пешком в Астрахань, или повернуть лошадей и ехать в Париж, или остаться навсегда жить на первой станции. Это чувство славное, и женщины не знают его. Но потом, чем ближе я подъезжал к деревне, тем мне всё грустнее и грустнее становилось мое будущее одиночество. Так что, приехав в деревню, мне показалось, что я вдовец, что недавно жило тут целое семейство, которое я потерял. И действительно, это семейство моего воображения жило там. И какое прелестное семейство! Особенно жалко мне старшего сына! И жена была славная, хотя и странная женщина. Вот, бабушка, научите, что делать с собой, когда воспоминания и мечты вместе составят такой идеал жизни, под которой ничто не подходит, всё становится не то, и не радуешься и не благодаришь Бога за те блага, которые он дал, а в душе вечное недовольство и грусть. Бросить этот идеал — скажете вы. — Нельзя. Этот идеал не выдумка, а самое дорогое, что есть для меня в жизни. Без него я жить не хочу. Помните вы «Мадону» Пушкина?[2] Ваша Мадона висит у меня и радует,[3] а последние стихи мучают.[4] Иногда приходит в голову отслужить по всему панафиду, да тогда уж и других молитв в душе не останется. Прощайте, милая бабушка, не сердитесь на меня за этот вздор, а ответьте умное и пропитанное добротой и христианской мудростью словечко.

Я давно хотел написать вам, что вам удобнее писать по-французски, а мне женская мысль понятнее по-французски.


Впервые полностью опубликовано в ПТ, стр. 98—100, с датой «Апрель 1858 г.». Дата определяется записью в Дневнике Толстого под 14 апреля 1858 г.


1 Толстой приехал в Ясную Поляну из Москвы в ночь на 10 апреля 1858 г.

2 Стихотворение Пушкина «Мадонна» («Не множеством картин старинных мастеров») 1830 г.

3 Сикстинская мадонна в нескольких больших гравюрах висела в кабинете у Толстого.

4 Толстой разумеет последние строки стихотворения Пушкина, обращенные к невесте:

Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.

#### * 111. А. А. Зеленому. Неотправленное.

1858 г. Апреля 16. Я. П.


Милостивый Государь

Александр Алексеевич.

Лесной Комитет решил, что проэкт мой1 невыгоден для казны в денежном отношении потому, что, считая стоимость десятины через 90 лет в 150 р. сер., казна при шестилетнем пользовании землей теряет 9 р. 90 к. на культуру десятины, тогда как при теперешнем порядке она расходует только 6 р. 17к. на десятину; потом доказывается, что на очищенной десятине культуры будут хуже, и, наконец, говорится, что представленные обеспечения были бы недостаточны для покрытия потерь казны при неудачности культур. Не отвечая на эти возражения, которые никогда бы не могли быть сделаны, ежели бы Вам угодно было пригласить меня в Комитет, я только желаю сообщить Вам некоторые выводы, вытекающие из ответа Лесного Комитета.

Казна получает через 90 лет 150 р. сер. с десятины, на которую употреблено 6 р. 17 коп. — Какая же цыфра представляет стоимость этой десятины в продолжение 90 лет? Деньги по существу своему подчиняются везде общему закону процента. Каждая сумма удваивается через 15—17 лет. Через 90 лет какую сумму составляет 6 р. 17 коп. в фондах или акциях? От 400 до 600 руб. сер. В лесах же они дают 150 руб. сер., следовательно от 250 до 450 р. сер. убытка на десятину, кроме расходов, употребленных на содержание корпуса лесничих. — Каким же образом может быть речь о денежном убытке казны при вольном лесонасаждении без платы, когда нормальное положение лесохозяйства казенного есть чистый убыток 400 р. с десятины? Мне скажут, что казна несет эти убытки в видах общей государственной пользы сохранения лесов. Рассмотрим это предложение. В записке своей я говорил, что лесных культур нет и не может быть без очищения земли, и в действительности чистых лесных культур нигде нет, исключая на бумаге. Леса возобновляются только природою, без содействия тех 6 р. 17 к., которые составляют чистый убыток казны на каждую десятину уже не 400, а 600 р. сер. Кроме того, ежели главная цель правительства есть только сохранение лесов, то гораздо удобнее бы было, оценив леса корабельщиками, запретить в них рубки и уничтожить убыточные культуры. Правительство по крайней мере не несло бы убытков с самого капитала, хотя и не получало бы процентов.

Но при теперешнем положении далеко не достигается и общая государственная цель. Старые леса вырубаются, новые не засаждаются, а ежели засаждаются, то с огромным ущербом. Правительство содержит целый корпус лесничих, огромный капитал, находящийся в земле и лесах, приносит убыток, и выхода из этого положения не предвидится никакого. Естественно представляются вопросы, отчего такое положение? Отчего лесной капитал, приносящий равные всякому другому капиталу проценты и во многих местах Германии, где лес дешевле нашего, и у самих нас в вольных руках, отчего этот капитал не приносит разве никакого процента или убыток при культурах, или самый жалкий процент при природном насаждении? Отчего в тех местах, где помещики находят выгодным засаживать поля лесами, казенные леса уменьшаются? и вся земля, находящаяся под лесами, остается без пользы? <На все эти вопросы я отвечаю одним словом: монополия — самая вредная и безнравственная монополия казны, основанная не на знании дела, не на комерческом обороте, а на власти. До тех пор, пока будет существовать эта монополия, до тех пор пока казенные леса не перейдут в руки вольных промышленников, до тех пор лесное хозяйство не пойдет успешно в России. Единственно>2.... промышленник развести лес на десятине тем более, что в этом будет состоять его прямая выгода, особенно когда ему будет запрещено иметь после 6 или 7 лет покосы и поля на лесосеках. — Мне скажут еще, что с общей государственной точки зрения никто не поручится за не истребление всех лесов в России. На это отвечу, что лучшее ручательство в успешном ходе общего дела есть выгода каждого лица в общем деле. — Кроме того, могут быть оставлены ревизоры для наблюдения за откупщиками, которые и без залогов лишатся значительной выгоды при отобрании у них участков. Ежели рассчет мой верен, то я полагаю, что казне было бы весьма выгодно, разочтя тот ежегодный доход, который она получает с известного леса,[3] разложить по десятинно кругом всего и крупного, и мелкого, и срубленного леса и сдать его хоть на 100 лет, за ежегодную плату вольной компании, обязав её при том известными условиями. Кроме целого устава, который может и должен быть написан по этому предмету, главным условием должно быть обязательство со стороны компании не4 пользоваться землей после известного срока по срубке ни как покосами, ни как5 полем. Тогда разведение лучших нужнейших в краю и полезнейших пород леса будет составлять выгоду промышленников. Не говорю о громадных выгодах для целого края, вытекающих из такого порядка, о выгодах финансовых для казны и нравственных для всего государства в упразднении корпуса лесничих. Весьма сожалею, что сам, бывши в Петербурге, не успел изложить подробно всех вытекающих выгод из такого преобразования. — Даже приступить к этому делу я полагаю очень легким и удобным. Написать устав для компании conditio sine qua non,[6] публиковать его и пригласить к торгам на целые засеки, начиная с ближайших, находящихся в более населенных местах.


Дата определяется записью в Дневнике под 17 апреля 1858 г., т. 48. Письмо является ответом на выписку из журнала специального по лесной части комитета от 17 января 1858 г. Судя по тому, что оно не окончено и сохранилось среди бумаг Толстого, оно отправлено не было.

Александр Алексеевич Зеленой (1818—1880) — генерал-адъютант, был в то время товарищем министра государственных имуществ. В 1862— 1872 гг. был министром государственных имуществ.


1 О лесном проекте Толстого см. т. 5, стр. 259.

2 Заключенное в угловые скобки перечеркнуто Толстым крестом. Далее в автографе один лист утерян.

3 Зачеркнуто: разложить его.

4 Зачеркнуто: не производить

5 Зачеркнуто: пастбищем

6 [условие, без которого что-либо не может существовать,]

#### * 112. Д. Я. Колбасину.

1858 г. Апреля конец — мая начало.


Пишу три слова о деле, любезный Дмитрий Яковлевич: 1) Свешников и кой кто из Москов[ских] книгопродавцев хотели взять несколько сот экз[емпляров] с уступкой. Ежели бы вы к таким книгопродавцам написали, может почти все и разошлось бы. — 2) Ежели у вас есть сколько нибудь моих денег, то купите и привезите мне 100 сигар cabanos в 12 р. с. от Фейка на Невск[ом] у Аничкова и мыла Société Hygiénique несколько кусков. —

Ваш Гр. Л. Толстой.

Я вас жду с попутчик[ом].


Датируется пометой Д. Я. Колбасина на письме: «Получ. в мае 1858 года» и содержанием. Толстой отвечает на письмо Колбасина от 21 апреля 1858 г., в котором Колбасин писал, что уезжает из Петербурга в конце мая, а потому им «не мешает объясниться» (относительно продажи «Детства и отрочества»).

#### 113. Гр. А. А. Толстой.

1858 г. Мая 1. Я. П.


Здравствуйте, дорогая бабушка. Благодарю вас за письма, которые я оба получил,[1] и поздравляю с весной. Только, пожалуйста, вы не грустите и не напускайте на себя таких мыслей, какие попадаются в одном из ваших писем. Вам с весной хорошо; у вас в душе всегда весна, так и дышет от вас весною; а вы как будто о чем-то жалеете, чем-то недовольны. Вы, пожалуйста, или ничего мне не говорите об том, что вам грустно, или говорите всё. Ведь я, без всяких шуток, в хорошие минуты (когда не слишком гадок) считаю себя искренним другом вашим, и на этом основании счастлив и горд, когда вы заговорите со мной, как с ровней, которому не всё помогать надо, а который и сам для вас на что-нибудь годится; хоть на то, чтобы молча, с радостью и покорным вниманием слушать. — Как ваше здоровье теперь? И где вы? Неужели в городе? Пришла весна, как ни вертелась, а пришла. Во[о]чью чудеса совершаются. Каждый день новое чудо. Был сухой сук — вдруг в листьях. Бог знает откуда-то снизу, из под земли лезут зеленые штуки — желтые, синие. Какие-то животные, как угорелые, из куста в куст летают и зачем-то свистят изо всех сил, и как отлично. Даже в эту минуту под самым окном два соловья валяют. Я делаю с ними опыты, и можете представить, что мне удается призывать их под окно сикстами на фортепьяно.[2] Я нечаянно открыл это. На днях я, по своему обычаю, тапотировал[3] сонаты Гайдна[4] и там сиксты. Вдруг слышу на дворе и в тетинькиной комнате (у нее кинарейка) свист, писк, трели под мои сиксты. Я перестал, и они перестали. Я начал, и они начали (два соловья и кинарейка). Я часа три провел за этим занятием, а балкон открыт, ночь теплая, лягушки свое дело делают, караульщик свое — отлично.[5] Уж вы меня простите, ежели письмо это будет диковато. Я, должен признаться, угорел немножко от весны и в одиночестве. Желаю вам того же от души. Бывают минуты счастия сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья.

И ринься бодрый, самовластный

В сей животворный океан.[6]

Тютчева «Весна», которую я всегда забываю зимой и весной невольно твержу от строчки до строчки.

Вчера я ездил в лес, который я купил и рублю, и там на березах распустились листья и соловьи живут, и знать не хотят, что они теперь не казенные, а мои, и что их срубят. Срубят, — а они опять вырастут, и знать никого не хотят. Не знаю, как передать это чувство, — совестно становится за свое человеческое достоинство и за произвол, которым так кичимся, — произвол проводить воображаемые черты и не иметь права изменить ни одной песчинки ни в чем — даже в себе самом. На всё законы, которых не понимаешь, а чувствуешь везде эту узду, — везде — Он. — Совершенно к этому идет мое несогласие с вашим мнением о моей штуке. Напрасно вы смотрите на нее с христианской точки зрения. Моя мысль была: три существа умерли — барыня, мужик и дерево.[7] — Барыня жалка и гадка, потому что лгала всю жизнь и лжет перед смертью. Христианство, как она его понимает, не решает для нее вопроса жизни и смерти. Зачем умирать, когда хочется жить? В обещания будущие христианства она верит воображением и умом, а всё существо ее становится на дыбы, и другого успокоенья (кроме ложно-християнского) нету, — а место занято. — Она гадка и жалка. Мужик умирает спокойно, именно потому, что он не християнин. Его религия другая, хотя он по обычаю и исполнял христианские обряды; его религия — природа, с которой он жил. Он сам рубил деревья, сеял рожь и косил ее, убивал баранов, и рожались у него бараны, и дети рожались, и старики умирали, и он знает твердо этот закон, от которого он никогда не отворачивался, как барыня, и прямо, просто смотрел ему в глаза. Une brute,[8] вы говорите, да чем же дурно une brute? Une brute есть счастье и красота, гармония со всем миром, а не такой разлад, как у барыни. Дерево умирает спокойно, честно и красиво. Красиво, — потому что не лжет, не ломается, не боится, не жалеет. — Вот моя мысль, с которой вы, разумеется, не согласны; но которую оспоривать нельзя, — это есть и в моей душе, и в вашей. Что выражена эта мысль скверно, в этом я с вами согласен. Иначе бы вы с вашим тонким чувством поняли бы, и я бы не писал этого объяснения, которое еще, боюсь, рассердит вас и заставит махнуть на меня рукой. — Не махайте рукой, бабушка. Во мне есть, и в сильной степени, християнское чувство; но и это есть, и это мне дорого очень. — Это чувство правды и красоты, а то чувство личное, любви, спокойствия. Как это соединяется, не знаю и не могу растолковать; но сидят кошка с собакой в одном чулане, — это положительно. — Прощайте, милая бабушка, пожалуйста, напишите мне про себя. — Разумеется, всем вашим от меня очень кланяйтесь и не рассказывайте им, что я такой безбожник. Вы — другое дело — мне кажется, что вы всё поймете, на всё у вас есть струнка, которая отзовется. — Ну, что будет, то будет, ожидаю от вас громящее, или что еще хуже, кротко-соболезнующее письмо. Нет, лучше рассердитесь. Машиньку и тетиньку и всех жду на днях.

Прощайте, милая бабушка, от души жму вам руку.

Ваш Гр. Л. Толстой.

1 Мая.


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 100—102. См. запись в Дневнике Толстого под 1 мая 1858 г.


1 В Дневнике отмечено о получении двух писем А. А. Толстой: первое под 25 апреля и второе под 26 апреля. Письма эти неизвестны.

2 Сиксты (правильнее секста) — музыкальный термин.

3 Тапотировал — от французского глагола tapoter — бренчать на рояле.

4 Иосиф Гайдн (1732—1809) — немецкий композитор.

5 В Дневнике Толстого под 26 апреля записано: «Играл часа три сикстами три аккорда под соловьев и наслаждался».

6 «Весна» — стихотворение Тютчева («Как ни гнетет рука судьбины...»), опубликованное в 1839 г.

7 Речь идет о рассказе «Три смерти».

8 [зверь, скотина, животное]

А. А. Толстая ответила на это письмо 9 мая 1858 г. См. ПТ, стр. 103— 104.

#### 114. А. В. Дружинину.

1858 г. Мая 1. Я. П.


Точно обыкновенная фраза выдет объявление моей радости о вашем выздоровлении, любезный друг Александр Васильевич, а мне бы хотелось вам рассказать, как я обрадовался. Мне смешно стало, и я один, смеясь, ходил по комнате с вашим письмом в руках. Ну да, слава Богу, только ради Бога берегите себя, особенно насчет женщин — уезжайте в деревню поскорей. Теперь уж так хорошо. А что вы не приедете ли в наши края? Я пробуду должно быть всё лето. Копаюсь за романом[1] и хозяйничаю немножко, и соловьи, и природа, и чтенье, и музыка — дел не оберешься. Ох! коли бы вы приехали пожить у меня. Как [бы] мы устроились, как бы работалось, как бы болталось, как бы отлично. На Тургенева нет никакой надежды кажется. Колбасин писал, что [он] едет лечить свои [[1]] в Зинциг.[2] Ей Богу несносно. Ну болят [[1]], ну что делать. Можно и в России жить с больными [[1]]; а время уходит. Досадно. Подумайте, любезный друг, почему бы вам не приехать. Как бы мы устроились, как бы всё переговорили. Нынче о журнале[3] ничего не пишу, потому что не могу подумать хорошенько об этом; но, что сердце и мысли мои лежат к этому делу, что я совершенно свободен и ничем не свяжу себя впредь, это несомненно. Что касается до сотрудничества в «Библиотеке»,[4] то, хотя ничего не могу обещать, при одинаковых условиях я предпочту «Библиотеку», т. е. вас, всем другим редакторам, это тоже несомненно. — Насчет предполагаемого журнала скажу два пункта, в которых я не согласен с вами: 1) Журнал с новым исключительным направлением, должен быть новый, без прошедшего, без составившегося о нем мнения. — 2) Ученая часть будет слаба. Все сотрудники дельные разобраны. Конкуренция везде. Полемика. — И в журнале, как и в сочинении, — еще больше — особенно в новом журнале главное достоинство не столько в том, чтобы были в 12 книжках три хорошие статьи ученые, сколько в том, чтобы в целый год не было ни одной вздорной. А с теми средствами по ученому отделу, которые можно предвидеть, это невозможно. — Но дело вот в чем. Место у меня славное — не хуже Кунцова;[5] комната, хоть дом вам будет отдельной, город два шага. В матерьяльном отношении устройтесь как хотите, будьте сами хозяином. Право, пожалуйста приезжайте. — Затем прощайте, от души жму вам руку и ожидаю благоприятного ответа на мое приглашение.

Ваш Гр. Л. Толстой.

1 Мая.


Впервые опубликовано в статье «Молодой Толстой» («Звезда», 1930, 4, стр. 223). Год определяется содержанием и записью в Дневнике Толстого под 1 мая 1858 г.: «Написал... Дружинину».

Настоящее письмо — ответ на письмо Дружинина от 15 апреля 1858 г. из Петербурга.


1 «Казаки».

2 Письмо Д. Я. Колбасина к Толстому 21 апреля 1858 г. из Петербурга.

3 О проекте издания журнала см. письмо Боткину от 4 января, № 102.

4 В письме от 15 апреля 1858 г. Дружинин предлагал Толстому сотрудничество в журнале «Библиотека для чтения».

5 В Кунцеве под Москвой гостил Дружинин у В. П. Боткина летом 1856 г. См. т. 47, стр. 73, 177, 323, 324 и 527.

В ответ на это письмо Толстого Дружинин писал 15 мая 1858 г. из Петербурга, что приглашение Толстого «пожить в Ясной Поляне повергнуло и его в большое искушение: лучшей жизни и лучшей компании я не могу себе и вообразить в моем настоящем положении, при остатках душевной и физической усталости, — писал Дружинин, — но беда в том, что обстоятельства не позволяют... и думать о такой жизни».

Далее Дружинин уговаривал Толстого бросить его затею о новом журнале, так как за дело можно браться «лишь при двух условиях: 1) огромном основном капитале... и 2) при неутомимой ярости участников по части работы. К сожалению, — писал Дружинин, — вы знаете, что наш круг не трудолюбив, а денег приходится ему занять у французского короля...»

#### 115. А. А. Фету.

1858 г. Мая 12. Я. П.


Драгоценный Дядинька!

Пишу два слова, только затем, чтобы сказать, что обнимаю вас изо всех сил, что письмо ваше получил,[1] что М[арье] П[етровне]2 целую руки, всем вашим кланиусь. Тетинька очень благодарна за память и кланиица; а сестра кланица.[3] Что за весна была и есть чудная! Я в одиночестве смаковал ее чудесно. Брат Николай должен быть в Никольском (Вяземском);[4] поймайте его и не пускайте, я в этом месяце хочу придти к вам.[5] Тургенев поехал в Зинциг до Августа лечить пузырь. Черт его возьми. Надоело любить его. Пузыря не вылечит, а нас лишит. Затем прощайте, любезный друг, ежели до моего прихода не будет стихотворенья, уж я из вас его выжму.

Ваш Гр. Л. Толстой.

12 Мая.

Какой Тройцын день был вчера! Какая обедня, с вянущей черемухой, седыми волосами и ярко-красным кумачом и горячее солнце. —


Впервые опубликовано Фетом в «Моих воспоминаниях», I, стр. 242.

Афанасий Афанасьевич Фет (1820—1892) — поэт, поборник «чистого искусства». См. т. 47, стр. 303, прим. 551. Частые встречи Толстого с Фетом и их оживленная переписка в 1860—1870 гг. свидетельствуют о том, что Фет в это время был очень близок с Толстым. Дружба продолжалась до 1880-х гг., когда без всякой ссоры они отдалились друг от друга.


1 Судя по дневниковой записи Толстого, письмо Фета было получено 9 мая 1858 г.

2 М. П. Фет, рожд. Боткина, сестра В. П. Боткина.

3 Начертанием слов «кланиица» и «кланица» Толстой, очевидно, подражал Н. П. Охотницкой.

4 Имение H. Н. Толстого в Чернском уезде Тульской губернии.

5 Фет в это время жил в своем имении Новоселки (Орловской губернии).

#### 116. Е. Ф. Коршу.

1858 г. Мая 12. Я. П.


Хотел писать вам длинное письмо и, между прочим, о деле; но, оказывается, нынче так мало времени, что только успею написать о деле.

Будьте так добры, любезный Евгений Федорович, ежели вам случится увидать С. Рачинского,[1] или кого нибудь, кто часто видит его, передайте ему от меня следующую просьбу. Он хотел переводить «Военные Расск[азы]».[2] Я умоляю его не забыть, что на стр. 255, в рассказе «Севаст[ополь] в мае», на лин. 17, слова, — но отрадно думать, что не мы начали эту войну, что мы защищаем только родной край, родную землю, — принадлежат г-ну Панаеву,[3] а не мне, и что прошу их выкинуть. Эти слова в книжку попали, кажется, именно потому, что я в 3-х рукописях и корректурах вымарывал их, и согласился бы всякий раз, как читаю их, лучше получить 100 палок, чем видеть их.

Решительно не могу ничего написать еще, кроме того, что от души жму вам руку и прошу не забывать человека, вас серьезно уважающего и любящего — Гр. Л. Толстого.

12 Мая.


Впервые опубликовано по копии в харьковском журнале «Творчество», 1919, IV, май, стр. 17, а затем по подлиннику в ПТТ, стр. 56. Год определяется содержанием. Ответное письмо Е. Ф. Корша от 18 мая 1858 г. см. ПТТ, стр. 58—59.

Евгений Федорович Корш (1810—1897) — примыкал в молодые годы к кружку западников. Его друзьями были Станкевич, Грановский, Герцен, Белинский и др. В 1835—1841 гг. был библиотекарем Московского университета; в 1842—1848 гг. сотрудничал в «Московских ведомостях» под псевдонимами: «Н. Челышевский», «Н. Тупицын». В 1858—1859 гг. издавал журнал «Атеней». В 1862—1892 гг. был библиотекарем в Румянцевском музее. Одновременно Е. Ф. Корш усиленно занимался переводами с иностранных языков историко-философских сочинений и руководил издательским предприятием К. Т. Солдатенкова в Москве.


1 О Сергее Александровиче Рачинском см. п. № 246.

2 О переводе С. А. Рачинским «Военных рассказов» Толстого никаких сведений не сохранилось.

3 Цитируемое Толстым место в первоначальном издании «Ночь весною 1855 года в Севастополе» («Современник», 1855, кн. 9) читается так: «Но не мы начали эту войну, не мы вызвали это страшное кровопролитие. Мы защищаем только родной кров, родную землю и будем защищать ее до последней капли крови...» На этом и заканчивается весь рассказ. В отдельном издании «Военных рассказов» 1856 г., на стр. 255, это место читается так, как приводит Толстой в письме. Об этом же позднее писал Толстой переводчику на английский язык его сочинений Э. Мооду. Подробнее см. т. 4, стр. 387—392.

#### 117. А. А. Фету.

1858 г. Мая 16. Я. П.


Ау! Дядинька! Ауу! Во-первых, сами не отзоветесь ничем, когда весна и знаете, что все о вас думают и что я, как какой-то Бог, прицеплен к скале и все-таки алкаю вас видеть и слышать. Или бы приехали, или хоть позвали бы к себе хорошенько. А во-вторых — зажилили брата; и очень хорошего брата, по прозвищу Фирдуси.[1] Главная тут преступница, я думаю, М[арья] П[етровна], кот[орой] очень, очень кланяюсь и прошу возвратить собственного нашего брата. Без шуток, он велел сказать, что на той неделе будет; Дружинин тоже будет. Приезжайте и вы, голубчик дядинька. Право, а потом уж и в Козюлькино.[2] — И[вану] П[етровичу] и Н[адежде] А[фанасьевне]3 душевный поклон и до свиданья.

Ваш Л. Толстой.

16 Мая.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Моих воспоминаниях», I, стр. 243.


1 Фирдуси — прозвище H. Н. Толстого. См. А. А. Фет, «Мои воспоминания», I, стр. 325.

2 Козюлькино — первоначальное название имения Шеншиных Новоселки, по близ лежащей деревни Козюлькино.

3 Борисовым.

#### * 118. Т. А. Ергольской.

1858 г. Июня 26. Я. П.


Кругом виноват я, chère tante, перед вами за то, что не отвечал.[1] Я проспал посланного. Здоровье мое хорошо, но погода нехороша, и я стараюсь действовать наилучшим образом по хозяйству при этой погоде; это меня и задерживает здесь. Василья я прогнал и с тех пор увидал новый свет. Хотя идет всё еще далеко нехорошо, есть надежда, что пойдет лучше, а при нем и надежды этой не было. О Vergani виноват, ничего не знаю, Тургенева мне очень жаль, что я пропустил, но я и не думал, что он приедет по такой погоде.[2] Я всё ждал братьев, но теперь ежели их не будет, то приеду в Петров день.[3] Итак, до свиданья, целую ваши руки и всех наших. —

Гр. Л. Толстой.

26 Июня.


На четвертой странице:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александро[вне] Ергольской.


1 Письмо Т. А. Ергольской неизвестно.

2 И. С. Тургенев провел в Пирогове 22—25 июня и видался там с М. H., H. Н. и С. Н. Толстыми.

3 Петров день — 29 июня.

#### 119. Б. Н. Чичерину.

1858 г. Августа 21 и 23. Я. П.


Здравствуй, милый друг! Ты, я думаю, злился и уже перезлился на меня, так что письмо это застанет тебя равнодушным, это бы было мне очень, очень больно. Впрочем тебя не угадаешь, ты субъект странный. Не писал я тебе от того, что с приезда моего в деревню и до сей минуты буквально не брал пера в руки — сеял, косил, жал и т. д. — тоже буквально. Я не могу заниматься чем-нибудь немножко, от этого я и тобой не занимался, теперь же, в эту минуту, я весь в тебе и отдал бы все скирды, сложенные моими трудами, за вечер с тобой. — Хочется опять умственных волнений и восторгов, которые, однако, мне так надоели, что я 4 месяца отдыхал от них в физическом труде, хочется слушать тебя, разгадывать, даром, мгновенно, ловить трудом выработанную мысль, усвоивать их, цеплять одну за другую и строить миры новые, громадные, с одной целью: любоваться на их величавость. — Ты, верно, понимаешь, что я хочу сказать. Как я провел нынешнее лето? Трудно сказать и на словах, не только в письме.

Два дня лежало это письмо; я остановился на том месте, где хотел начать хвастаться, — совестно стало, а есть чем похвастаться. Построить свой честный мирок среди всей окружающей застарелой мерзости и лжи стоит чего-нибудь, и главное успеть — дает гордую радость. Быть искушаемым на каждом шагу употребить власть против обмана, лжи, варварства и, не употребляя ее, обойти обман — штука! И я сделал ее. Зато и труда было много; зато и труд вознагражден; во-первых, самим трудом и огромным новым содержанием, почерпнутым мною в это лето. В чем оно, не расскажешь, но следы его всякой человек, любящий меня, увидит легко на мне; почему я и сам их на себе вижу и чувствую. — Но не о том хочется говорить. Читал ли ты переписку Станкевича?[1] Боже мой! что это за прелесть. Вот человек, которого я любил бы, как себя. Веришь ли, у меня теперь слезы на глазах. — Я нынче только кончил его и ни о чем другом не могу думать. Больно читать его — слишком правда, убийственно грустная правда. Вот где ешь его кровь и тело. И зачем? за что? мучалось, радовалось и тщетно желало такое милое, чудное существо. Зачем? ты скажешь: «затем, чтобы ты плакал, его читая». Да это я знаю и согласен, но этот ответ не мешает мне все-таки совсем из другого, более цельного, более человеческого источника, спросить: зачем? и с каким-то болезненным удовольствием знать, что ничем кроме грустью и ужасом нельзя ответить на этот зачем? Тот же зачем звучит и в моей душе на всё лучшее, что в ней есть; и это лучшее мне тем, не скажу дороже, а больнее. Понимаешь ли ты меня, мой друг? Я бы желал, чтобы ты меня понял; а то на одного много этого — тяжело. Чорт знает, нервы что ли у меня расстроены, но мне хочется плакать и сейчас затворю дверь и буду плакать. Пора умирать нашему брату, когда не только не новы впечатленья бытья,[2] но нет мысли, нет чувства, которое невольно не привело бы быть на краю бездны. — Счастливый ты человек, и дай Бог тебе счастья. Тебе тесно, а мне широко, всё широко, всё не по силам, не по воображаемым силам. Истаскал я себя, растянул всё, а вложить нечего. Прощай, как бы дорого я дал, чтобы поговорить с тобой и смущенно замолчать. Пускай бы мальчики побегали в глазах,[3] это ничего. Я зимой буду за границей:[4] и так мне всё равно, где я приеду к тебе. —

Гр. Л. Толстой.

23 Августа.

Адрес всё в Тулу.


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 16—18. Письмо датируется 21 и 23 августа, так как Толстой подписал его 23 августа; следовательно, первая часть была написана 21 августа.


1 Николай Владимирович Станкевич (1813—1840). Толстой разумеет выдержки из писем Станкевича к друзьям, напечатанные в книге Анненкова «Николай Владимирович Станкевич», М. 1858.

2 Выражение Пушкина:

В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия («Демон»).

3 Выражение, навеянное Пушкиным: «И мальчики кровавые в глазах» («Борис Годунов», сцена «Царские палаты»).

4 За границу Толстой уехал 28 мая 1860 г.

#### 120. Гр. A. A. Толстой.

1858 г. Августа 23? Я. П.


Милая бабушка!

Всё, что я могу сказать в свое оправданье, это то, что я скотина, мерзкая скотина, животное! как говорят у вас при дворе.

Правда, что целое лето я с утра до вечера пахал, сеял, косил и т. д., но это не резон, чтобы не писать, кому же? бабушке, за строчку которой я готов отдать все убранные моими трудами скирды и т. п. Как это случилось? Бог знает. Нет, без шуток, я стал грубое животное в это лето: я ел, спал, работал; но думать, любоваться чужой душой, презирать себя, желать чего-то я совсем было разучился. Теперь с осенью это возвращается. Впрочем, напрасно я прикидываюсь таким развязным; в душе я очень, очень боюсь, не рассердил ли я вас своим молчанием, еще хуже не сделал ли, может, вы и не заметили его. Это письмо я пишу робким шопотом: «Бабушка! а, бабушка!» И что как у вас продолжает быть строгое лицо? Про себя говорить не достоин, про вас не смею, — буду писать про ваших, про которых еще не писал вам.[1] Я чуть было не уехал с ними, и потом как мне часто хотелось в их Горелки.[2] Как-то так славно пахнет от них толстовско-барыковско-твердо-родственным,[3] приятным духом. Теперь сестра Маша живет у меня, и она и тетинька льстят себя надеждой скоро насладиться этим запахом. Но опять я резвлюсь, а в душе трушу, и не могу усвоить себе ровного тона. Бабушка! только напишите одно слово: прощаю; тогда я совсем поправлюсь. Тетинька и сестра очень, очень вам кланяются... а я нерешительно выставляю руку; но так мало, что ежели ваша не двинется, я краснею и притворяюсь, что хотел отогнать муху. — Читали ли вы и Труба вообще (видите — труба Т большое) переписку Станкевича? Ежели нет, ради Бога прочтите. Никогда никакая книга не производила на меня такого впечатления. Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видал. Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут, и такой человек мучался всю жизнь и умер в мученьях; а мы с Вавилом[4] пользуемся прекрасным здоровьем и очень довольны собой. После этого и рассуждай, что хорошо, что дурно. Ах, бабушка, плохо жить на свете, когда убедился, что одна возможность счастия есть добро, а добрым быть нет силы. Бедный Кутлер,[5] тоже какой бы мог быть прекрасный человек.[6]


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 113—114, с редакторской датой «[Август 1858 г.]». Ввиду близости содержания к предыдущему письму Б. Н. Чичерину письмо условно датируется 23 августа 1858 г.


1 Числа 18 или 19 мая (как пишет А. А. Толстая в письме от 9 мая Толстому), по пути в Лубянки, должна была заехать в Ясную Поляну на несколько часов мать А. А. Толстой «со всей своей многочисленной свитой», т. е. с двумя дочерьми, сыном (Ильей Андреевичем) и его дочерью Пашей.

2 Горелки — имение Толстых.

3 Мать А. А. Толстой, Прасковья Васильевна Толстая, была рожд. Барыкова.

4 Судя по письму А. А. Толстой от 30 марта 1858 г., «m-me Vavila» — какая-то знакомая Толстых. См. ПТ, стр. 96.

5 Федор Федорович Кутлер (1828—1858) — бывший офицер Куринского полка на Кавказе, а затем офицер того же полка под Севастополем. Толстой был с ним близок и изобразил его в «Хаджи-Мурате» под именем Бутлера. Его портрет имеется в ГТМ.

6 Письмо, очевидно, не кончено. Конец его утрачен.

#### * 121. Т. А. Ергольской.

1858 г. Декабря 15. Москва.


Chère tante!

Nous sommes arrivés sains et saufs en moins de 24 heures à Moscou; quoique le chemin ait été très mauvais...[1] какова досада, что день после нас стал путь. Дети, Маш[енька], Ник[оленька] и я все здоровы и живем вместе.[2] Винновый марьяж[3] до сих пор еще солгал. —

Сделайте одолжение, спросите у Серёже, что он сделал с бумагой, которую я ему дал, и показывал ли ее кому нибудь? Это меня очень беспокоит. Ежели она у него, то чтобы он ее отдал вам, а вы спрячьте. — Играл ли он в карты в день нашего отъезда 13-го и что сделал? Ежели он выиграл и этот день, то было бы хорошо, потому что на другой день пороша, и он верно уехал в деревню. —

Adieu, chère tante, je baise vos mains ainsi que Nicolas.[4]

М[арья] И[вановна]5 верно само собой будет писать вам. Нат[алью] Петр[овну] обнимаю нежно. Я еще нигде не был и сейчас собираюсь в Совет,[6] где узнаю, правду ли говорит желудовая[7] десятка. — Вчера мы были с Маш[енькой] в театре, и, право, гораздо скучнее, чем на гумне. —

Гр. Л. Толстой.

15 Декабря 1858.


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. — В Тулу.


На конверте рукой Т. А. Ергольской написано: «Получила 23 дек.».


1 [Милая тетенька. Меньше чем через 24 часа мы живыми и здоровыми приехали в Москву, несмотря на очень плохую дорогу...]

Толстой выехал в Москву из Ясной Поляны вместе с М. Н. Толстой, ее детьми и H. Н. Толстым 13 декабря. См. Дневник под 23 декабря 1858 г.

2 Толстые поселились в Москве в снятой квартире на Большой Дмитровке, в доме Смолиной. См. п. № 127.

3 Вини — старинное название пик. Марьяж (французское mariage) — свадьба.

4 [Прощайте, милая тетенька, я и Николенька целуем ваши ручки.]

5 Мария Ивановна Зейде — немка, гувернантка детей М. Н. Толстой.

6 Опекунский совет, где были заложены имения Толстых.

7 Желуди — старинное название треф.

#### * 122. Т. А. Ергольской.

1858 г. Декабря 25. Москва.


25 Декабря.

Во-первых, поздравляю вас, во-вторых,[1] я боюсь, что до вас дойдет как нибудь с прибавлениями мое приключение, и потому сам спешу известить вас о нем. —

2Nous avons été avec Nicolas à la chasse a l’ours; le 21 j’ai tué un ours, le 22 nous sommes allés de nouveau et il m’est arrivé une chose des plus extraordinaires. L’ours sans me voir s’est jeté sur moi, j’ai tiré sur lui à 6 pas, je l’ai manqué du premier coup; du second coup, à 2 pas, je l’аі blessé à mort; mais il s’est jeté sur moi, il m’a renversé par terre et pendant qu’on accourait il m’a mordu deux fois au front au dessus et au dessous de l’oeil. Par bonheur cela n’a duré que 10 ou 15 secondes; l’ours s’est enfui et je me suis relevé avec une petite blessure qui ne me défigure ni ne me fait souffrir. Ni l’os du crâne ni l’oeil ne sont endommagés de sorte que j’en suis quitté pour une petite cicatrice que me restera au front. — A présent je suis à Moscou et je me porte parfaitement bien. Je vous écris la pure vérité sans rien cacher, pour que vous ne vous inquiétiez pas. A présent tout est passé et il n’y a qu’à remercier Dieu qui m’a sauvé d’une manière si extraordinaire. Adieu, chère tante, je baise vos mains ainsi quе Marie les frères et les enfants. Tout le monde se porte bien. Serge, Dieu merci, n’a pas encore perdu ce qu’il a gagné, et il faut esperer, ne jouera plus, puisqu’il n’a plus d’argent. Si le petit mot que je lui ai envoyé[3] dans la lettre de Jacques[4] est chez vous, detruisez le, je vous prie. —

Наташе поклон.


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. В сельцо Ясные Поляны.


Полностью публикуется впервые. Год определяется почтовым штемпелем «Москва 26 декаб. 1858».


1 Толстой поздравляет Т. А. Ергольскую с праздником Рождества. Это начало приписано после, а потому со слов Я боюсь в автографе с абзаца.

2 Абзац редактора.

[Мы с Николенькой были на охоте на медведя; 21 я застрелил медведя; 22 пошли опять, и тут со мной случилось преудивительная вещь. Медведь шел на меня, не видя меня; в 6 шагах я выстрелил и дал промах; вторым выстрелом, в 2 шагах, я ранил его смертельно; но он кинулся на меня, свалил и, пока подоспели бежавшие, укусил два раза в лоб над глазом и под глазом. К счастью, всё это произошло не более как в 10 или 15 секунд; медведь удрал, а я встал на ноги, с небольшой раной на лбу; я не обезображен и не страдаю. Ни кость черепа, ни глаз не повреждены, единственным последствием будет небольшой шрам на лбу. — Я теперь в Москве и вполне здоров. Пишу вам чистую правду, ничего не скрывая, чтобы вы не беспокоились. Теперь всё прошло, и надо благодарить Бога за такое чудесное спасение. Прощайте, дорогая тетенька, я, Машенька, братья и дети целуем ваши ручки. Все здоровы. Сережа, слава Богу, еще не проиграл того, что выиграл; можно надеяться, что он не будет больше играть, потому что у него нет денег. Ежели записочка, которую я ему послал[3] в письме к Якову[4], у вас, уничтожьте ее, пожалуйста.]

В Дневнике Толстого под 21—23 декабря 1858 г. записано: «21 убил одного; 22 меня погрыз».

По словам Фета, Толстой спасен был от медведя только тем, что «случившийся поблизости Осташков с небольшой, как всегда, хворостиной в руке, закричал свое обычное: «куда ты? куда ты?» — Услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног». Медведицу добили недели через две. От ран, нанесенных медведицей, у Толстого на всю жизнь остались два небольших шрама на лбу. Этот эпизод описан А. А. Фетом со слов участников охоты в «Моих воспоминаниях», I, М. 1890, стр. 226—228, с ошибочным отнесением этого эпизода к 1859 г., и самим Толстым в рассказе для детей «Охота пуще неволи» (см. «Книги для чтения») и «Медвежья охота» (см. т. 5).

3 Записка к С. Н. Толстому неизвестна.

4 Яков Андреевич Фролов (1820—1876) — яснополянский крестьянин, служивший у Толстого. Письмо к нему не сохранилось.

На это письмо Т. А. Ергольская ответила письмом от 29 декабря 1858 г., написанным по-французски. В нем она высказывает тревогу за Льва Николаевича и пишет, что никакая погода ее не задержит и она приедет на почтовых, чтобы за ним ходить.

## ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ. И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

### * 278. Проект устройства в Москве музыкального общества.

1858 г. Январь до 5. Москва.


Подписной лист для желающих участвовать в квартетном обществе.

<Условия участия:>

1) Взнос в зиму от 30 до 50 р. сер.

2) Члены избираются по балотированию первых подписавшихся 10 членов.

3) Квартеты, трио и квинтеты, септюоры, ежели средства позволят, исполняются только артистами за плату.

4) Исполнение сочинений любителей и любителями воспрещается.

5) Помещение для музыкальных вечеров не в частном доме, или в частном доме на основании публичном.

6) Выбор пьес зависит от общего согласия членов, производится с выбора комитета из 8 и директора.

7) Два <и три> лица <однако семейства платят как за одного> платят за полтора, 3 лица за два, 4 лица за 2 с половиной.

7) 1Устройство чая и ужина на музыкальном вечере зависят от желания и общего согласия членов.

8) Курить дозволяется.

9) Правила могут быть изменены и пополнены собранием членов.

10) Гости <изби> допускаются с общего согласия.

20) 1Рояль Эрар.


Публикуемый текст является черновиком проекта, написанного собственноручно Толстым. Полностью публикуется впервые; пункты 3) и 4) были опубликованы в «Литературном наследстве», М. 1939, № 37/38, стр. 412, и пункты 1)—6) в книге Н. Родионова «Москва в жизни и творчестве Л. Н. Толстого», изд. «Московский рабочий», М. 1948, стр. 24—25. Дата определяется записью Толстого в Дневнике под 5 января 1858 г. («хлопоты о муз[ыкальном] обществе», т. 48) и письмом к В. П. Боткину от 4 января 1858 г., см. № 102.

Профессор Московской консерватории и музыкальной критик Н. Д. Кашкин рассказывает, что «Лев Николаевич всегда был очень большим любителем серьезной музыки, но в Москве ее приходилось слушать сравнительно редко». Поэтому он совместно с кн. Ю. А. Оболенским, также большим любителем музыки, в самом конце 50-х годов решил «основать музыкальный кружок с определенными членскими взносами, чтобы устраивать на эти деньги хорошие музыкальные вечера». Они обратились к «Л. Оноре, пользовавшемуся особенными симпатиями и уважением в артистическом обществе в Москве», и пригласили его быть музыкальным руководителем будущего общества, но Оноре им указал на Н. Г. Рубинштейна (Н. Д. Кашкин, «Русское музыкальное общество по личным воспоминаниям» — «Московский еженедельник», 1908, № 16, стр. 63—64). Из письма Толстого к Боткину от 4 января 1858 г. видно, что согласился взять на себя руководство музыкальным обществом московский музыкант Мортье (см. прим. 7 к п. № 19).

С. Л. Толстой в своей статье «Музыка в жизни Л. Н. Толстого» (юбилейный сборник «Лев Николаевич Толстой», Госиздат, М. — Л. 1928, стр. 303), пишет, что «к этому же времени относится знакомство Л. Н. с Н. Г. Рубинштейном, которого он высоко ценил как музыканта и вместе с которым он обсуждал учреждение музыкального общества в Москве. Эта мысль впоследствии была осуществлена братьями Рубинштейнами, основавшими императорское Музыкальное общество».


1 Так в автографе.

### * 279. Н. Н. Толстому.

1858 г. Август до 5. Я. П.


Любезный брат

Николай Николаевич,

Состоит за мною вообще с тобой и Братом нашим Графом Штабс Капитаном Сергеем Николаевичем Толстым недвижимое имение Курской губернии Суджанского уезда в сельце Ржаве, Щербаковке тож, всего по 9-ой ревизии 333 души мужеска пола, или сколько оказаться может, с принадлежащею к ним землею, доставшееся нам по наследству от Брата нашего Графа Дмитрия Николаевича Толстого, но как оным имением мы во владение еще не введены, а потому и прошу тебя: просить, где следует, о вводе нас означенным имением во владение, вводный лист получить и по вводе примите то имение в свое управление и распоряжение, собирайте с оного доход и следующие на мою часть доставляйте ко мне, за крестьянами и дворовыми людьми иметь неослабный надзор, ленивых и нерадивых исправляйте законными мерами через полицейские места, а вовсе не повинующихся власти отдавать в смирительные рабочие дома на сроки, законом дозволенные, если кто из крестьян или дворовых людей обоего пола пожелают куда либо отбыть для работы, то выдавайте им письменные виды для получения из местного уездного Казначейства полугодовых и годовых пачпортов и билетов. Мальчиков и девочек можете отдавать в ученье различным мастерствам и на сей предмет совершайте, с кем следовать будет, законные контракты и условия, девкам и вдовам давать выводные для выхода в замужество в имения других помещиков и к себе таковых принимать, за хорошие заслуги можете крестьян и дворовых людей обоего пола отпускать на волю и выдавать им за своим подписом отпускные; равно, если встретится надобность, можете имение наше перезаложить в С. Петербургском Опекунском Совете, для чего испросить из местной Гражданской Палаты узаконенное свидетельство, которое получите и представьте в оный совет, и просите о выдаче нам по 9-ой или 10-ой ревизии на каждую душу по достаточному количеству земли, на 33-х летний срок, по 60 или 70 руб. серебром или сколько по правилам точно совета назначено нам будет в выдачу, таковые получите и следующие на мою часть доставьте ко мне, в исправном же платеже капитала и процентов дайте тому совету от имени моего и твоего за твоим вместо меня подписом обязательство. Если же встретятся выгодные покупатели, то можете имение наше продать всё в полном составе или по частям с переводом на покупщика долга совета за цену тебе известную. Купчую, где следовать будет, совершить, деньги с покупщика получить и мою часть доставить ко мне, а купчую ему выдать с распискою и в последнем случае, если какие могут возникнуть дела, до имения нашего относящиеся, то к ограждению прав собственности нашей, вместо меня ходатайства имейте, подавайте во все присутственные места и к начальствующим лицам прошения, объявления и другие бумаги от имени моего за твоим вместо меня рукоприкладством, выслушайте решения, подписывайте под оным удовольствие или неудовольствие, подавайте частные и апелляционные жалобы и дела переносите из низших в высшие инстанции, даже и в правительствующий Сенат, с соблюдением всего апелляционного обряда, в чем я тебе или ты кому от себя поверишь верю, и что ты или твой поверенный законно по сему учините, спорить и прекословить не буду.

Остаюсь любящий тебя брат Лев Николаев Граф Толстой, Поручик Артиллерии.

Августа дня 1858 года.

Эта доверенность принадлежит Брату моему Штабс-Капитану Графу Толстому.


1858 года августа 5 дня Тульская палата гражданского суда на основ. св. зак. гр. X т. изд. 1842, 1998 ст. свидетельствует, что сия доверенность действительно подписана рукою поручика артиллерии Льва Николаева графа Толстого и дана брату его штабс-капитану Николаю Николаеву графу Толстому, — а что в сей явно исправлено Льва, то верно.

Заседатель Казаринов.

Заседатель (подпись).

Заседатель Кундсков.

Секретарь Мирон Сахаров.

Регистратор Лазарев.

Вся доверенность написана писарской рукой; Толстому принадлежит только подпись. Число месяца в подлиннике не проставлено.

### * 280. Отношение в тульскую посредническую комиссию.

1858 г. Сентября 10. Я. П.


1858 года сентября 10 дня на предъявленные мне отношения посредника полюбовного размежевания земель по здешнему уезду от 30-го августа за № 144 начальника землемерной партии межевого корпуса помощника Никольского 2-го за № 77 объяснить честь имею, что я, как один из владельцев дачи сельца Ясной Поляны, имея на свою землю полюбовные сказки и владея оной в действительности, не вижу необходимости размежеванья и желаю по прежнему оставаться в общем владении.

Поручик граф Лев Толстой.


Печатается по подлиннику, находящемуся в «Деле по отношению Тульской посреднической комиссии по специальному размежеванию дачи Крапивенского уезда села Ясной Поляны и с-ца Ягодное и Бунарева. Начало 2—II—1859 г., решено 9—IX—1859 г. На 22 листах». Дело хранится в фонде Центрального межевого архива в Москве. Текст написан писарской рукой, подпись Толстого собственноручная.

Межевое ведомство потребовало с Толстого деньги за размежевание Ясной Поляны и Ягодной. Это размежевание было сделано еще во времена опеки. При обмене земель по полюбовной сказке между кн. Еникеевыми и Толстыми Еникеевы отдали Толстым свои земли в Ясной Поляне, а Толстые им свои в Ягодной. Толстой, повидимому, не знал об этом и деньги за размежевание платить отказался.

## СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1858

91. И. С. Тургеневу. Января 4? Москва. Упом. в ответном п. Тургенева от 17/29 января 1858 г.: «Спасибо за ваше письмо, милый Толстой. Вы совершенно правы, предполагая, что известия из России заставят меня вернуться» (ТТП, стр. 43—45). В не дошедшем до нас письме Толстого, судя по содержанию письма Тургенева, было изложено то же, о чем писал Толстой Боткину 4 января 1858 г. Дата ответного письма Тургенева дает возможность предположить, что эти письма Боткину и Тургеневу были написаны Толстым в один день, т. е. 4 января 1858 г.

92. Неизвестным. Января 19. Москва. Упом. в Дн. под 19 января.

93. В. Е. Зябреву. Января 21. Москва. Упом. в Дн. под 21 января.

94. Александре Петровне. Января 26. Москва. Упом. в Дн. под 26 января.

95. Н. П. Алексееву. Февраля 26. Упом. в Дн. под 26 февраля.

96. И. С. Тургеневу. 21 марта. Упом. в Дн. под 21 марта.

97. Б. Н. Чичерину. Апреля 11. Я. П. Упом. в Дн. под 11 апреля.

98. H. Н. Толстому. Апреля 11. Я. П. Упом. в Дн. под 21 марта.

99. В. А. или М. А. Иславину. Апреля 11. Я. П. См. там же.

100. Меринскому. Апреля 11. Я. П. См. там же.

101. H. Н. Толстому. Апреля 13. Я. П. Упом. в Дн. под 13 апреля.

102. H. Н. Толстому. Мая 1. Я. П. Упом. в Дн. под 1 мая.

103. Н. П. Алексееву. Мая 1. Я. П. См. предыдущий номер.

104. Д. Я. Колбасину. Мая 1. Я. П. См. там же.

105. Гр. С. Н. Толстому. Декабря середина. Москва. Упом. в п. к Т. А. Ергольской, № 122.

106. Якову Цветкову. Декабря середина. Москва. См. предыдущий помер. Я. В. Цветков — охотник, с которым ездил Толстой.

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

### 1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 41/2 десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

### 2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

### 3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

### 4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

### 5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.