Лев Николаевич
Толстой

Труждающиеся и обремененные
(1879 г.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 17-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 17-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.
————
Reproduction libre pour tous les pays.

Л. Н. ТОЛСТОЙ
1880 г.

Размер подлинника

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

* [ТРУЖДАЮЩИЕСЯ И ОБРЕМЕНЕННЫЕ.]

(1879 г.)

№ 1.

1757 годъ.

1.

Князь Василій Николаевичъ Горчаковъ родился 20 Мая 1757 года въ Московской губерніи селѣ Вяземскомъ. — Родители его были Князь Николай Ивановичъ и Княгиня Наталья Петровна, урожденная Рябинина. Князь Николай Ивановичъ былъ[1] женатъ 8-й годъ; но Богъ не давалъ ему дѣтей. Тѣ, которыя рожались, не стояли. Княгиня родила 4-хъ, но всѣ умерли, не доживъ до года.

Теперь, ожидая рожденія этаго ребенка, родители по совѣту богомольной матушки, матери Князя, заказали икону съ 4-мя рожествами на ней и по совѣту странника Кирилушки обѣщались взять кумовей, которыхъ имена и ангелы были бы одни и тѣже съ родителями.

Княгиня начала мучаться съ вечера и промучалась до разсвѣта. <Думали, что она жива не будетъ.> Мамка Княгинина и бабка Ѳедотовна, бывшая при родахъ, передѣлавъ все, что они дѣлывали въ такихъ случаяхъ, отчаялись совсѣмъ, зажгли подвѣнечныя свѣчи у иконъ, подложили Крестъ съ мощами подъ голова родильницѣ и, стоя около больной только тяжело вздыхали и молчали, ожидая одна[го] конца — разрѣшенія или смерти.

Уже передъ разсвѣтомъ старая Княгиня послала своего крестоваго попа, всегда жившаго при ней, въ Церковь, приказала Царскія врата отворить, и только попъ Ермолай, разбудивъ поповъ, исполнивъ порученіе, вернулся изъ Церкви (Церковь была въ селѣ) и доложилъ старой Княгинѣ, какъ и Богъ простилъ родильницу, и старая толстая Ѳедотовна, запыхавшись, прибѣжала поздравить Княгиню съ внучкомъ. Княгиня старая послала искать сына, но его не нашли въ горницѣ, куда онъ ушелъ на эту ночь, и только уже по указаніямъ караульщика нашли его подъ навѣсомъ амбара. Онъ вышелъ, какъ былъ въ шлафрокѣ, и сидѣлъ подъ крылечкомъ амбара, облокотивъ руки на колѣна и, заткнувъ уши, чтобы не слыхать крика жены въ домѣ, и плакалъ.

Ребенокъ былъ здоровенькій и крупной.

Ребенку <дали молитву, свой крестовый старый Княгининъ> попъ, жившій въ домѣ, и тотчасъ смѣряли въ длину пояскомъ,[2] и старая Княгиня тотчасъ же послала въ городъ по мѣркѣ списать образъ Святого Василія Великаго. На ризу къ образу[3] она тотчасъ же достала изъ сундука блюдо, стопу и 10 рублевиковъ старыхъ.

Ребенокъ былъ здоровъ и потому не надо было торопиться крестить. Послали ко всѣмъ роднымъ по деревнямъ и въ Москву письма и назначили крестины на заговены 28 числа.

Кумовьевъ съ одинакими съ родителями ангелами нашли: кумомъ — Николая[4] Ивановича, воеводу Мценскаго, Шеншина и Анну Васильевну Горчакову, рожденную Суворову жену[5] внучатнаго брата старшаго въ родѣ Горчаковыхъ, Романа Ивановича, а если нельзя ей будетъ, то послушницу Бѣлевскаго женскаго монастыря, гдѣ часто живала старая Княгиня.[6]

27 стали съѣзжаться гости. Пріѣхали:[7] Тесть Князевъ старичекъ Петръ Петровичъ Рябининъ, пріѣхалъ Архимандритъ Іовъ Мценскаго монастыря. Ергольской — помѣщикъ сосѣдъ, Семенъ Ивановичъ съ дочерьми, Скуратовы сосѣди, и ждали еще воеводу изъ Мценска крестнаго отца и старшаго въ родѣ брата, внучатнаго Князя Генерала Князя Ивана Романовича Горчакова съ молодой женой.

Князь Николай Ивановичъ Горчаковъ, хотя и былъ Князь, и стараго и знаменитаго рода, былъ не <знатенъ>.

№ 2.

Терентий Николаевъ. —

1.

[8]Въ началѣ царствованія Императрицы Екатерины, въ Московской губерніи, въ 100 верстахъ отъ города Тулы и въ 17 — отъ Мценска, въ лѣвой сторонѣ отъ большой Кіевской дороги, на рѣкѣ Зушѣ,[9] жилъ въ своей вотчинѣ <селѣ Вяземскомъ> отставной[10] штыкъ-юнкеръ Князь Николай Иванычъ Горчаковъ.[11] Князь Николай Иванычъ вышелъ въ отставку еще при Елисаветѣ[12] Петровнѣ и женился на Аннѣ Никитишнѣ Рябининой, взявъ за ней 200 душъ приданаго и съ той поры безвыѣздно жилъ въ главномъ изъ своихъ имѣній, въ селѣ Вяземскомъ, хорошимъ хозяйствомъ и степенной скромной жизнью съ каждымъ годомъ увеличивая свое состояніе.[13]

Въ 1762 [году] у него родилась дочь Пелагея, потомъ Наталья, потомъ Анна, но сына, котораго болѣе всего желалъ Князь Николай Иванычъ, Богъ не давалъ ему. Послѣ 3-й дочери Княгиня Анна Никитична заболѣла и два раза выкинула, но Князь все не отчаявался имѣть сына наслѣдника, и онъ и Княгиня давали обѣщанія и ходили молиться угодникамъ въ Кіевъ и посылали дары въ монастыри мужскіе и женскіе, прося святыхъ молить о томъ, чтобы Богъ далъ имъ сына.

Мавра Ивановна,[14] мать Князя Николая Иваныча, урожденная Княжна Мордкина, была <еще> жива и уже 15-й годъ жила въ[15] монастырѣ въ Хотьковѣ. И къ ней въ монастырь ѣздили Князь cъ Княгиней. И у нея застали они Юродиваго Васю<тку>. Вася полюбилъ Княгиню, погладилъ ее по головѣ и велѣлъ ей молиться ангелу своему и тутъ же сказалъ: «Будетъ сынъ, будетъ Вася, да не видать тебѣ его. А ты не тужи, Николашка увидитъ, да и то зажмурится, чтобъ не видать. Тебѣ лучше будетъ, лучше. Молись ангелу». —

Князь и Княгиня часто потомъ поминали предсказанья юродиваго. Оно все сбылось на радость ихъ [и] на горе.

Черезъ годъ послѣ ихъ богомолья Княгиня родила сына Василья <и радости не было конца>. Князь Николай Иванычъ послалъ дары во всѣ монастыри и у себя въ вотчинѣ заложилъ новый придѣлъ въ храмѣ во имя Василія Великаго. Но предсказанье старца сбылось и не въ этомъ одномъ. Послѣ рожденія Василья Княгиня родила еще 2-хъ сыновей: Михаила и Александра, но когда любимому сыну Василью было еще только 10 лѣтъ, напала на дѣтей воспа, меныпіе оба умерли, и Княгиня съ того горя заболѣла и умерла. Остался Князь Николай Иванычъ вдовцомъ съ двумя дочерьми и сыномъ. И самъ Князь такъ много убивался и плакалъ, что и самъ ослѣпъ отъ слезъ. Одна радость ему была Васинька. И отъ Васиньки до сихъ поръ кромѣ радости ничего не было. Мальчикъ былъ здоровый, веселый, и такъ понятливъ для ученья, что всѣ на него удивлялись. Князь[16] былъ старъ (ему было тогда, въ 1776 году, за 60 лѣтъ). <И домъ нельзя было оставить.> Онъ, хоть и слѣпой, управлялъ всей вотчиной такъ, что сосѣди учились у него. Но сына надо было воспитывать, и онъ поѣхалъ на зиму въ Москву съ своими дѣтьми, мамками, няньками и учителями французами и мадамами. Въ Москвѣ у него былъ свой домъ на Устрѣтенкѣ, и тамъ онъ жилъ зиму, посылая сына въ пансіонъ. Служба же сыннина шла своимъ чередомъ, и онъ уже былъ поручикомъ Преображенскаго полка. Самъ Князь, хоть не много служилъ и чинъ имѣлъ не знатный, но родня у него была въ силѣ, братъ двоюродный Иванъ Романовичъ былъ женатъ на Суворовой, а Суворовъ тогда забиралъ силу. Молодой Князь былъ шаловливъ и за женскимъ[17] поломъ рано сталъ бѣгать, но кромѣ радости отъ него до 16-ти лѣтъ Князь Николай [Иванычъ] ничего не видѣлъ. 16-ти лѣтъ Князь Василій Николаевичъ поѣхалъ съ дядькой въ Петербургъ, а Князь Николай Иванычъ благословилъ его и уѣхалъ въ деревню. Въ это же время онъ отдалъ за мужъ обѣихъ дочерей. Одну — за Депрер[адовича], а другую — за графа Илью Толстаго. — Съ той поры Князь жилъ въ деревнѣ, продолжая копить имѣніе и награждая сына и зятьевъ. Въ молитвѣ [?][18] Богу,[19] благодаря его за всѣ полученныя отъ него милости и надѣясь на то, что горе, предсказанное юродивымъ, было смерть жены и дѣтей и ужъ прошло; но оно не прошло, а только приближалось.

Князь Василій Николаевичъ жилъ въ Петербургѣ у брата Алексѣя Ивановича, и тутъ началось горе, котораго не зналъ еще отецъ. Василій Николаевичъ сталъ пить и играть.

№№ 3—4.

1.

Село Вяземское сидѣло по обѣ стороны рѣки Зуши вдоль по большей дорогѣ отъ Мценска къ Ефремову. По сю сторону рѣки ко Мценску на высокой горѣ, улицей, сидѣли Княжескіе 73 двора, въ концѣ дворовъ стояла церковь, и за церковью къ спуску къ рѣкѣ сидѣли поповскіе и бобылей 8 дворовъ, да избушки дворовыхъ. Внизу, влѣво отъ дороги вверхъ по рѣкѣ саженъ на 50 была большая наливная мельница о 4 постава, Княжеская же. За рѣкой на отлогомъ подъемѣ въ гору были постоялые два двора и еще 22 двора Княжескіе въ перемежку съ дворами другихъ помѣщиковъ.

<Въ селѣ, по обѣ стороны рѣки жили мужики боярскіе двухъ господъ. Большая часть, 73 двора были прежде Князя Вяземскаго, отъ него перешли его дочери Ртищевой, отъ Ртищевой уже перешли внукѣ его, Княгинѣ Горчаковой, и въ 1757 году были Горчаковскіе.> 8 дворовъ были Кузьминой[20] барыни, всерединѣ зарѣченской слободы и ее самой барской дворишко, да еще 2 двора были Писарева помѣщика, остальные на выѣздѣ 17 дворовъ были однодворцы и назывались Пашутинской слободой.

<Въ ближней сторонѣ у церкви была Горчаковская усадьба, и въ ней въ 1757 [году] жилъ самъ Князь съ Княгиней и съ тещей Матрёной Ѳедоровной Ртищевой. У церкви же жили два попа, дьяконъ, дьячки. —

За рѣкой жила Скуратова, вдова, Пулхерья Ивановна. Писаревы не жили, а въ господскомъ дворишкѣ жилъ прикащикъ. —>

Барскій Княжескій дворъ и новые высокіе хоромы стояли по сю сторону рѣки ото Мценска, сажень на сто вправо отъ дороги, насупротивъ Церкви.

Въѣздъ на барскій дворъ былъ противъ церкви. И прямо въ заду двора стоялъ новый домъ. Налѣво отъ него шли амбары и загибались на правую сторону. На лѣвой сторонѣ были конюшни, колясочные сараи, а спереди по обѣимъ сторонамъ воротъ были людскія. Влѣво за дворомъ <былъ> молодой садъ яблочный. Въ право на склонѣ горы была дорога, а за дорогой дворы, конный и скотный и закуты дворовыхъ. Позади дома была роща дубовая. Въ рощѣ была баня.[21] Въ этой то банѣ на выкинутой изъ двери прѣлой соломѣ на 7-й день послѣ родинъ молодаго Князя нашли подкинутаго, только что рожденнаго младенца.

————

Ребенка нашелъ ночной караульщикъ. Отстоявъ ночь у амбаров, онъ вышелъ со двора черезъ рощу осмотрѣть замки у риги. И тутъ то у бани увидалъ, что женщина побѣжала отъ него прочь. На соломѣ онъ нашелъ младенца.

Караулыцикъ кликнулъ старосту.

— И есть младенецъ, — сказалъ староста, развернувъ биркой дерюжку.

— Вотъ чудо-то, и волосатый какой. Весь обросъ, какъ гривой точно. —

— Пойти бабъ скликать, — сказалъ староста. — Вотъ она зачѣмъ, подлая, приходила. — И староста пошелъ въ черную избу, но по дорогѣ встрѣтилъ Акулину Ипатовну, Земскаго жену, и сказалъ ей. Земщиха позвала кухарку и пошла къ банѣ.

— Ребенокъ былъ[22] не повитой и съ мѣстомъ, но былъ живъ. Кромѣ старосты и караульщика и женщинъ столпилось вокругъ ребенка народа много. Все судили, чей бы такой былъ ребенокъ. Одни говорили: дальній, чужой, другіе говорили: здѣшній; староста угадывалъ, что зарѣчинскій. Онъ угадывалъ по дерюжкѣ, говоря, что это заведенье, дерюжки изъ оческовъ ткать, только у зарѣчинскихъ завелось и что на это самые пакостники эти однодворцы.[23]

— Чтоже, бабы, возьмите что-ли младенца-то. Надо прибрать, — говорилъ староста. — У васъ у груди робята. Чтожъ, до времени. Князю тогда доложимъ.

— Вишь ловокъ, — закричала стоявшая подлѣ ребенка земщиха. — У меня ихъ своихъ четверо, а я бери в..., своей грудью корми. Ты бы вотъ свою бабу прислалъ.

— Такъ чтожъ, хоть ты, мать, на, возьми, — обратился староста къ кухаркѣ.

— Легко ли, возьми. Чего я съ нимъ буду дѣлать, — сказала кухарка.

Ребенокъ между тѣмъ моталъ головкой, шевелилъ губками и вдругъ закричалъ.

Земщиха вдругъ разсердилась на мужиковъ.

— Бога въ васъ нѣтъ, что мелете пустое. Экъ лясы распустили. Тоже окрестятъ, христіанская душа будетъ.

И она подошла къ ребенку, взяла его бережно [?] и положила[24] въ подолъ и понесла домой. —

Принеся домой, она положила его на печку и повила, потомъ (достала) чугунъ съ теплой водой, стростила воду, подложила на лавку соломки, вымыла мальчика, оправила ему пуповину и положила къ груди.

У земщихи было своихъ 4 дѣтей и двое маленьких и одинъ грудной.[25] Сама она была баба не молодая, и молока у нея въ грудяхъ мало было. Пока она подкидыша держала, закричалъ ея Мишка. Она положила подкидыша въ шубу и пошла, достала на загнеткѣ горшокъ вчерашній съ кашей, наскребла тупикомъ каши, принесла молока и, набравъ въ ротъ каши и молока, нажевала, изо рта накормила своего Мишутку, дала ему груди побаловаться и потомъ уложила въ одну зыбку и подкидыша и Мишку и велѣла Аксюткѣ качать, а сама, взявъ коромысло и ведра, пошла за водой. —

II.

[26]Князь Николай Иванычъ, хотя и былъ Князь изъ стараго и знаменитаго рода, не былъ ни богатъ, ни знатенъ, и жилъ не пышно и <далеко> не по княжески, не такъ, какъ жили въ его время Князья, бывшіе въ силѣ при Царяхъ: Рѣпнины, Долгорукіе, Голицыны, Трубецкіе. Семья у стараго Князя Ивана Ѳедоровича Горчакова была большая, ихъ было всѣхъ 11 человѣкъ, и живыхъ оста[лось] 4 брата и сестра. Когда они раздѣлились, то каждому досталось немного. На долю Николая Иваныча досталось всего 70 душъ. Большая часть того, что у него было теперь, было материно и женино.[27] Всего на всего у него было 300 душъ. Знатенъ же онъ не былъ ни по отцу, ни по себѣ. Ни отецъ его Иванъ Ѳедоровичъ, ни дѣдъ Ѳедоръ Васильичъ, жившій при Петрѣ, ни Василій Дмитричъ, жившій при Алексѣѣ Михайловичѣ, ни Дмитрій Петровичъ — при Михаилѣ Ѳедоровичѣ, ни Петръ Ивановичъ при Годуновѣ не имѣли важныхъ должностей при Царяхъ. A всѣ больше отбывали отъ службы. Только и служилъ изъ нихъ въ послѣднее время Князь Романъ Ѳедорычъ, отецъ кума Ивана Романыча. Да <вотъ> теперь Иванъ Романычъ былъ ужъ генераломъ и женатый на дочери генерала Василія Ивановича Суворова. — Отецъ же Князя Николая Иваныча, Иванъ Ѳедоровичъ, служилъ при Петрѣ, но получилъ большую обиду и, по нездоровью, сержантомъ вышелъ въ отставку. Такъ что знатность ихъ рода все еще велась отъ отца Петра Ивановича, Князя Козельскаго и Перемышльскаго, Князя Ивана Ѳедоровича по прозвищу Горчакъ, жившаго въ царствованіе Іоанна IV, отъ котораго и пошелъ родъ Горчаковыхъ. Но, несмотря на то, что 7 поколѣній Горчаковыхъ прошло съ тѣхъ поръ, и ни одинъ изъ нихъ не пріобрѣлъ новой силы, знатности и богатства отъ Царей, родъ ихъ былъ такъ знатенъ и богатъ, и сами они, хотя и не служили, но многіе такъ поддерживали женитьбами, воспитаніемъ дѣтей и хорошей жизнью свое положенье, что до сихъ поръ они еще не были захудалыми Князьями, какъ многіе другіе. Князь Николай Иванычъ съ своими братьями Алексѣемъ, Петромъ, Павломъ были именно въ томъ положеніи <въ 1750 годахъ>, что они еле еле[28] могли поддерживать свое Княжеское положеніе и отъ жизни ихъ зависѣло совсѣмъ уронить себя и выключиться изъ числа Князей или возвыситься или поддержаться такъ, чтобы и дѣтей своихъ[29] опять оставить въ томъ же положенiи, въ какомъ они и сами были, <т. е.> держаться на водѣ и не потонуть и имѣть возможность подняться до высшихъ степеней. — Для поддержанія себя службой при дворѣ Князь Николай Иванычъ ничего не сдѣлалъ. Онъ самъ былъ воспитанъ въ озлобленіи и даже <затаенномъ презрѣніи къ власти> Царской и новой Императорской власти. <Дѣдъ его, котораго онъ помнилъ, былъ обритъ по приказанію распутнаго Царя Петра и никогда не могъ простить ему не столько этаго, сколько всей распутной и <безбожной его жизни>. Отецъ, Князь Иванъ Ѳедоровичъ, провелъ всю свою жизнь въ своей Каширской деревнѣ, и тамъ воспитывался и Князь Николай Иванычъ съ братьями въ отвращеніи къ двору и власти, перешедшей отъ безбожнаго <и распутнаго злодѣя> Петра къ чухонской шлюхѣ и Менщикову и потомъ къ Нѣмкѣ Аннѣ Ивановнѣ и ея любовнику. Войдя въ возрастъ, его отдали въ службу, отъ которой деньгами и подарками матери, любившей его больше всѣхъ дѣтей, онъ скоро избавился и 20 лѣтъ>

Несмотря однако на отвращеніе стараго богомольнаго Князя къ новымъ порядкамъ, онъ самъ, еле[30] знавшій грамотѣ, училъ старшаго сына — (остальные были на 6 лѣтъ моложе Николая и остались послѣ отца сиротами) кромѣ русской грамоты и нѣмецкому, Французскому языку и ариѳметикѣ. Тогда это нужно было, потому что тогда всѣхъ недорослей съ 7 лѣтняго возраста водили на cмотръ и записывали. И всѣ должны были учиться. Указа о томъ, что по желанію родителей одинъ сынъ могъ быть оставленъ дома, еще не было. И потому Князь Иванъ Ѳедоровичъ обязался дома учить сына и дома училъ его, а въ 1745 году, <въ> Царствованіе Елисаветы, записалъ на службу. Въ бытность его на службѣ въ Ин[германландскомъ] полку Князь Иванъ Ѳедоровичъ умеръ. Не смотря на всѣ хлопоты матери, нельзя было въ тѣ времена отбыть отъ службы, и Князь Николай Иванычъ прослужилъ 7 лѣтъ въ полку, былъ съ Минихомъ въ 1739 [году] въ походѣ въ Турцію и дослужился до поручьичьего чина.

Въ 1740 [году] онъ вышелъ въ отставку и пріѣхалъ къ матушкѣ въ Каширскую деревню. Тутъ онъ женился въ 745 [году] [на] 14-лѣтней дѣвицѣ Ртищевой. <Тогда началась война 7-лѣтняя, а въ отставку выдти нельзя было. И такъ, оставивъ у матери молодую жену, Князь опять поѣхалъ въ полкъ и ходилъ въ походъ въ Пруссію, гдѣ и былъ раненъ пулей въ ногу при Егерсдорфѣ,[31] и тогда за раной вышелъ въ отставку и пріѣхалъ въ деревню.> И сталъ жить въ деревнѣ, сначала въ Каширской, управляя братниными дѣлами, а потомъ, когда братья выросли, кромѣ меньшаго Павла, и, поступили на службу, онъ раздѣлился съ братьями, отдавъ имъ родовое Каширское имѣніе и переѣхалъ въ Чернскую деревню, материну, доставшуюся ему. —

Теперь, когда у него родился 1-й сынъ, онъ жилъ уже шестой годъ въ этой деревнѣ и приводилъ въ порядокъ заброшенныя безъ хозяина материну деревню и женины[32] вотчины, бывшія въ томъ же околодкѣ. Чинъ у него въ отставкѣ былъ поручицкой, имѣнье было небольшое, такъ что и онъ былъ въ томъ же положеніи, какъ его отецъ, т. е. только, только ему не стыдно было быть Княземъ, а пышности и знатности Княжеской не было. Но все таки положеніе было такое, такое имѣніе, такія средства и такое воспитаніе, и такія связи, что дѣтямъ его была открыта дорога на высшія степени. И теперь, хотя самъ Князь наслѣдовалъ это отъ отца, — имѣлъ отвращеніе къ придворной жизни, онъ, для теперь только рожденнаго желаннаго Васютки, загадывалъ ни вѣсть какіе чины и званія и богатства.

Князь Николай Иванычъ воспитанъ былъ въ старинномъ богомольномъ домѣ родительскомъ, гдѣ каждый день у нихъ въ домѣ бывали службы, но самъ, отдавая дань времени, не былъ уже такъ богомоленъ, какъ его родители. Церковь Божію онъ не забывалъ, самъ даже отъ небольшаго своего достатка сталъ строить въ Вяземскомъ новый храмъ каменный и былъ страннолюбивъ, такъ что у него, какъ заведено было матушкой всѣхъ странныхъ принимать, и по воскресеньямъ и праздникамъ бывали обѣды для нищихъ, и въ монастыри; не только въ тотъ, куда постриглась его матушка, онъ посылалъ дары, но и въ другіе, ближніе въ околодкѣ: въ Никольской, въ Оптинъ, въ Мценской, Духовъ,[33] но онъ, хоть и молодъ былъ, ему былъ 37 годъ, велъ жизнь строгую <и богобоязненную>[34] и распутства не любилъ. И самъ ему не предавался и въ своихъ подвластныхъ за это строго взыскивалъ. Больше всего любилъ онъ свое Вяземское, которое онъ осаживалъ и обстроивалъ уже 8-ой годъ. Любилъ онъ тоже гостей угощивать, и, грѣшенъ былъ, любилъ съ добрыми пріятелями выпить иногда лишнее и пошутить. Но его не столько почитали за его хорошую жизнь, сколько любили за его доброту и веселый обходительный нравъ. Особенно, когда онъ, бывало, выпьетъ, то жена его, Княгиня, уже караулитъ его, а то онъ такъ раздобрится, что никому уже ни въ чемъ отказа отъ него не бывало.[35]

Собою Князь былъ мущина хоть и не очень видный, но пріятный. Онъ былъ росту 6 вершковъ, статный и ловкій въ движеніяхъ, но не тучный, живота у него совсѣмъ не было, хотя ему шелъ уже 5-й десятокъ. Лицо было бѣлое, нѣжное, съ румянцомъ, который выступалъ на щеки и кончикъ носа послѣ обѣда. Глаза были большіе, голубые, мягкіе, добрые и часто смѣющіеся. Руки у него были особенно хороши, — сильныя, складныя, и на концахъ ладоней подъ мизинцемъ была ярко красная накладка, точно пастила розовая. Такія руки были у всѣхъ Горчаковыхъ.

Жена Князя Анна.... была боярыня толстая, бѣлая, румяная, чернобровая, съ усиками на краяхъ губъ, горячая, быстрая, хлопотунья и щеголиха. Вскипитъ, разбранитъ, прибьетъ даже, и тотчасъ забыла и не попомнитъ. Гнѣвъ у ней былъ отходчивъ; бабенка она не злая, говорила про нее свекровь, но Николушкѣ далеко не пара. Всетаки онъ ее любитъ и слава Богу. Сама свекровь была женщина старая и стараго вѣку и женщина строгая. Она уже давно собиралась въ монастырь и живала подолгу въ Бѣлевскомъ монастырѣ, куда она и вклады большіе дала и теперь собиралась совсѣмъ постричься. Послѣдній сынъ — Павлуша — поступалъ на службу и Богъ далъ внучка, — она только этаго и ждала. Она ужъ 30 лѣтъ ходила въ черномъ и вела жизнь монашескую, была худая, строгая; рѣдко говорила и никогда не смѣялась. Кромѣ нея и ея попа и старуш<ки> жили въ домѣ Павелъ съ учителемъ, старичокъ у Князя и двѣ сиротки.

III.[36]

Отъ кума Николая Петровича Шеншина, воеводы Мценскаго, вернулся посланный съ извѣстіемъ, что Николай Петровичъ пріѣдетъ утромъ и Князь Николай Иванычъ о кумѣ успокоился, но [отъ] кумы, — Княгинѣ Анны Васильевнѣ съ мужемъ, все еще не было извѣстія.

** № 5.

Труждающіеся и обремененные.

Возьмите иго мое на себе и научитеся
отъ мене, яко кротокъ есмь и смиренъ
сердцемъ.

Матвѣя 11 г. 29 стихъ.

Глава I-я. Родится[37] молодой Князь и въ тоже время родится[38] ему слуга.

Князь Николай Ивановичъ Горчаковъ былъ старшій сынъ Князя Ивана Ѳедоровича,[39] сына Князя Ѳедора Васильевича, сына Василья Дмитріева, сына Дмитрія Петровича, сына Петра Ивановича, сына Ивана Ѳедоровича Князя Перемышльскаго, по прозванію Горчака, и былъ старшій въ родѣ древняго и знаменитаго рода Князей Горчаковыхъ, Черниговскихъ. Князь Николай Ивановичъ родился въ 1731 году въ царствованіи Императрицы Елисаветы Петровны. Онъ былъ записанъ въ Преображенскій полкъ. Но не имѣя охоты къ службѣ, онъ <ненавидя нѣмцовъ>, по смерти своего родителя въ 1754 году вышелъ въ отставку секундъ-Маіоромъ, раздѣлился съ братьями, женился и переѣхалъ изъ Петербурха въ доставшуюся ему по раздѣлу съ братьями вотчину — село Вяземское <въ 300 душъ>, въ Московской губерніи въ 350 верстахъ отъ Моcквы.[40] Мать Князя, вдова Ивана Ѳедоровича, урожденная Княжна Мордкина, поселилась на житье у любимаго старшаго сына Николая. Но, послѣ того какъ она женила меньшихъ сыновей своихъ, братьевъ Николая, Петра и Павла, она раздѣлила и свое имѣнье между сыновьями, оставивъ себѣ малую часть для

Первая страница автографа Л. Н. Толстого повести «Труждающиеся и обремененные» (пятый вариант).

(Размер подлинника)

пожертвованій въ монастырь, въ который она желала вступить, она исполнила давнишнее свое желаніе и постриглась въ инокини въ <Хотьковъ> монастырь подъ именемъ матери Амѳилогіи.

«Тебѣ, Николушка, меня не нужно теперь, — говорила она сыну. — Живи, какъ при мнѣ жилъ, не забывай Бога и Богъ тебя не оставить. А я за тебя буду Богу молиться и благословенье мое всегда будетъ надъ тобой и надъ женушкой твоей, и она добрая. Молода, горяча, но она баба добрая, ты ее наставляй и учи. А когда, Богъ дастъ, дѣти будутъ, то я крестить буду старшаго мальчика, и вотъ тебѣ вотчина моя[41] Неручи на зубокъ старшему сыну. А монастырь ужъ ты не забывай и мнѣ и игуменьи и сестрамъ помогай, и Богъ тебя не оставить».

И такъ старая Княгиня еще не въ старыхъ годахъ, 45 лѣтъ, простилась съ сыномъ и уѣхала въ монастырь съ одной вдовой, да двумя крѣпостными дѣвками.

Жизнь Князя Николая Ивановича была спокойная и счастливая. Зимы онъ[42] жилъ въ Москвѣ[43] въ своемъ домѣ на Устретенкѣ, а постомъ ворочался въ свое село Вяземское. Княгиня была женщина здоровая, добрая, <хотя и горячая,> имѣнье у нихъ было достаточное <и съ каждымъ годомъ увеличивалось по степенной жизни и разумному хозяйству Князя Николая Ивановича.> Родные братья и двоюродные любили и уважали старшаго въ роду Князя и съѣзжались къ нему гостить по праздникамъ и въ Москвѣ и въ деревнѣ. <И во всѣхъ дѣлахъ ему бывалъ успѣхъ за всѣ эти первые 10 лѣтъ деревенской жизни, съ 1752 по 1762 годъ.> И самъ онъ не забывалъ приказа матушки, былъ усерденъ къ храму Божію, построилъ церковь у себя въ вотчинѣ, принималъ странныхъ и не забывалъ монастыри. Къ матушкѣ въ монастырь каждую осень посылалъ обозы и самъ съ женою два раза въ году ѣздилъ.

Перемѣна царствованія, смерть Елисаветы Петровны и вошествіе на престолъ Петра III и потомъ Екатерины, прошло для нихъ незамѣтно. Отъ Царей милостей они не получали и не ждали. И изъ родни ихъ былъ въ случаѣ тогда одинъ Князь Иванъ Романовичъ, двоюродный Николая Ивановича, женатый на Суворовой. Одно только было горе Князя съ Княгиней, Богъ не давалъ имъ наслѣдника. На другой годъ женитьбы далъ имъ Богъ сына <Михаила>, но ребенокъ умеръ, потомъ родилась дочь <Наталья>. Потомъ опрокинули Княгиню въ каретѣ, спуская съ Мценской горы. Она выкинула и долго послѣ болѣла и, казалось, что ихъ желанья не могли уже исполниться. Но они не отчаявались и продолжали и сами молиться о томъ Богу и посылать богатыя милостыни въ монастыри, прося монаховъ и монахинь замолить о нихъ Бога. И Богъ исполнилъ ихъ молитву. Мать Амфилогія разсказывала, что это прямо была милость Божія по молитвамъ святаго юродиваго Кирилушки, который и замолилъ Бога за нихъ и прямо предсказалъ не только рожденіе сына, но и судьбу его и его родителей. Мать Амфилогія, скончавшаяся схимницею ужъ въ 1813 году, 105 лѣтъ отъ рожденія и пережившая не только сыновей, но внуковъ и правнуковъ, видѣвшая на своихъ глазахъ совершившуюся судьбу того внука, котораго она вымаливала у Бога, ясно потомъ поняла, когда ужъ совершилось, значеніе словъ Юродиваго, но для Князя Николая Ивановича и Княгини[44] предсказаніе это было темно. —

Это было великимъ постомъ въ <Хатьковскомъ> монастырѣ въ келіи у матери Амфилогіи. Князь съ Княгиней по обѣщанію своему пришли изъ своей вотчины пѣшіе[45] въ монастырь и, несмотря на то, что у Княгини всѣ ноги были въ крови, всю дорогу не садились въ ѣдущую сзади карету. Послѣ молебни угоднику они переѣхали въ Хатьковъ и, отслушавъ обѣдню и отслуживъ еще молебни родителямъ Преподобнаго, они вошли въ келію къ матушкѣ и сидѣли за чаемъ, когда въ келію вошелъ босой въ одной рубахѣ Кирилушка съ можевельниковыми ветками въ рукахъ. Онъ всегда ходилъ лѣтомъ съ цвѣтами, зимой — съ вѣтками. Увидавъ Князя съ Княгиней, онъ пошелъ за перегородку, гдѣ стоялъ кувшинъ съ водой. Помочилъ вѣтки и подпрыскалъ и мужа и жену. «Полюбилъ васъ, слава Богу, — сказала шепотомъ Княгиня-монахиня. — Только кого полюбитъ — брызгаетъ».

— Вотъ, Кирилушка, Богъ не даетъ имъ сына, — сказала инокиня юродивому, — помолись за нихъ.

— Не тужи, старуха волнуха, — заговорилъ юродивый. — Николашкѣ сынъ Вася. У Аннушки Вася. У меня внучекъ. Не тужи, дѣушка, — обратился онъ къ молодой Княгини, гладя ее вѣткой по головѣ, — свекровь не обижай, а сынъ будетъ Васюточка маленькой, маленькой, — заговорилъ, все утончая и утончая голосъ, а потомъ большой, большой, большой станетъ. И онъ все грубѣе и грубѣе дѣлалъ голосъ. — Только не видать тебѣ его близко. Далеко, далеко. Вотъ Николашка увидитъ. Увидитъ, да зажмурится. Вотъ такъ.

Онъ самъ зажмурился. Но, открывъ одинъ глазъ и увидавъ, что Князь Николай Ивановичъ не зажмурился, вдругъ разсердился и, снявъ съ себя шапку кожаную, послушническую, надвинулъ на Князя такъ, чтобы закрыть ему глаза.

— Маленькой, маленькой. Большой, большой.[46]

И точно, черезъ полтора [года] Княгиня родила сына, крупнаго здороваго мальчика съ большими волосами и съ двумя макушками. И родился мальчикъ въ рубашечкѣ. Много было на этой радости послано даровъ монастырямъ и заложена въ селѣ Вяземскомъ въ память этаго Храмъ Свят[ителю] Николаю съ придѣломъ во имя Василья. Припоминая слова юродиваго, мальчика назвали Васильемъ и крестили его дядя Князь Алексѣй Иванычъ и бабушка мать Амфилогія, въ послѣдній разъ для этаго случая выѣхавшая изъ своего монастыря. На крестины въ Маѣ мѣсяцѣ съѣхались родные Князя и Княгини. Хотя новый домъ, построенный Княземъ, ужъ въ чернѣ былъ готовъ, съѣздъ былъ такой, что всѣ гости не могли помѣститься въ домахъ и конторѣ, и для Князя Павла Ивановича была разбита турецкая палатка недалеко отъ дома подлѣ рощи.

Въ то самое время, какъ гости съѣхавшіеся на крестины, еще пировали у Князя, въ одну ночь къ[47] палаткѣ, въ которой[48] жилъ Князь Павелъ Ивановичъ,[49] ночью подкинули младенца. Калмыкъ, жившій въ прислугахъ у Князя[50] и чесавшій ему голову, услыхалъ у двери въ балаганъ, что что-то шуршитъ, и, тихо оставивъ засыпавшаго Князя, вышелъ посмотрѣть. Кто то босыми ногами побѣжалъ по дорогѣ къ лѣсу. Калмыкъ хотѣлъ ужъ назадъ вернуться. Вдругъ запищало что-то у него подъ ногами. — Глядь, —младенецъ, <голый, какъ есть, въ дерюжкѣ завернутъ>. Калмыкъ взялъ мальчика, хотѣлъ внести его въ балаганъ, да вспомнилъ, что Князь чутокъ на сонъ и сердитъ, коли разбудятъ его, да раздумалъ и, разбудивъ казачка, велѣлъ ему Князю голову чесать, а самъ понесъ мальчика въ земскую избу, и, разбудивъ Земскаго, показалъ ему и разсказалъ, какъ было дѣло. Земской позвалъ караульщика, старосту, и стали судить, чей бы[51] ребенокъ и какъ Князю сказать, какъ бы бѣды не было.

<Ни> креста на ребенкѣ[52] не было, и ни рубашонки, ничего, и пуповина, видно, недавно откушена и завязана ниченкой изъ рубахи. — Мужики судили, чей бы такой былъ ребенокъ; староста говорилъ, что по дерюжкѣ — не съ ихъ стороны, а съ зарѣченской изъ Пашутина долженъ быть, потому что толь[ко] та[мъ] пошло это новое заведеніе ткать дерюжки изъ[53] оческовъ, <а у нихъ нѣту. (Пашутина была вольная деревня за рѣкой.) Земской говорилъ, что надо завтра къ бабкѣ сходить, она узнаетъ, чей. Калмыкъ разсказывалъ, какъ онъ чуть не наступилъ на мальчика. А, между тѣмъ, ребенокъ лежалъ на[54] конникѣ, куда его положилъ калмыкъ, и, разметавшись въ дерюжкѣ, громко сталъ кричать. Земщиха, изъ за перегородки давно уже слышавшая ихъ разговоръ, закричала оттуда на нихъ.

— Бога въ васъ нѣтъ! — закричала она вдругъ. — Что ребеночка то бросили, Завтра разберетесь, а теперь надо его покормить. — И она, накинувъ шубенку, вошла въ горницу и унесла къ себѣ ребенка, а мужа послала за молокомъ.

У земщихи дѣтей не было, ребеночекъ былъ здоровый, хороший. Она положила его на кровать. Достала чугунъ съ теплой водой. Стростила воду въ корытѣ, вымыла ребенка, обернула его въ старую рубаху, наскребла каши тупикомъ въ горшкѣ и стала жевать эту кашу съ молокомъ и изо рта кормить ребенка.

Наутро, прежде еще [чѣмъ] всталъ Князь, староста съ Земскимъ и Прикащикомъ пошли къ бабкѣ, и бабка на водѣ отгадала имъ, что ребенокъ Пашутинской и что родила его дѣвка Арина, Федота Ѳоканова дочь. Земской съ Прикащикомъ пришли въ волостную избу и послали за Ѳедотомъ. Ѳедотъ былъ мужикъ не молодой, у него уже было два сына женатыхъ, и жилъ онъ хорошо. Дѣвка его, Аришка, была первая плясунья и хороводница по деревнѣ, и старикъ про нее ничего не зналъ. Зналъ только, что она вчера дома не ночевала. А съ подругами вмѣстѣ ленъ мяли на мельницѣ.

— Пакости у меня такой въ дому не бывало, у меня и снохи со двора не ходятъ, а какъ на улицу безъ спроса пойдутъ, такъ я ихъ въ яму сажаю, а дочь и того строже, матери учить приказываю. Если же правда, я ее, суку, до смерти запорю. —

Когда привели дѣвку, то по лицу сейчасъ видно было, что она виновата. Она вся осунулась и стала такая, что краше въ гробъ кладутъ. Когда стали дѣвку спрашивать, она недолго отпиралась и скоро <во всемъ> созналась. <Только сколько ее ни стращали, ни на кого не показала.> Разсказала все дѣвка такъ:>

— «Пошла я[55] с дѣвками на толчею и почуяла къ вечеру, что мнѣ родить. Я пошла съ дѣвками домой, отошла отъ мельницы, и тутъ у дяди Егора въ овинѣ и родила. Я и сама не знала, что со мной. Только глянула на него, онъ ворочается. Я хотѣла его задушить, совсѣмъ ужъ было сѣла на него, да онъ закричалъ. Мнѣ его жалко стало, я его и повила. Потомъ думаю, что мнѣ съ нимъ дѣлать, пропала моя головушка. Думаю себѣ, убѣгу отъ него и побѣжала прочь ко двору. И далеко отошла и все слышу, онъ кричитъ, какъ ярочка плачетъ. Отбѣгу, отбѣгу, уши заткну, а онъ все кричитъ. И <сама> до двора добѣжала задами, а все его слышу. Опрокинулась я назадъ бѣжать, прибѣгла къ овину, а онъ лежитъ, не шевелится и не пикнетъ. Схватила я его, завернула въ дерюжку, въ которой ленъ приносила, и побѣгла[56] сама не знаю, куда. Уже смерклось, только слышу, вода на заставкахъ шумитъ. Прибѣгла я къ водѣ. А онъ тутъ глянетъ на меня, как захахочетъ: — кидай, — говорить, — сюда ко мнѣ. — Я испугалась, <перекрестилась> и ну бѣжать. Бѣжала, сама не помню, куда, и прибѣгла къ барскому двору. <А онъ за мной.> Оглянулась, а онъ тутъ. Я въ лѣсъ, тутъ у бани бросила и побѣгла домой». —

Все это она разсказала, а про прежнее ничего не сказала. Только и говорила, что «не знаю», «не помню». И только просила дѣлать съ ней, что хотятъ, а не погубить ребеночка. —

— Научилась тоже, — сказалъ Князь. — Ну, а чей, — призналась?

Все разсказалъ Пашутинской Ѳедотка. Корчагина Ивана сынъ. Онъ у скурятихи бондарничалъ.

Князь покачалъ головой.

<Волостный голова велѣлъ отвести ее старику домой и ребенка велѣлъ взять отъ Земскаго. Старикъ въ волостной избѣ все молчалъ и ничего не сказалъ ни дочери, ни головѣ и молча отвелъ дочь домой и привязалъ ее къ сохѣ на дворѣ. И матери велѣлъ уйти и не выходить къ нему, потомъ взялъ кнутъ и билъ кнутомъ дочь до тѣхъ поръ, что она кричать перестала. Тогда онъ кликнулъ старуху, пособилъ ей отвязать затянувшіе[ся] узлы, запрегъ телѣгу, насыпалъ овесъ и поѣхалъ сѣять>.

Князь Николай Ивановичъ очень огорчился, узнавъ о пакостномъ дѣлѣ и хотѣлъ скрыть его отъ домашнихъ. Но на Княгининой половинѣ[57] все уже узнали <отъ калмыченка и промежду много было смѣху надъ Княземъ Павломъ, какъ ему мальчика дѣвка подкинула.> Старушка Княгиня <монахиня> сказала сыну и невѣсткѣ, что мальчишку этаго можетъ на счастье подкинули, что его отдавать не надо, а записать за собой, что онъ можетъ быть слугой будетъ ея крестнику, а что только надо грѣхъ прикрыть.

Князь такъ и сдѣлалъ по совѣту матери, онъ позвалъ изъ за рѣки Ѳедота, выговорилъ ему за то, что слабо смотритъ за дѣвками и сказалъ, что мальчика онъ возьметъ себѣ, a дѣвку выкупитъ у Скурятихи и выдастъ за малаго. И онъ тотчасъ же послалъ Прохора къ Пулхеріи Ивановнѣ торговать дѣвку и къ однодворцу, чтобы онъ пришелъ къ нему.

<Ѳедотъ поблагодарилъ Князя и, молча вздыхая, пошелъ домой; за мальчика не стоялъ, a дѣвку обѣщалъ отдать замужъ зa вдовца Игната. Игнатъ былъ бѣдный смирный мужикъ и прежде еще сваталъ дѣвку. Князь послалъ за Игнатомъ, обѣщалъ ему кобылу, и Игнатъ согласился взять дѣвку и отдать мальчика.

Мальчика окрестили Васильемъ же. Калмыкъ съ Земчихой были восприемниками, и мальчикъ остался на попеченіи у Земчихи. Она выпаивала его на соске. Аришка ходила провѣдывать. A дѣвка скоро выздоровела, и къ осени ее просватали за вдовца Игната въ той же деревне Пашутиной и къ Пок[рову] она вышла замужъ.>

Глава 2-я. Какъ Васька обидѣлъ молодаго Князя и какъ Ваську сослали къ матери.

После <Князя Василія> Михаилы, родился у Князя еще сынъ Василій, потомъ Александръ и еще двѣ дочери — Пелагея и Наталья. — Когда пришло время учиться, приставили къ Князю Михайлѣ молодаго попа Евграфа <и привезли изъ Москвы по желанію Княгини Француза Жубера> и, чтобы не скучно было ему одному учиться, съ нимъ вмѣстѣ посадили учиться земчихина пріемыша, — и Ваську, и воспитывавшихся у Князя двухъ сиротъ родныхъ. Васинька[58] отличался отъ всѣхъ детей и <добротой> и <еще больше> остротой къ ученію. Попъ[59] Евграфъ дивился на него и говорилъ, что ему ученіе слишкомъ легко дается. Онъ прошелъ въ годъ часословъ и псалтырь, и 9 лѣтъ читалъ такъ хорошо своимъ тонкимъ нѣжнымъ голоскомъ, что всѣ заслушивались его. И мамка его, Анна Ивановна, всегда садилась его слушать и плакала. На службахъ церковныхъ, которые кроме обѣдни каждый день служили въ домѣ Князя, онъ, примѣтивъ, что родитель его подпѣвалъ, сталъ также подпѣвать, и голосъ у него былъ нѣжный и пріятный. Васька тоже учился хорошо. И его изъ[60] товарищей больше всѣхъ любилъ молодой Князь Василій. <Девяти лѣтъ онъ уже читалъ и писалъ по французски, и такъ часто говорилъ съ своимъ Эрнестъ Егорычемъ, что Князь Николай Ивановичъ, мало знавшій по французски, ужъ не понималъ его.>

Девяти же лѣтъ Васиньку возили къ бабушкѣ, и ему очень полюбилось у нея. Полюбилась ему тишина, чистота кельи, доброта и ласка бабушки и добрыхъ старушекъ монахинь и великолѣпіе службъ. Тишину движеній монахинь, выходившихъ съ клироса и становившихся полукругомъ, ихъ поклоны игуменье и[61] ихъ стройное пѣніе. Бабушка же и Гавриловна, ея послушница, и другія монахини полюбили мальчика, такъ что не могли нарадоваться на него. Бабушка не отпускала отъ себя внука и по зимамъ маленькій Князекъ больше жилъ въ монастырѣ, чѣмъ дома. Монахини и учили его. Княгиня мать <поторопилась уехать домой, потому>, что боялась того, чего желала бабушка, чтобы мальчикъ не слишкомъ полюбилъ эту[62] жизнь и не пожелалъ, войдя въ возрастъ, уйти отъ міра въ монашество.

Комментарии П. С. Попова

В комментариях приняты следующие условные сокращения:

АТБ — Архив Толстого во Всесоюзной Библиотеке имени В. И. Ленина (Москва);

АЧ — Архив В. Г. Черткова (Москва);

Б, II — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. II, изд. «Посредник». М. 1908;

ГЛМ — Государственный литературный музей (Москва);

ГМ — «Голос минувшего»;

ГТМ — Государственный Толстовский музей (Москва);

ИВ — «Исторический вестник»;

ИРЛИ — «Институт русской литературы» (В собрание ИРЛИ входят собрания: б. Пушкинского дома, Ленинградского Толстовского музея и б. Рукописного отделения Библиотеки Академии наук СССР. (Ленинград);

КА — «Красный Архив»;

ПС — Толстовский музей. Том II. «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым 1870—1894» изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1914;

ПТ — Толстовский музей. Том I. «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой 1857—1903», изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1911;

ПТС, 1; ПТС, 2 — Письма Л. И. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко, изд. «Книга» 1 — М. 1910, 2 — М. 1911;

ПТСО — «Новый сборник писем Л. Н. Толстого, собранных П. А. Сергеенко», под редакцией А. Е. Грузинского, изд. «Окто». М. 1912;

РА — «Русский архив»;

PB — «Русский вестник»;

PC — «Русская старина»;

ТС —„Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878—1906, изд. «Прибой»“. Лгр. 1929.

ТРУЖДАЮЩИЕСЯ И ОБРЕМЕНЕННЫЕ.

Подобно тому, как в «Войне и мире» Толстой искал воплощения событий 1812 г. в действующих лицах, которых он знал, как своих предков, так и при писании других своих исторических повестей он пытался вовлекать в свой рассказ лиц из собственной родословной. Сюжет неоконченной повести «Труждающиеся и обремененные» связан с жизнью князей Горчаковых. Доныне в зале Яснополянского дома висят портреты прадеда Толстого слепого Николая Ивановича Горчакова и его матери, урожденной кж. Мордкиной, в одеянии монахини. Усиленный интерес Толстого к родословной кн. Горчаковых и отдаленным членам этого рода падают на начало 1879 г. Об этом прежде всего свидетельствует переписка Толстого того времени с H. Н. Страховым, гр. И. А. Толстым и кж. Е. С. Горчаковой. В письме от 17 января [?] 1879 г. к H. Н. Страхову, к которому Толстой обычно обращался с просьбами для получения через него литературных и архивных материалов в Петербурге, читаем: «2-я наглая назойливая просьба, обращать которую к вам я не имею никакого права; но мне, ей-ей, до зареза нужно, необходимо. Вот в чем дело: у князя Николая Иван. Горчакова, моего прадеда, умершего в 1811 г. было 3 сына: Михаил, Василий (генер.-майор, женат на Стромиловой, от него дочь Катерина замужем за Уваровым и Перовским), и Александр. Один из этих Горчаковых за какие-то дурные дела судился и был сослан в Сибирь. Судился он, вероятно, в конце столетия — не ранее 80 г., так как родился около 60-го и судился вероятно в Сенате. Нельзя ли найти о нем дело?» (ПС, стр. 202—205). Еще до того, как Толстой был достаточно ориентирован в биографиях нужных ему лиц, он делает наброски задуманной повести. Вариант № 2 задуманного произведения («Терентий Николаев») имеет помету: «1879, 15 Ген.» В том же январе 1879 г. Толстой запрашивает о кж. Горчаковой и Льве Перовском гр. А. А. Толстую (ПТ, стр. 309). Интерес к задуманному роману из жизни B. Н. Горчакова сильно захватил Толстого. Судя по телеграмме к C. А. Толстой от 19 января 1879 г. он даже хотел ехать в Петербург в связи с розыском соответствующих исторических материалов. Но поездка не состоялась, и после письма H. Н. Страхову от 17 января 1879 г. (не позднее 12 февраля) Толстой уже подробно запрашивает о кн. Горчаковых брата Александры Андреевны, гр. И. А. Толстого (письмо не опубликовано, хранится в Рукописн. отделении Академии наук): «Мне при моей работе понадобились сведения о двоюродном деде моем князе Горчакове, сыне Николая Ивановича Горчакова, судившегося, как мне известно, за какие-то дела и разжалованным [sic!] и сосланным в Сибирь. Как звали этого деда, я не знаю; знаю только, что он был один из трех братьев моей бабки, которых звали Михаил, Василий и Александр. Они обозначены в родословной книге Долгорукова в 1-й части на стр. 63. Мне нужно знать года рождения и смерти всех братьев и того, который судился и за что и, если возможно, найти дело о нем. Оно должно быть в архиве Сената. Если возможно, сделайте мне это, добрейший дядюшка. Мне это ужасно нужно. Наследников и потомства у всех их не осталось. У одного Василья была дочь Перовская, от которой отец получил наследство. Но une fois que j’y suis, я хочу довести свою бессовестность до последней степени и просить вас еще об одном одолжении. Князь Александр Михайлович Горчаков, которого дед был родной брат моего прадеда, должен многое знать и помнить из семейных преданий. Через кого и как обратиться к нему, чтобы узнать следующее: 1) на ком были женат мой прадед кн. Николай Иванович и когда она [жена] родилась и умерла и подробности о ней. 2) Что известно о его сыновьях, когда родились, умерли, где служили и который был под судом и за что. 3) Что известно ему про своего деда, женатого на Пещуровой и других двух братьев Петра и Павла. На ком женаты, где служили...... Еще нельзя ли узнать у князя Алекс. Михайловича, как звали в миру его прабабку, а мою прапрабабку, урожденную княжну Мордкину и в каком монастыре она была инокинею и под каким именем. У меня есть ее портрет и, к сожалению, я отдавал его реставрировать и мне закрасили надпись, бывшую на нем».

Из ответных писем H. Н. Страхова на запрос Толстого видно, что сведения о Горчаковых извлекались из архивных материалов с трудом и, в смысле конкретных указаний, которых искал Толстой, были скудны. В ответ на письмо от 15 февраля 1879 г., в котором H. H. Страхов просил Толстого какого-нибудь признака — «чего-нибудь наводящего на след», Толстой в письме от 27 [?] февраля 1879 г. пишет: «Он был генерал-майор, Василий Николаевич и, кажется, сослан за фальшивые ассигнации. Я ничего не написал. Всё пухну замыслами». (Стр. 212.) (На самом деле несколько начал уже было написано.) В письме Толстого от 23 [?] марта 1879 г. читаем: «Вас. Ник. Горчаков был сослан, говорят, за фортепиано, полное фальшивых ассигнаций, вывезенное им из-за границы». (Стр. 215.) Сведения о фортепиано с ассигнациями Толстой получил от своей троюродной сестры кж. Е. С. Горчаковой, которая писала так 8 февраля 1879 г. в ответ на неимеющийся в нашем распоряжении запрос Толстого по тому же вопросу: «Что касается до подробностей о нашем прадеде кн. Петре Ивановиче, и брате его кн. Николае Ив. и о их матери, то маменька о них решительно ничего не знает и никогда о них ничего не слыхала от моего отца..... Я же слышала от покойного отца, что сын Николая Ив. Василий был человек умный, развитый (передовой по нынешнему) и был сослан в Сибирь за что-то нехорошее, но не по политическому делу; вообще мой отец не любил говорить об этом, а женат он был на Стромиловой и был генерал-майором, это я узнала из книги родословной Кн. Долгорукова, которая, конечно, есть у вас, жалею, что не могу вам сообщить более подробных сведений, любезный граф, но никаких не имею и не знаю где достать. Тем более, что у кн. Василия была только одна дочь, которая была замужем за Перовским. Жалею, что с молодости не слушала внимательно, что говорила о них покойная бабушка, которую вы конечно хорошо помните, мать Афанасию из Зачатьевского монастыря, в миру кн. Анна Петровна Горчакова; она много обо всем этом говорила и раз помню сказала, что кн. Василий будто бы был сослан в Сибирь за то, что выписал из-за границы фортепиано для дочери и в него наложил фальшивых ассигнаций; но она этому не верила..... Еще я слышала, что кн. Анна Петровна пошла в монастырь от любви к двоюродному брату именно Василию Ник.».

Запрашивал Толстой также и брата кж. Е. С. Горчаковой Дмитрия Сергеевича, но ответное письмо последнего от 4 февраля свидетельствует, что от него Толстой ничего почерпнуть не мог. Наконец, в письме от 15 [?] апреля 1879 г. Толстой пишет H. Н. Страхову: «О Горчак. я знаю, что он был ген.-майор, Вас. Ник. и попал под суд в нынешний век, 1801 или 2-м. А архивы эти в Петербурге». В это же время Толстой проявляет интерес к историческим материалам XVIII века и ищет доступа в Архивы. В письме к гр. А. А. Толстой конца марта он писал: «Другая моя просьба к вам, чтобы мне были открыты архивы секретных дел времен Петра I, Анны Иоанновны и Елизаветы. Я был в Москве, преимущественно для работ по архивам (теперь уже не декабристы, а 18 век, начало его — интересует меня)». (ПТ, стр. 319.) Публикуемые варианты романа относятся ко времени царствования Елизаветы Петровны, и один из них носит заглавие «1757 годъ». В этот год, по замыслу Толстого, родится главный герой повести, Василий Николаевич Горчаков.

В АТБ хранятся письма к Толстому Иннокентия Николева и Дмитрия Позднышева от марта и апреля 1879 г., свидетельствующие об архивных розысках для романа Толстого XVIII века, связанного тематически с Горчаковыми. Оба названных лица работали в архивах по заданию Толстого. По записке Позднышева от 24 марта 1879 г. видно, что Толстому доставлены какие-то копии документов за 1740 и 1770 гг. В письме от 23 марта Г. Николев дает следующую справку: «о Горчаковой, постригшейся в монахини, узнал только то, что ее звали в мире Татьяна Григорьевна дочь Григорья Федоровича Мордкина». В другом письме Николева, от 20 апреля 1879 г., речь идет о названии деревень, принадлежавших Роману и Ивану Горчаковым, а равно об имениях Г. и Ф. Мордкиных и о роде жены Ник. Ив. Горчакова.

В ГТМ (по книге поступлений № 4523) хранятся бывшие в распоряжении Толстого: родословная Горчаковых, составленная по книгам Вотчинной коллегии, дело о завещании кн. Н. И. Горчакова на имя Василия (15 лл.) и выписки из Разрядного архива по затребованию кн. Н. И. Горчакова о чинах и окладах кн. Горчаковых с поколенной росписью их (9 лл.). Всё это — подсобный материал по интересовавшей Толстого теме романа XVIII века.

Данные архивные материалы, равно как и сведения из писем Николева, касались, в большинстве случаев, второстепенных персонажей задуманного романа, главный же интерес Толстого был направлен на кн. В. Н. Горчакова, долженствовавшего занять центральное место в повести.

Биография В. Н. Горчакова такова: В. Н. Горчаков, младший брат бабки Толстого, Пелагеи Николаевны, родился в 1771 г., служил на военной службе и в 1793 г. был секунд-майором лейб-кирасирского полка. Французский король Людовик XVIII пишет в своих записках, что Горчаков, находясь в царствованіе Екатерины II в Риме, был арестован вследствие какой-то неблаговидной истории, посажен в крепость св. Ангела, а потом выключен Екатериною из службы с лишением капитанского чина («Рус. арх.» 1877, III, стр. 53); последнее, повидимому, неверно, так как он продолжал именоваться отставным майором. При Павле I он снова был на службе уже в чине подполковника «в штате его величества» и становится любимцем императора; в 1799 г. — он полковник, а в 1800 г. — генерал-майор и кавалер ордена Анны I степени. 23 августа/4 сентября 1797 г. Горчаков привез в штаб французского эмигрантского корпуса принца Конде предложение Павла предоставить корпусу убежище в России и затем остался в этом корпусе в качестве комиссара. Между прочим, 7 апреля 1800 г., Горчаков получил выговор от Павла за то, что без его позволения осмелился требовать от Конде знамена, данные его корпусу. Он оставил по себе дурную память у французов. Людовик XVIII называет его пустым, заносчивым и неспособным ни к чему доброму человеком. Вигель писал о нем: «Он попал в милость к императору Павлу, который, под именем главного военного комиссара, определил его лазутчиком к принцу Конде. С его корпусом делал он поход в Германию и безжалостно обирал бедных, храбрых эмигрантов, удерживая часть сумм, от щедрот царя через него им доставляемых» («Записки», ч. II, стр. 188). В записках Д. П. Рунича находим указание, что Горчаков, состоя военным комиссаром при армии Конде, выдавал паспорта всем, кто по своим делам оставлял армию с тем, чтобы потом присоединиться к ней уже в Волыни. Паспорта начинались таким образом: «Мы, Василий, князь Горчаков...» («Рус. стар.» 1901, I, стр. 335—336). По словам того же Рунича Горчаков пользовался величайшей милостью императора, был в самых близких отношениях с кумирами дня, вел жизнь миллионера. В 1800 г. он был назначен Ревельским военным губернатором, а затем инспектором Харьковской инспекции. Оттуда он был послан на Дон. По воцарении Александра I Горчакова постигла печальная участь: он был обвинен в подделке векселя и сослан в Сибирь. По рассказу декабриста Штейнгеля («Историч. вестник», 1900, т. 80, стр. 445—446), познакомившегося с кн. Горчаковым в Сибири в 1811 г., дело по словам самого Горчакова было так: Горчаков получил от Александра I разрешение поехать за границу; перед отъездом он сильно проигрался и, нуждаясь в деньгах и не получив их от богатой тещи, решил рискнуть: предъявил банкиру Ливио один из векселей на банкирские дома в Европе, эти векселя оставались у него по должности интенданта армии Конде. Получил по векселю деньги и уехал за границу. Но вскоре, по ответу того дома, на который вексель был адресован, узнали, что соответствующая сумма уже была выплачена. Горчаков был арестован в Кенигсберге, судим, причем в числе судей были и лица его обыгравшие, лишен чинов и сослан на поселение в Сибирь. Он был поселен в Тунке, выучился по-монгольски, приобрел доверие бурят, а после вошел в особенное расположение губернатора, у которого был своего рода церемониймейстером: никакой праздник не совершался без него. Вигель, бывший в Иркутске в 1805 г., вспоминает в своих записках: «Двое несчастных, как их называют в Сибири, устроили в Иркутске театр. Один из них имел большой чин и носил знатное имя, — князь В. Н. Горчаков. От природы расточитель и плут, еще в первой молодости, разными постыдными средствами и обманом проживал он чужие деньги... Богатая жена, которой имение начинал он проматывать, разошлась с ним. Лишенный всех способов кидать деньги, он прибегнул к деланию фальшивых векселей; мошенничество его скоро открылось, и он очутился в Иркутске. Другой — Алексей Петрович Шубин был жалкое, ничтожное создание, блудливый, как кошка, глупый, как баран... Горчаков лицом и взглядом походил на ястреба, Шубин — на овцу. Ссылка связала их дружбой, любовь их поссорила. Примадонна, дочь одного сосланного польского шляхтича, тайно оказывала милости обоим антрепренерам; когда неверность ее открылась, сумасшедшие вызвали друг друга на поединок. Их до него не допустили, и все взяли сторону Шубина: Горчакова же послали в Тункинский острог. Через несколько времени воротился он из него; но Шубин торжествовал, оставшись один властелином театра и примадонны. Оба, признаюсь, были мне гадки, но Горчаков во сто раз гаже низостью души и откровенностью порока» («Записки», ч. II, стр. 188—189).

По поводу биографии Горчакова Модзалевский замечает: «Судьба князя Горчакова была, действительно, драматична и романтична и могла заинтересовать Толстого своею необычайностью. Впрочем, интерес этот не вылился в письменную форму» (ПС, стр. 205). На самом деле мы имеем шесть вариантов этой неоконченной повести. Все они касаются рождения и первых лет Василия Николаевича Горчакова, лишь в варианте № 2 (стр. 303) кратко рассказывается о Василье Николаевиче, как он жил с шестнадцатилетнего возраста. Характерна фраза, на которой обрывается рукопись: «Василій Николаевичъ сталъ пить и играть». В точности трудно установить, что именно было известно Толстому по семейным преданиям о В. Н. Горчакове до получения точных данных. В этом отношении любопытны сохранившиеся в яснополянском кабинете ширмочки с портретами Горчаковых: нижний левый овал в них пуст, так как соответствующий портрет — Василия Николаевича — был изъят в виду того, что семья хотела вычеркнуть из своего прошлого неблаговидную фигуру этого своего предка, — нужно думать, что с этим лицом был связан ряд фамильных преданий. Они не были точны и не вполне соответствовали действительности. В смысле основных данных Толстой пользовался первым томом «Российской родословной книги» Долгорукого. Родословная Горчаковых в этой книге представлена далеко не полно. Даты рожденья Василья Николаевича не имеется, поэтому Толстой наугад приурочил это рождение к 1757 г.[63] (вместо 1771 г.). О матери Василия Николаевича в родословной нет данных; отсюда неустойчивость ее наименования в отрывках Толстого: то она Наталья Петровна, рожденная Рябинина (вариант № 1, стр. 300), то она Анна Никитична, то Ртищева (варианты №№ 2 и 3, стр. 302, 309, 311), фактически же матерью Василия Николаевича была Екатерина Александровна Лукина. Так же неточно названа бабка Василия Николаевича — монахиня, рожденная кж. Мордкина. У Толстого она именуется Мавра Ивановна (вариант № 2), в монашестве Амфилогия (вариант N° 5, стр. 313), на самом деле ее имя Татьяна Григорьевна, в монашестве Афанасия. Точные справки об имени и происхождении жены кн. Н. И. Горчакова и о монахине Мордкиной были получены Толстым по вышеприведенным письмам Николева в марте и апреле 1879 г. Но этими сведениями Толстой уже не воспользовался, из чего явствует, что все отрывки писаны Толстым в промежутке между началом января и концом марта 1879 г.

В своем романе Толстой отнюдь не предполагал быть апологетом своего рода. Наоборот, — тенденции Толстого здесь явно демократические. Замысел, развиваемый во всех сохранившихся отрывках, таков: кн. Николай Иванович Горчаков томится в ожидании наследника; наконец, после разных вещаний и предсказаний юродивых в 1757 г. родится долгожданный сын. Это рождение обставляется всяческим вниманием и торжествами. На крестины собираются все почетные родственники, закладывается храм с приделом во имя Василия и т. п. И в тот же день крестьянка родит незаконного сына. Его подбрасывают на княжеский двор. В одних вариантах он зовется Васькой, в других это — Терентий Николаев (этим именем и озаглавлен третий отрывок). Судьба князя Василия и жизнь незаконнорожденного, никому ненужного Васьки сплетаются, — эти фигуры должны были оттенять друг друга, причем явно — не в пользу князя Василия. Характерно в этом отношении и заглавие последнего, наиболее полного отрывка: «Труждающиеся и обремененные». Сохранился один конспект, который намечает схему рассказа по биографическим датам В. Н. Горчакова:

1.

57.

Рожденіе

2.

62.

Переворотъ

Сонъ видѣлъ

3.

68.

— Раздоръ съ подк[идышемъ]

4.

75.

— Петербургъ, служба, Экатер[ина], Потемкинъ.

5.

80.

Любовь няни

6.

85.

Рожденіе

7.

90.

Судъ <Ссылка>

8.

95.

— <Ссылка> Сибирь — Павелъ

9.

801.

Появленіе

10.

806.

Подря

813.

[1 неразобр.]

Кроме связи сюжета «Труждающихся и обремененных» с лицами из родословной Толстого, имеется другая связь — по бытовой линии, поскольку Толстой любил в свои произведения привносить элементы из своей жизни. Толстой был владельцем села Никольского-Вяземского, которое фигурирует в вариантах повести с точным и детальным описанием местности (варианты №№ 3 и 4). Село Никольское-Вяземское, находившееся на границе Мценского у. Орловской губ. и Чернского у. Тульской губ. перешло в род Толстых через бабку писателя, Пелагею Николаевну, рожденную Горчакову. При дележе имений между братьями Никольское-Вяземское досталось брату Льва Николаевича — Николаю Николаевичу Толстому, а после смерти брата перешло Льву Николаевичу. Среди бумаг Толстого сохранился список дворовых и крестьян соседнего имения Сидоровки, принадлежавшего кн. Н. И. Горчакову; этот список («Духовная роспись» за 1777 г.) служил бытовой ориентировкой при писании повести.

В архиве Толстого, хранящемся в Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина, имеются следующие рукописи, относящиеся к повести «Труждающиеся и обремененные» (папка XXII).

1. Рукопись I (вариант № 0), автограф, 4°, 1 л., чернила рыжеватые. Начало: «I. Князь Василій Николаичъ Горчаковъ». Весь текст перечеркнут, после чего на обороте — новое начало: «Въ 1757 году у кн. Н. И. Горч.» Далее следует пять строк текста. Содержание текста обеих страниц вошло в состав второй сохранившейся рукописи за исключением следующей характеристики:

Изъ всѣхъ 160 дворовъ, принадлежащихъ Князю въ Вяземскомъ, Неручи и изъ Введенскаго выбирали кормилицъ и выбрали Авдотью изъ Введенскаго и приставили къ мальчику. Мамка была таже, что и принимала его, еще Княгинина няня, а на помощь ей взята была кучерова жена Афимья и еще двѣ дѣвчонки на побѣгушки. Для молодого Князя отвели въ новыхъ хоромахъ весь верхъ, и сталъ мальчикъ сосать свою сильную красавицу кормилицу и веселить родителей и сжимать кулачки и учиться держать головку.

Рукопись I в настоящем издании не печатается.

2. Рукопись II (вариант № 1), автограф, 4°, 2 лл., исписано две с половиной страницы, бумага фабрики Говарда, по качеству тожественная бумаге, на которой написан вариант № 28 (ркп. E. XXVII) романа «Сто лет» с датой 16/II 1879 г.; чернила рыжеватые. Начало: «1757 годъ. I. Кн. Василiй Николаевичъ». Печатается впервые в настоящем издании.

3. Рукопись III (вариант № 2), автограф, 4°, 2 лл., исписано четыре страницы, бумага фабрики Говарда того же низкого качества, чернила рыжеватые. Начало: «Терентій Николаевъ. I. <Терентій Николаевъ родился>. Рукопись точно датируется пометой: «1879, 15 Ген.» Впервые печатается в настоящем издании.

4. Рукопись IV (варианты №№ 3—4,), автограф, 4°, 9 лл., бумага фабрики Говарда, чернила рыжеватые. Зачеркнутое начало на третьей странице: <«Въ царствованіе И. E. II».> Сверху надписано другое начало: «Село Вяземское сидѣло». Исписано четырнадцать с четвертью страниц. Рукопись заключает в себе два слоя текста: вычеркивание отдельных мест первоначальной рукописи сопровождалось писанием вариантов к этим местам на полях, так что весь текст можно счесть за совмещение двух вариантов отрывка. Печатаем оба варианта, беря за основу окончательный текст этой рукописи и приводя зачеркнутые места под строкой. Из сличения страницы девятой этой рукописи со страницей седьмой рукописи V явствует, что рукопись IV предшествовала написанию рукописи V: на данных страницах — аналогичный по содержанию текст (как Земщиха взяла к себе ребенка и накормила его), причем в рукописи IV соответствующий текст менее устойчив и упорядочен, чем в рукописи V. Выражение «стростила воду» стилистически связывает по времени написание данных рукописей с рукописью Е XXXI (вариант № 31, стр. 243) романа «Сто лет». Впервые печатается в настоящем издании.

5. Рукопись V (вариант № 5), автограф, 4°, 6 лл., бумага фабрики Говарда лучшего качества, чем бумага предшествующих рукописей. Чернила рыжеватые, менее бледные, чем в рукописях I — IV. Исписано одиннадцать с третью страниц. Начало: «Труждающиеся и обремененные». «Возьмите иго мое на себе». Поскольку заглавие «Труждающиеся и обремененные» проставлено над наиболее отделанным последним вариантом, объединяем этим заглавием все шесть сохранившихся вариантов. В начале второй главы Толстой изменил имя Василия Горчакова на Михаила, но затем опять фигурирует Васинька. Вариант впервые напечатан в № 176 (5729) «Известий ЦИК СССР» от 29 июля 1935 г.

Кроме перечисленных рукописей художественных отрывков сохранились еще три листка, имеющих отношение к «Труждающимся и обремененным»:

6. Рукопись VI, автограф, 8°, 1 л. писано на обороте разграфленого листка, где проставлены баллы; текст листка с баллами на французском языке, вероятно принадлежит руке гувернера Рей. Начало автографа:

Къ Кн. приходятъ бѣглые. На крестинномъ пиру слѣпые. Кн. любуется на свой домъ, стулья, шкафы. Столы покрыты коврами, зеркала.

Печь изразцовая.

Свои всю мебель дѣлали.

Старица.

Въ немшоной банѣ взвѣсила.

Кто болѣе потянетъ.

Свечера показываетъ домъ.

Скромно ужинаютъ.

Серьги съ жемчугомъ.

Посуда оловянная и фарфоровая.

Ниже выцветшими чернилами набросан план повести, приведенный выше.

7. Рукопись VII, автограф, 8°, 2 лл. Исписано рукой Толстого начало первой страницы. На второй и третьей страницах конторский счет, написанный неизвестной рукой. Текст автографа таков:

<Село <Вяземское> Крутое <Михаиломъ Ѳедоровичемъ> Алексѣемъ Михайловичемъ пожаловано <Матвѣеву. Иль> Волконскому.>

Вольные.

Село Крутое за Чернью, вольное до <Петра> Софьи. При Софьѣ пожаловано Гагарину.

<Въ 1721 взято въ казну и пожаловано <Морд> Шафирову.

Въ 1723. Отобрано въ дворцовое вѣдомство и пожаловано.> До Черни Мордкиныхъ.

<Село Крутое принадлежало>

8. Рукопись VIII, автограф, 4°, 2 лл. Начало: «То-то жиренъ больно, нужды не знаетъ, сказалъ Кор<ней>, закрываясь». Далее набросок родословной схемы. Вторую страницу занимает родословная; в правом нижнем углу план, имеющий отношение к вариантам №№ 24 и 25 романа времен Петра I. На четвертой странице следующая запись, имеющая известную связь с «Труждающимися и обремененными», если отожествить Николая с Терентьем Николаевым или Васькой публикуемых художественных отрывков:

2 Апрѣля 1879. Цѣль стремленія русскаго человѣка <святой,> угодникъ Божій. Угодить Богу и быть прославленнымъ.

Менщиковъ жалокъ отъ нужды, домъ въ 300 т.

Николай, мой герой, родился 23-мъ, крестный раскольникъ, другъ Докукина. Въ 42-мъ бѣжитъ изъ дома въ монастырь. Расколъ на обѣ стороны (не отколъ).

Ближе къ жизни искать (безпользы).

Спасенье — Дядя разбойникъ, въ монастырь православный.

Слова «Раскол на обе стороны, не откол» иллюстрированы рисунком Толстого разветвляющегося ствола.

Рукописи VI, VII и VIII полностью в настоящем издании не воспроизводятся.

————

Иллюстрации

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1880—1881 гг. (фотография Везенберг и К° в С.-Петербурге) между XII и 1 стр.

Автотипия с первой страницы автографа Л. Н. Толстого повести «Труждающиеся и обремененные» (пятый вариант) (размер подлинника) — между 312 и 313 стр.

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

В настоящий том включены писания, относящиеся почти исключительно к 1870-ым годам. Центральное место среди них занимают многочисленные «начала» ненаписанных романов из эпохи конца XVII — начала XIX вв. и «начала» тоже ненаписанного романа «Декабристы».

Первая группа «начал» в свою очередь распадается на два цикла: на «начала» романа времен Петра I и «начала» романа «Сто лет». Первый цикл включает двадцать пять вариантов, из которых до настоящего времени опубликовано лишь три варианта. Восемь вариантов «Ста лет» в печати вовсе неизвестны и опубликовываются впервые. Два других исторических романа, писавшихся в конце 1870-ых годов, «Кн. Федор Щетинин» и «Труждающиеся и обремененные» оставались невыявленными в прессе даже по названиям. В настоящем томе содержатся пять вариантов первого и четыре второго романа. Также впервые появляются в печати подготовительные материалы к романам эпохи конца XVII — начала XIX вв. в виде разнообразных выписок Толстого из исторических книг, им изучавшихся («Бумаги Петра»), и текста пятидесяти девяти отдельных листков-карточек со справками исторического характера.

Тексты романа «Декабристы» представляют собою, во-первых, опубликованные Толстым три главы романа, написанные осенью 1863 г., во-вторых, четыре «плана» и ряд «начал», дающих семнадцать вариантов, из которых десять печатаются впервые. Впервые печатаются и подготовительные к роману записи Толстого в записных книжках и на отдельных листах и пометы его на копии списка декабристов.

Кроме текстов исторических романов в том вошли: четыре художественных наброска — «Сказка», приготовленная к печати H. Н. Гусевым, «житие Юстина», «Разговор о науке» и «Два путника», из которых первые три публикуются впервые; три печатающиеся в собраниях сочинений Толстого статьи: «Письмо к издателям» [О методах обучения грамоте], другое «Письмо к издателю» [о самарском голоде] и «О народном образовании» и впервые публикуемые черновые наброски одиннадцати статей: «Новый суд в его приложении», начало педагогической статьи, «О будущей жизни вне времени и пространства», «О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни». «Определение религии — веры», «Психология обыденной жизни», «О царствовании Александра II», «Христианский катехизис», «О значении христианской религии», «Собеседники» и «Прение о вере». Последняя статья отредактирована В. И. Срезневским.

В сверке текстов и составлении аннотированного указателя принимала участие А. И. Толстая-Попова.

П. С. Попов
В. Ф. Саводник
М. А. Цявловский.

14 сентября 1935 г.

————

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения окончательно не отделанные, неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как напр., крючок вниз вместо конечного «ѣ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. е. «абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или: [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся в сноске, но в отдельных случаях допускается воспроизведение зачеркнутых слов в ломаных < > скобках в тексте, а не в сноске.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Обозначения: *, **, ***, **** в оглавлении томов, шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и **** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Примечания

[1]

Ошибочно не зачеркнуто: были

[2]

Зачеркнуто: тесемочкой

[3]

Зач.: Князь послалъ три сѣдельных прибора и приказалъ все вызолотить,

[4]

Зач: бондаря однодворца изъ деревни Пашутиной

[5]

В подлиннике: Анна Васильевна Горчакова, рожденная Суворова, жена

[6]

Зач.: Къ 28-му наканунѣ собрались гости на крестины: Кн. Романъ Ѳедоровичъ, дядюшка князя съ княгиней и воспитанницей. Братьи меньшіе Князя — Петръ Иванычъ, Павелъ. Наканунѣ былъ обѣдъ для всѣхъ гостей и ужинъ. Къ ужину подъѣхали еще гости, и всѣхъ за столомъ сидѣло 26 человѣкъ. Столы накрыли въ прихожей для мущинъ и въ горенкѣ для женщинъ.

[7]

Со слов: Тесть Князя до конца на полях написано: Какой былъ Князь. Ужинъ. Разговоръ о разбойникѣ. О войнѣ. Старичокъ о Петрѣ, юродивый (свѣтло еще). Легли спать Княгиня молиться. Сказки старика, молитву. Всполохъ.

[8]

Зачеркнутое начало: Терентій Николаевъ родился

[9]

Слова: на рѣкѣ Зушѣ, вписаны между словами: большой и Кіевской

[10]

Зач.: маіоръ

[11]

Зач.: Князь Николай Иванычъ былъ записанъ солдатомъ въ Преображенскій полкъ при Импер. Аннѣ. При Императрицѣ Елисаветѣ былъ въ походѣ зa границей и вернувшись по слабости зр[ѣнія]

[12]

В подлиннике: Елисаветы

[13]

Зач.: Деревень у него было много. У него было 1000 душъ, когда онъ вышелъ въ отставку. Да нажилъ онъ еще 2000 душъ и все скупалъ еще и еще деревни въ своей округѣ.

[14]

Зач.: Ѳедотовна

[15]

Слово: въ ошибочно написано дважды

[16]

Перед словом: Кн. в подлиннике не зачеркнуто: Самому стар.

[17]

В подлиннике: женскаго

[18]

Можно прочесть: И молиться [?]

[19]

В подлиннике: Бога

[20]

Зачеркнуто: Скуратовой

[21]

Зач.: И черезъ рощу шла дорожка на гумно и черезъ другую рощу на скирдникъ. А за скирдникомъ вправо шло поле, а въ лѣво большой старый Ледовскій лѣсъ.

Случилось это на 5-й день послѣ крестинъ, въ то самое утро, какъ Князь Романъ Ѳедорычъ, погостивъ у братца, съ Княгиней собирался ѣхать домой. Было это Петровками, стояли жары. <Наканунѣ гостей было много. Пріѣзжали проститься съ почетнымъ гостемъ.> Большая половина осталась ночевать и потому Князь Романъ Ѳедорычъ задумалъ выѣхать до свѣта, чтобъ холодкомъ ѣхать и поспѣть къ обѣду въ село Сергіевское къ пріятелю и куму своему Князю Гагарину. Люди Княжескія всю эту ночь не спали. Свечера, отслуживъ за господскимъ ужиномъ и уложивъ господъ спать, пріѣзжіе люди <зашли на деревню,> сами поужинали. За ужиномъ выпили положенную отъ Князя Николая Ивановича водку, пріѣзжимъ вынесли за ворота, поиграли съ дѣвушками пѣсни, а тутъ

ужъ и заря занялась, и пошли кучера лошадямъ корму задавать, а лакеи укладывать карету. — Кареты тогда были въ нови, у Князя Николая Ивановича кареты не было, а были коляски вѣнскія и, такъ что, когда налюбовались всѣ на новую золоченую Князь Романову карету и захотѣли убрать ее въ сарай, то увидали, что она въ ворота сарая не подходить; и потому свезли карету за рощу в пустой гуменный сарай и тамъ ее поставили. Туда то въ сарай и пошли двое людей: Камердинеръ Княжескій и Калмыченокъ укладывать карету. — Камердинъ прилегъ на оржаный ворохъ и послалъ Калмыченка въ домъ принесть ящикъ изъ подъ козелъ. —

Только они вышли изъ калитки на дорожку къ банѣ, какъ увидали сквозь деревья, кто то пошелъ отъ бани <да не> къ гумну, <а лѣсомъ къ Ледовому>.

— Эй, что за человѣкъ? — крикнулъ онъ. — Баба никакъ, — сказалъ камердинеръ, но баба не остановилась, a побѣжала, <только> красная понева и <пятки,> босыя ноги сверкали межъ деревьевъ.

— И яй! Держи, — вдругъ весело и лихо гаркнулъ камердинеръ. — Ту его! — и пустился бѣжать за ней.

Но Савелій былъ человѣкъ грузный, такой же, какъ его баринъ, и скоро запыхался. Но повеселиться чѣмъ нибудь ему хотѣлось.

— Эй ты, косоглазый, держи, ты <легокъ>. И яй, — гаркнулъ онъ опять. — Лови, косоглазый чортъ! И яй! Ту его! Чуръ пополамъ. — Онъ остановился и кричалъ, смѣясь и поглядывая на быстро удалявшійся отъ него красный камзолъ припустившаго калмыченка.

Калмыченку было лѣтъ 15. Его два года тому назадъ своякъ привезъ изъ Оренбурга и подарилъ князю. Калмыченокъ былъ жилистой, ловкій и рѣзвый. Онъ живо сталъ нагонять бабу. Ужъ ему видно было, что она простоволосая, молодая, небольшая ростомъ, но очень красивая, статная дѣвка. Какъ только она выбѣжала черезъ лѣсъ на гумно и подбѣжала къ воротамъ, онъ нагналъ ее и ухватилъ сзади за руку.

— Попала, — закричалъ онъ.

— Держи крѣпче! И я яй! — отозвался изъ за лѣса бѣгущій Caвелiй.

Но дѣвка или баба, какъ кликуши кричатъ, закричала страшнымъ голосомъ и стала вырываться и, обернувшись къ нему, она другой рукой отдернула [?] его руку и, не переставая, то визжала, то рѣвѣла, то закатывалась. <Но онъ> былъ цѣпокъ и держалъ ее. Вырываясь, она упала и уронила его съ собой, но онъ все не пускалъ ее. Но барахтаясь на землѣ, онъ вдругъ почувствовалъ жгучую боль въ рукѣ. Она подвела его замершія на ея рукахъ руки ко рту и, пригнувшись къ нимъ, забрала его палецъ въ зубы и, перебирая его къ кореннымъ зубамъ, откусила его.

— Собака! — завизжалъ остервенившись Калмыченокъ и, отпустивъ руку, схватился за запоръ, но она вырвала у него запоръ <и побѣжала опять къ воротамъ>. Но у воротъ онъ опять сталъ нагонять ее. Добѣжавъ до воротъ, она ухватила колъ, которымъ притыкались ворота и, прижавшись задомъ къ вереѣ, задыхаясь, остановилась, поднявъ колъ.

— Пусти, брось! — Не хочу! Да воскреснетъ Богъ.

— <Не уйдешь, сука!> —

И взмахнувъ, изъ всѣхъ силъ ударила имъ Калмыченка по головѣ, и <тотчасъ же, подлѣзая подъ перекладину, выскочила за ворота,> и побѣжала зa ригу. У Калмыченка потемнѣло въ глазахъ, но онъ оправился и выбѣжалъ за ригу, но, выскочивъ на ту сторону, онъ уже не видалъ ее.

На крикъ дѣвки, Калмыченка и камердинера собралось много народа. Караульщики, мужики, ѣхавшіе изъ ночнаго, кучера — люди отъѣзжавшаго Князя и тутошніе.

Калмыченокъ, высасывая кровь изъ своего откушеннаго втораго пальца, ругался на вѣдьму за то, что она его изувѣчила; собравшіеся лакеи, мужики и кучера смѣялись надъ Калмыченкомъ.

— Видно сходить тебѣ къ бабкѣ, палецъ поправить, — говорилъ одинъ.

— Ничего, братъ, Колбашка, — (такъ звали Калмыченка) — мы у шестипалаго лишній палецъ отрѣжемъ, тебѣ приставимъ, — говорилъ другой.

— Эхъ, Колбашка, сердечный и кукиша нечѣмъ показать, — Вѣдь[ма], — говорилъ третій.

Но караульщикъ и староста не шутя толковали, что за баба была, воровка ли или вѣдьма.

Тѣмъ временемъ уже хорошо разсвѣло.

Потолковавъ и завязавъ тряпкой палецъ Колбашки, стали уже и расходиться по своимъ дѣламъ, когда, проходя назадъ мимо бани, вдругъ и камердинеръ Савелій и староста въ разъ увидали на прѣлой соломѣ, выкинутой у крылечка бани, увидали лежитъ что-то въ дерюжкѣ. — Cpaзy видно было, что не узелокъ, ни штука какая, а что то живое. Развернули дерюжку, а онъ лежитъ на спинкѣ, щурится и, зажавъ кулачки, изъ обѣихъ рукъ кукиши показываетъ.

[22]

Зачеркнуто: некрещеный, креста на немъ не было, ни рубашенки. Видно было, что онъ недавно рожденъ. Недавно отнята пуповина и ниченкой перевязана.

[23]

Зач.: Камердинеръ разсказывалъ, какъ они увидали бабу въ лѣсу и какъ отъ нея какъ полымемъ пахнуло, какъ она побѣжала. Калмыченокъ когда его спрашивали, какая она изъ себя, говорилъ, что она большущая, здоровенная и рыжая.

[24]

Слова: и положила написаны дважды.

[25]

Зачеркнуто: Она была баба смирная, но нынче ее точно муха какая укусила, такъ она была сердита. Старшую дѣвчонку прибила, на мужа такъ раскричалась, что онъ и не радъ былъ, что сказалъ: зачѣмъ она ребенка взяла.

[26]

Зач.: II. На утро староста доложилъ Прикащику; прикащикъ доложилъ Князю. —

Князь вставалъ раньше своихъ домашнихъ. Онъ сидѣлъ въ своей горенкѣ у окна на дорогу и пилъ чай <и курилъ> съ Ефимъ Иванович[ем]ъ и смотрѣлъ на мимо шедшихъ и ѣхавшихъ по дорогѣ мужиковъ и бабъ; мужики и бабы низко кланялись ему, когда ровнялись съ нимъ, а онъ здоровался и шутилъ съ нѣкоторыми изъ нихъ. Ефимъ Иванычъ былъ бѣдный дворянинъ Маклаковъ, крестникъ батюшки Николая Иваныча. Онъ по бѣдности <своей и слабости къ> вину безъ дѣла жилъ у Князя.

[27]

В подлиннике: женнино.

[28]

В подлиннике: ели ели

[29]

В подлиннике: свой

[30]

В подлиннике: ели

[31]

В подлиннике: Егередорфѣ

[32]

В подлиннике: женнины

[33]

Не зачеркнуто: но онъ про

[34]

Не зачеркнуто: и

[35]

Зачеркнуто: — Глянь ка, Ефимушка, — сказалъ Князь, глядя въ окно, — это некакъ Прохоръ съ села ѣдетъ верхомъ.

Прохоръ былъ камердинеръ Князя, бывшій съ нимъ въ походѣ и теперь приставленный въ управляющіе.

— Прохоръ и есть, — сказалъ Ефимушка.

— Зачѣмъ онъ на село ѣздилъ, а навозъ сюда за Ледовой возятъ, — сказалъ Князь и ударилъ въ ладоши.

Калмыченокъ въ красномъ кафтанѣ, всегда сидѣвшій въ передней, вошелъ съ подносомъ, чтобъ принять пустые стаканы.

— Зачѣмъ Прохоръ на село ѣздилъ?

— А должно къ бабкѣ гадать.

— О чемъ гадать?

— Чьего мальчика въ баню кинули.

— Какого мальчика?

Калмыченокъ сталъ разсказывать, но Князь, не добравшись отъ него толку, позвалъ нянюшку, свою старуху, разливавшую чай, и отъ нее все узналъ. —

Князь Николай Иванычъ былъ очень огорченъ и недоволенъ. Онъ любилъ жить такъ, чтобы все честно, смирно, тихо было. А тутъ такая пакость у него на дворѣ сдѣлалась. Смущала его мысль о томъ, что не виноватъ ли въ этомъ братъ меньшой Павлушка, жившій у него съ учителемъ, и свои дѣвки, и еще смущало то, какъ жена <и> свояченя на это посмотрятъ: особенно боялся онъ жены, зная ея горячій и вздорный нравъ. Начнетъ добиваться и тутъ заспоритъ и вздоръ сдѣлаетъ.

Когда Прохоръ подъѣхалъ къ калиткѣ и, слѣзши съ лошади, сталъ привязывать ее у плетня, Князь уже все зналъ и спросилъ у него.

— Ну что, дознался?

— Дознался. Скуратовcкая дѣвка подкинула. —

У Князя отлегнуло отъ сердца, когда онъ узналъ это. Но ему хотѣлось знать все подробно, и онъ велѣлъ Прохору разсказать все дѣло, какъ было.

Прохоръ, зная, что Князь, любитъ обстоятельные разсказы, разсказалъ: какъ староста разсказалъ ему, гдѣ и какъ нашли ребенка и потомъ, какъ они рѣшили, что надо спросить у бабки:

— Хотѣлъ къ Крючку — Сидору ѣхать, да далеко, да и онъ другой разъ не говоритъ, староста говоритъ: Малашка бабушка [?] все разскажетъ. Ну, я пріѣзжаю къ ней. Она печь топитъ. «Здорово живешь». «Здорово, Калинычъ, что, али съ прибылью?» Такъ сразу, шельма, и потрафила. «Да прибыль то неладная», молъ. «Знаю, что не ладно. Да вѣдь кудажъ ей дѣть то его. Мужики не примутъ. А Князю чего не принять».

— Да чей же онъ будетъ, Сидоровна. —

— А вотъ дай золу выгребу. Къ столу сядемъ, все узнаемъ. А ужъ ты крупицъ то мѣшочекъ пришли.

— Ну чтоже, какже она узнала? — спросилъ Князь, очевидно съ удовольствіемъ и съ насмѣшкой слушавшій разсказъ.

— Да такъ и узнала сразу. Налила чашку воды, уголекъ бросила, стала водить веретеномъ. Пошептала, пошептала. «Дѣвка, — говоритъ, — не стара, ни молода. Звать Марѳой. Скурятихина будетъ Марѳушка. Кривошея <?> дѣвка?»

— Чтожъ это она въ водѣ увидала?

— Да ужъ вотъ и судите, какъ знаете. Поѣхалъ къ Пулхерьѣ Ивановнѣ, позвалидѣвку. На ней и лица нѣтъ. Только постращать хотѣли, тотчасъ во всем повинилась.

[36]

В подлиннике: II.

[37]

Зачеркнуто: Рожденіе желаннаго сына

[38]

Зач.: рожденіе нежеланнаго сына отъ дѣвки Арины

[39]

Зач.: а Кн. NN, урожденной Княжны Мордкиной

[40]

Зач.: вышелъ въ отставку маіоромъ и переселился въ эту вотчину и тамъ женился на дворянкѣ Аннѣ Никитичнѣ Рябининой.

[41]

Ошибочно не зачеркнуто: на

[42]

Зачеркнуто: ѣздилъ

[43]

В подлиннике: Москву

[44]

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: и

[45]

Зачеркнуто: къ Троицѣ

[46]

Зач.: Мать Амфилогія помнила все предсказаніе и поняла, что все оно сбылось на радость дѣтей и на горе. Но родители вспомнили только про радость

[47]

Зачеркнуто: у балагана

[48]

В подлиннике: въ которомъ

[49]

Зач.: (Балаганъ стоялъ на краю усадьбы у лѣса)

[50]

Зач.: и ночевавшій на полу

[51]

В подлиннике: бы повторено, дважды

[52]

В подлиннике: ребенка

[53]

В подлиннике: ихъ

[54]

Зачеркнуто: полатяхъ

[55]

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: на

[56]

Зачеркнуто: на мельницу

[57]

В подлиннике: половиной

[58]

Зачеркнуто: выдѣлялся отличался удивлялъ

[59]

Переделано: из Отецъ

[60]

В подлиннике: изъ ошибочно повторено дважды.

[61]

В подлиннике: и ошибочно повторено дважды.

[62]

Зачеркнуто: красоту

[63]

Так первоначально именовалась и самая повесть у Толстого: «1757 год». Есть основания предполагать, что это название взято из рассказа Тургенева «Три портрета», в котором героиня Ольга Ивановна родится в 1757 г. Самый литературный интерес Толстого к своим семейным Горчаковским портретам соответствует основной

установке повести Тургенева, начинающейся с созерцания старых фамильных портретов. Василий Горчаков — сколок с Тургеневского Василия Лачинова, прожженного авантюриста и скандалиста, а намеченный Толстым тип «Труждающихся и обремененных» соответствует смиренному и безответному Рогачеву из «Трех портретов».