Лев Николаевич
Толстой

Письмо студенту о праве

(1909 г.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 38-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 38-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Reproduction libre pour tous les pays.

Л. Н. Толстой

1909 г.

[ПИСЬМО СТУДЕНТУ О ПРАВЕ.]

Получил ваше письмо и с удовольствием отвечаю на него. То, что вы выписываете из книги Г-на Петражицкого[1], показалось мне, с одной стороны, в высшей степени забавным своими императивными, атрибутивными, этическими и какими-то еще переживаниями, особенно, когда я живо представил себе ту важность, с которой все это преподается почтенными, часто старыми уже людьми, и то подобострастное уважение, с которым все это воспринимается и заучивается тысячами не глупых и считающихся просвещенными молодых людей. Но кроме этой комической стороны есть в этом деле и сторона серьезная и очень серьезная. И про нее то мне и хочется сказать то, что я о ней думаю. Серьезная сторона эта в том, что вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не de gaieté de coeur,[2] как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий. Серьезная сторона этого дела еще и в том, что ни на чем нельзя с большей очевидностью увидать ту низкую степень истинного просвещения людей нашего времени, как на том удивительном явлении, что собрание таких самых запутанных, неясных рассуждений, выражаемых выдуманными, ничего не значущими, смешными словами, признается в нашем мире «наукой» и серьезно преподается в университетах и академиях.

Право? Право естественное, право государственное, гражданское, уголовное право, церковное, право войны, право международное, das Recht, le Droit, право[3]. Что же такое то, что называется этим странным словом? Если рассуждать не по «науке», т. е. не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу определять то, что в действительности подразумевается под словом «право», то ответ на вопрос о том, что такое право, будет очень простой и ясный: правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им — властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено. Право государственное есть право отбирать у людей произведения их труда, посылать их на убийства, называемые войнами, а для тех, у кого отбирают произведения их труда и которых посылают на войны, право пользоваться теми произведениями своего труда, которые еще не отобраны от них, и не итти на войны до тех пор, пока их не посылают. Право гражданское есть право одних людей на собственность земли, на тысячи, десятки тысяч десятин и на владение орудиями труда, и право тех, у кого нет земли и нет орудий труда, продавать свои труды и свои жизни, умирая от нужды и голода, тем, которые владеют землею и капиталами. Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать всех тех людей, которых они считают нужным ссылать, заточать, вешать; для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным. То же самое и по международному праву: это право Польши, Индии, Боснии и Герцеговины жить независимо от чужих властей, но только до тех пор, пока люди, распоряжающиеся большими количествами войска, не решат иначе. Так это ясно для всякого человека, думающего не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу. Для такого человека ясно, что то, что скрывается под словом «право», есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими.

Но права эти определяются законами, говорят на это «ученые». Законами? да, но законы то эти придумываются теми самыми людьми, будь они императоры, короли, советники императоров и королей, или члены парламентов, которые живут насилиями и потому ограждают эти насилия устанавливаемыми ими законами. Они же, те же люди и приводят эти законы в исполнение, приводят же их в исполнение до тех пор, пока законы эти для них выгодны, когда же законы эти становятся невыгодны им, они придумывают новые, такие, какие им нужно.

Ведь все дело очень просто: есть насилующие и насилуемые, и насилующим хочется оправдать свое насилие. И вот свои распоряжения о том, как они в данном случае и в данное время намерены насиловать людей, они называют законами, разрешение же, которое они сами себе дают совершать свои насилия, и предписания насилуемым делать только то, что не запрещается им, называют правом.

И тысячи и тысячи молодых людей старательно изучают все эти глупости — еще не беда бы была, если бы только глупости, но гадости, на которых строится этот грубый и губительный обман, и большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают «ученые», безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого «учеными» людьми обмана.

Когда какой-нибудь Шах персидский, Иоанн Грозный, Чингис Хан, Нерон режут, бьют людей тысячами, это ужасно, но всетаки не так ужасно, как то, что делают Г-да Петражицкие и им подобные. Эти убивают не людей, а все то святое, что есть в них.

Нехорошо суеверие и отчасти обман какой-нибудь разносимой по народу чудотворной иконы матушки царицы небесной, но в этом суеверии и обмане есть некоторая поэзия, кроме того обман этот вызывает всетаки добрые чувства в людях, но в суеверии и обмане «права» нет ничего кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства.

Поразительны при этом и дерзость, и глупость, и пренебрежение к здравому смыслу, с которыми эти Г-да ученые вполне спокойно и самоуверенно утверждают, что тот самый обман, который более всего другого развращает людей, нравственно воспитывает их. Ведь говорить это можно было и то с грехом пополам, когда происхождение «права» признавалось божественным, теперь же, когда то, что называется «правом», выражается в законах, придумываемых или отдельными людьми, или спорящими партиями парламентов, казалось бы уже совершенно невозможно признавать постановления «права» абсолютно справедливыми и говорить о воспитательном значении «права». Главное же говорить о воспитательном значении «права» нельзя уже потому, что решения «права» приводятся в исполнение насилиями, ссылками, тюрьмами, казнями, т. е. поступками самыми безнравственными. Говорить теперь об этическом, воспитательном значении «права» все равно, что говорить (да и говорили это) об этическом воспитательном значении для рабов власти рабовладельцев. Мы теперь в России с полной очевидностью видим это воспитательное значение «права». Видим, как на наших глазах развращается народ, благодаря тем неперестающим преступлениям, которые — вероятно, оправдываемые «правом» — совершаются русскими властями. Развращающее влияние деятельности, основанной на «праве», особенно резко заметно теперь в России, но то же самое всегда и везде есть, было и будет, где есть, — а оно везде есть — признание законности всякого рода насилий, включающих и убийство, основанных на «праве».

Да, воспитательное значение «права»!

Едва ли в каком либо другом случае доходили до таких пределов и наглость лжи и глупость людей.

Этическое, воспитательное значение «права»! Ведь это ужасно. Главная причина безнравственности людей нашего христианского мира это этот ужасный обман, который называется «правом», а они говорят о воспитательном значении «права».

Ведь никто не станет спорить о том, что самые первые, невысокие требования нравственности, не говоря уже о любви, состоят в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь, чтоб тебе делали, сострадать бедному, голодному, прощать обиды, не грабить людей, не присвоиватъ одним людям того, на что другие имеют одинаковое с ними право, вообще не делать того, что сознается злом всяким неиспорченным разумным человеком. И что же, как образец справедливости и исполнения нравственных требований, самым торжественным образом делается людьми, считающими сами себя учителями, руководителями людей? Охранение богатств крупных земельных собственников, фабрикантов, капиталистов, наживших свои богатства захватом земли, естественно долженствующей быть общей, или ограблением трудов рабочих, поставленных вследствие отнятия земли в полную зависимость от капиталистов; охранение такое усердное, что когда [кто] либо из ограбленных, забитых, обманутых, со всех сторон спаиваемых одуряющими напитками людей как нибудь присвоит себе ¹/₁₀₀₀₀₀₀ тех предметов, которые постоянным грабежом отняты у него и его товарищей, его по «праву» судят, запирают, ссылают.

Живет владелец тысячи десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих ограбляемых людей, безграмотный, одуренный ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идет ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки, или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил «право» владетеля 1000 десятин леса, знатоки «права» судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках.

Казалось бы, что не может быть нравственности без справедливости, доброты, сострадания, прощения обид. Тут все это нарушается во имя «права». И такие то дела, совершаемые на основании «права» ежедневно повсюду тысячами, нравственно воспитывают людей!

Воспитательное, этическое влияние «права»?!

Нет ничего — даже не исключая Богословия, которое так неизбежно развращало бы, не могло бы не развращать людей.

Можно только удивляться тому, как, несмотря на это постоянное и усиленное с двух сторон развращение народа, еще удержалось в нем истинное понимание справедливости, уже совершенно потерянное нерабочими сословиями.

«Если ученые господа, знающие все божеские и человеческие законы, при том ни в чем не нуждающиеся, богатые, считают, что надо бедняка, который по нужде, или даже по глупости, пьянству, невежеству срубил в лесу дерево или унес из завода на 2 рубля товару, посадить в тюрьму и не прощать, а морить с голоду его семью, то что же мне то голому, безграмотному делать, когда у меня сведут лошадь. Судить, и не то что засудить, а убить конокрада?» — Так должны бы рассуждать люди из народа, но они, несмотря на все развращение, которому подвергаются от «права» и богословия, преимущественно от «права», все-таки удерживают настоящие нравственные человеческие черты, которых нет и помину у людей, устанавливающих «права» и живущих по ним.

Кант говорил, что болтовня высших учебных заведений есть большей частью соглашение уклоняться от решения трудных вопросов, придавая словам изменчивый смысл. Но мало того, что эта болтовня ученых имеет целью уклонение от решения трудных вопросов, болтовня эта, как это происходит при болтовне о «праве», имеет часто еще самую определенную безнравственную цель — оправдание существующего зла.

Так это в нравственном отношении, но и с точки зрения разумности вера в какую-нибудь чудотворную матушку царицу небесную, или в канонизированную на-днях Жанну Дарк всетаки не так нелепа, как вера в аттрибутивные, императивные переживания и т. п. Казалось бы в наше время уже и явная неточность, софистичность самых понятий и искусственность несуществующих выдуманных слов для их выражения должны бы сразу отталкивать свежие, молодые умы от занятия такими предметами. Но по вашему письму вижу, что и теперь то же самое, что было 60 лет тому назад. Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем все более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки. Мне было тогда 18 лет, и я не мог не признать того, что глуп я, и потому решил, что занятия юриспруденцией свыше моих умственных способностей, и оставил эти занятия. Теперь же, занятый десятками лет совсем другими интересами, я как то забыл о науке «права» и даже мне смутно представлялось, что большинство людей нашего времени уже выросли из этого обмана. Но по вашему письму я, к сожалению, вижу, что «наука» эта все еще существует и продолжает совершать свое злотворное дело. И потому я рад случаю высказать об этой науке то, что теперь о ней думаю, и полагаю, что думаю не один я, а вместе с очень многими и многими.

Не стану советовать профессорам разных «прав», проведшим всю жизнь в изучении и преподавании этой лжи и устроившим на этом преподавании свое положение в университетах и академиях и часто наивно воображающим, что, преподавая свои мотивационные действия этических переживаний и т. п., они делают что-то очень важное и полезное, не стану таким людям советовать бросить это дурное занятие, как не стану советовать это священникам, архиереям, проведшим, как и эти господа, всю жизнь в распространении и поддерживании того, что они считают необходимым и полезным. Но вам, молодому человеку, и всем вашим товарищам не могу не советовать как можно скорее, пока голова ваша не совсем запуталась и нравственное чувство не совсем притупилось, бросить это не только пустое и одуряющее, но и вредное и развращающее занятие.

Вы пишете, что г. Петражицкий в своих лекциях упоминает о том, что он называет моим учением. Учения у меня никакого нет и не было. Я ничего не знаю такого, чего не знали бы все люди. Знаю же я со всеми людьми, с огромным большинством людей всего мира то, что все люди свободные, разумные существа, в душу которых вложен один высший, очень простой, ясный и доступный всем закон, не имеющий ничего общего с предписаниями людей, называемыми правами и законами. Высший закон этот, самый простой и доступный всякому человеку, состоит в том, чтобы любить ближнего, как самого себя, и потому не делать другому того, чего не хочешь себе. Закон этот так близок сердцу человеческому, так разумен, исполнение его так несомненно устанавливает благо как отдельного лица, так и всего человечества и так одинаково был провозглашен закон этот всеми мудрецами мира, от Ведантистов Индии, Будды, Христа, Конфуция до Руссо, Канта и позднейших мыслителей, что если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делали и делают богословы и правоведы для того, чтобы скрыть этот закон от людей, закон этот уже давно был бы усвоен огромным большинством людей, и нравственность людей нашего времени не стояла бы на такой низкой степени, на которой она стоит теперь.

Так вот те мысли, которые вызвало во мне ваше письмо и которые я очень рад случаю высказать.

Письмо это мне бы хотелось напечатать. Если вы разрешите это, я бы напечатал его с вашим письмом.

27 Апр. 1909.

Ясная Поляна.

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

ВАРИАНТЫ «ПИСЬМА СТУДЕНТУ О ПРАВЕ».

* № 1.

Очень радъ былъ получить ваше письмо: оно съ одной стороны позабавило меня и я искренно и весело посмѣялся съ моими домашними надъ императивно-атрибутивными, <абортивными> и т. подобными опредѣленіями, съ другой стороны радъ былъ случаю высказать именно о томъ гадкомъ обманѣ, о которомъ вы пишете, и который называется «правомъ», свое мнѣніе. Правда, что весь этотъ удивительный жаргонъ съ своими забавными, выдуманными, никому не нужными словами и условными понятіями, не имѣющими для простого, т.-е. непосвященнаго въ игру человѣка никакого смысла и составляющими для посвященныхъ въ ихъ значеніе нѣкотораго рода игру въ родѣ разрѣшенія шахматной задачи, представляютъ изъ себя явленія высокаго комизма, особенно когда подумаешь о той важности, съ которой это передается, слушается тысячами молодыхъ достаточно образованиыхъ людей и печатается теорія естественнаго, всеобщаго, гражданскаго, уголовнаго, государственнаго права. Правда, что вся эта удивительная <чепуха> такъ называемая наука, и теперь представляющаяся уже мыслящимъ людямъ забавнымъ образцомъ глупости человѣческой, будетъ черезъ десятки лѣтъ <выставляться историками образцами той дикости и невѣжества, въ которомъ жили ихъ предки> представляться нашимъ потомкамъ, если только вспомнятъ про нее, такой невѣроятной чепухой, что они не будутъ въ состояніи повѣрить тому, чтобы люди не нарочно, а какъ что-то важное и серьезное преподавали и слушали такую ужасную чепуху.

* № 2.

Мало того, есть право уголовное, право ссылать, заточать, казнить, вѣшать. Права эти определяются законами, говорятъ П[етражіцкіе], но законы то кто пишетъ? <Побѣдоносцевы или Николаи, Пуришкевичи съ собратьями, а приводятъ въ исполненіе Аракчеевы и Гершельманы.

* № 3.

И этотъ то гадкій обманъ вы и тысячи вамъ подобныхъ не только спокойно, но съ благоговѣніемъ слушаете и <глотаете> принимаете не какъ евангельскую истину, что евангеліе, а почти какъ Дарвиновскую истину. Да, это ужасно!

————

Комментарии Б. М. Эйхенбаума

ПИСЬМО СТУДЕНТУ О ПРАВЕ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

В Дневнике Толстого от 17 апреля 1909 г. записано: «Получил письмо о Петражицком и о «праве». Хочется написать». Указанное здесь письмо было написано студентом Петербургского университета Ис. Крутиком. Под впечатлением книги проф. Л. И. Петражицкого «Теория права» Крутик написал Толстому следующее письмо:

«Истинно уважаемый Лев Николаевич,

Ваша нравственная проповедь ведь всецело покоится на отрицании права, и это обстоятельство до сих пор не мешало мне быть горячим поборником нравственного совершенствования в духе Вашего учения. Но вот недавно книга проф. Петражицкого «Теория права» поставила передо мною вопрос, над которым я остановился в недоумении и на который не мог получить удовлетворительного ответа. А между тем, не разрешив его, я не могу с прежним чувством обращаться к Вашим книгам; каждый paз теперь меня охватывает сомнение — не о том, истинно ли Вы проповедуете — нет, но могу ли я, зная нечто другое, согласиться с возможностью такой жизни, при которой единственным регулятором было бы нравственное сознание, нравственные побуждения. Вот в коротких словах сущность того, что вызвало мое сомнение.

Проф. Петражицкий («Теория права», т. I — глава II, § 7) утверждает, что «существенное значение этических переживаний, и нравственного и правового типа, в человеческой жизни состоит в том, что они 1) действуют в качестве мотивов поведения (мотивационное действие этических переживаний); 2) производят известные изменения в самой психике индивидов (педагогическое, воспитательное, действие этических переживаний)».

В обоих случаях преобладающая роль, более неуклонное влияние и действие принадлежит праву, а не нравственности, как этике чисто императивной. В частности, в области педагогического действия право является чрезвычайно важным средством воспитания детей, развивая в них и чувство собственного достоинства и уважение ко всякой другой человеческой личности — с одной стороны; сообщая им твердость и уверенность, энергию и предприимчивость, необходимые для жизни — с другой стороны. Все это доказывается с наглядной очевидностью путем принятия в руководство научного образования классов и построения для них надлежащих теорий. — В заключение очерка по вопросу о мотивационном и воспитательном значении права и нравственности проф. Петражицкий говорит следующее:

«Чисто моральная, беспритязательная психика — очень высокая и идеальная психика, но она требует для нормального и здорового развития характера еще другой, притязательной, правовой психики. Вез такого дополнения, или, правильнее, без такого (императивно-атрибутивного) фундамента нет здоровой этики, а существует почва для разных, подчас отвратительных уродливостей».

«В обществе принято относиться к праву, как к чему-то низшему по сравнению с нравственностью, менее ценному, менее достойному уважения. А есть учения (напр., учение Л. Толстого, разные анархические учения), которые относятся к праву прямо отрицательно. В основе этих воззрений, как видно из всего вышеизложенного, лежит незнание природы и значения той и другой ветви человеческой этики».

Так резко поставленная проблема права, как фактора не только социальной жизни, но и индивидуального человеческого развития, создала противоречие в моих взглядах на значение нравственных идеалов человечества, в частности на их желательную первенствующую роль во всяком человеческом поведении.

Перечитывая Ваши брошюры, я невольно подхожу к ним с точки зрения пр. Петражицкого и тогда начинаю чувствовать, что стою перед пропастью, — ведь если прав проф. Петражицкий, я должен порвать все те нити, что связывают меня с учением Льва Толстого. Моя защита перед неверующими должна обратиться в признание разумности их отрицания.

И это побуждает меня обратиться к Вам, уважаемый Лев Николаевич, за разрешением сомнения.

Мне неловко просить Вас отвечать мне лично, но Вы могли бы, как нибудь, высказать несколько слов по этому вопросу в печати (ведь Вас так часто интервьюируют). Этим Вы помогли бы не мне одному, а многим из учащейся молодежи, которые не глухи к голосу Вашей великой совести.

С сердечным пожеланием Вам доброго здоровья

Студент Спб. Ун. Крутик.

Финляндия

Ст. Мустамяки.

14 апреля 1909 г.»

На конверте письма — пометки рукой Толстого: «[Безъ] О[твѣта] забавное», и рукой Н. Н. Гусева: «Отв. Л. H. 27/ІV».

Несмотря на пометку «без ответа», Толстой ответил Крутику. Ответное письмо он начал писать 18 апреля 1909 г.; под этим числом в Дневнике записано: «Писал письмо о Петражицком и педагогическое». 26 апреля записано: «Вчера поправил Право. Думал, что кончил, но нынче поправил гораздо лучше». И наконец — 28 апреля: «Поправил «О праве», вписал кое-что».

Тогда же Толстой писал в письмах к В. Г. Черткову: «Кончил о праве (не помню, при вас ли я начал) и думаю, что будет недурно» (27 апреля); «Посылаю вам мое письмо студенту «О праве». Прочтите, обсудите, осудите — я всегда рад осуждению — и решите, что с ним делать. Мне кажется, что есть кое-что новое» (30 апреля).

В первых числах мая Толстого посетил выпущенный из тюрьмы толстовец В. А. Молочников. В своих воспоминаниях («Свет и тени». — «Толстой и о Толстом», сборник третий, изд. Толстовского музея. М. 1927, стр. 114—116) Молочников сообщает: «В ото время Л. Н. только что закончил письмо к студенту «О праве», переделывавшееся и переписывавшееся более двадцати раз. Л. Н. захотел прочесть нам это письмо. Начал чтение я, но увидев, что я худо читаю, Л. Н. передал Гусеву... Слушая эту статью, мы были поражены от неожиданности и с недоумением глядели друг на друга, когда Гусев кончил чтение. — А ведь статья эта мне удалась! — радостно воскликнул Л. H.».

Из письма Толстого к В. Г. Черткову от 10 июля 1909 г. видно, что Чертков познакомился с Крутиком, и что Крутик собирался быть у Толстого, Толстой писал: «Крутика я до сих пор не видал — должно быть очень милый и умный человек. То, к чему вы и он пришли в разговоре, мне вполне сочувственно, и я об этом самом пишу теперь, отвечая на письмо с вопросом о науке и образовании».

Лев Иосифович Петражицкий (род. в 1867 г., во время революции эмигрировал в Варшаву) был одним из главных представителей так называемой «психологической школы права». Главные его труды — «Введение в изучение права и нравственности» (1905) и «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» (1907). Был профессором Петербургского университета, членом кадетской партии и депутатом первой Государственной думы.

«Письмо о праве» появилось впервые в заграничной печати: «Journal Franco-Russe», «Русско-французский журнал». Женева, 1910, № 26 от 9 (22) января, стр. 1—4 и № 27 от 16 (29) января, стр. 3—7. Кроме того, «Письмо о праве» вышло отдельной брошюрой в немецком переводе д-ра Шкарвана. Эта брошюра под заглавием: L. N. Tolstoi, «Ueber das Recht». L. M. Waibel & C°. Heidelberg und Leipzig. 1910, в числе других, была получена в Ясной поляне 24 сентября 1910 г. Под этим числом В. Ф. Булгаков записал в своем дневнике (стр. 207): «Я заметил, что письмо «О праве» появляется в печати впервые, так как в свое время его не согласилась напечатать ни одна иностранная газета, не говоря уже о русских, до такой степени выражающиеся в нем взгляды расходятся с общепринятыми».

Печатаем статью по последней исправленной и подписанной Толстым копии, хранящейся в ГТМ.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 121, №№ 22—30) хранятся следующие рукописи «Письма студенту о праве».

№ 1. Первый автограф 5 лл. бумаги разного формата: из блокнота (с клетками) и почтовой. Текст на обеих сторонах (кроме последнего листа). Текст полный. Начало: «Оч[ень] радъ б[ылъ] получить ваше письмо»...: конец: «.... я бы напечаталъ его съ вашимъ письмомъ». Заглавия нет. На обложке рукой H. Н. Гусева написано (карандашом): «Крутику. 18/IV 09».

Отсюда взяты публикуемые нами варианты №№ 1—3.

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1 (без первого листа, который перешел в следующую копию). 4 листа обыкновенной писчей бумаги 4°. Кроме того: новый автограф — вставка на листке почтовой бумаги и 1 л. с машинным текстом, автограф которого отсутствует. Много авторских изменений, исправлений и дополнений. Начало: «только они вспомнятъ про нее»...; конец: «... одинаково, какъ богословскія, такъ и научныя лжеученія».

На обложке рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Крутику».

№ 3. Машинопись — копия с № 2. 8 лл., из которых пять л. обыкновенной писчей бумаги 4°, остальные — срезки. Кроме того, новый автограф-вставка (1 л. 4°). Много новой авторской правки. Начало: «Ваше письмо было мнѣ пріятно» ...; конец: ... «преимущественно юридическія лжеученія».

На обложке рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Крутику. 19/ІV. 09».

№ 4. Машинопись — копия с № 3. 5 листов, из которых 4 лл. — 4° и один — обрезок. Текст неполный, некоторые листы передвинулись в следующие копии. Много новой авторской правки.

На обложке рукой H. Н. Гусева: «Крутику. 20/IV. 09».

№ 5. Машинопись — копия с № 4. 9 листов, из которых 4—4°, а остальные обрезки. Текст неполный, много новых поправок и изменений. На обложке рукой H. Н. Гусева: «Крутику. 22/ІV 09».

№ 6. Машинопись — копия с № 5. 8 листов 4°. Текст полный, кроме первого листа, который передвинулся дальше. Пагинация рукой Толстого: 2—9. Много новых поправок и изменений.

На обложке рукой H. Н. Гусева: «О праве» и дата «25/IV. 09».

№ 7. Машинопись — копия с № 6. 7 листов, из которых 4 лл. — 4°, а остальные — обрезки. Новые поправки и изменения. На обложке рукой H. Н. Гусева: «(Крутику) О праве. 26/VІ. 09».

№ 8. Машинопись — копия с № 7 вместе с передвинувшимися из предыдущей копии листами, 17 листов 4°, из которых 4 листа — копия с нового автографа-вставки, написанного на 5 листах разного формата с пагинацией 1—6 (рукой Толстого). На копии рукой Толстого: заглавие — «Письмо студенту о праве» и дата — «27 Апр. 1909»; под текстом — собственноручная подпись: «Левъ Толстой». На обложке вставки рукой H. Н. Гусева: «О праве. (Крутику). 27/ІV. 09». На обложке всей рукописи рукой H. Н. Гусева: «О праве».

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОМУ ТОМУ.

В состав тридцать восьмого тома входят последние произведения Толстого, написанные им в 1909—1910 гг. Том заканчивается статьей «Действительное средство», над которой Толстой работал уже после ухода из Ясной поляны — в Оптиной пустыни, за несколько дней до своей смерти (последняя дата — 29 октября 1910 г.).

В настоящий том входят как художественные, так и теоретические произведения Толстого. Художественные произведения были опубликованы после смерти Толстого (в России — в издании A. Л. Толстой, с цензурными купюрами, за границей — в издательстве «Свободное слово» (издатель И. Ладыжников) полностью) — за исключением очерков «Благодарная почва» и «Три дня в деревне», которые появились в печати еще при жизни Толстого. Проверка этих произведений по сохранившимся автографам привела к исправлению многочисленных ошибок, сделанных переписчиками и не замеченных Толстым (см., например, финал комедии «От ней все качества»). Рассказ «Ходынка» печатался до сих пор без последних заключительных строк, автограф которых только теперь был найден в другой рукописи. Среди вариантов, относящихся к произведениям этого отдела, особого внимания заслуживают варианты комедии «От ней все качества», не только дающие картину сложной работы Толстого, но и дополняющие текст комедии очень существенными и интересными деталями.

Что касается статей и статей-писем, входящих во второй отдел тома, то некоторые из них появляются здесь впервые: «О Вехах», «О ругательных письмах», «По поводу статьи Струве», «Письмо в «Русь» с ругательными письмами», «О безумии» и «О социализме». Одни из этих статей не были посланы в печать потому, что Толстой считал их слишком резкими или ненужными, другие остались незаконченными. Остальные статьи печатались частью еще при жизни Толстого, частью — после его смерти (в заграничных изданиях и в 12-м издании сочинений Толстого, 1911 г.). В этих статьях содержатся отклики на все главные события общественной жизни 1909—1910 гг., но особое внимание уделено в них двум темам: вопросу о «неизбежном перевороте», который должен произойти в современном цивилизованном мире (а в связи с этим — вопросу о государстве), и вопросу об интеллигенции, науке, воспитании и пр. Здесь Толстой подводит итоги своим давнишним мыслям, теориям и взглядам. Характерно, что многие из этих статей являются ответами на полученные Толстым письма: отвечая авторам этих писем, Толстой выходил за пределы обыкновенного частного письма и превращал ответ в статью, предназначенную для печати. Таковы, например, статьи: «Письмо революционеру» (Вруцевичу), «Письмо студенту о праве» (Крутику), «О воспитании» (В. Ф. Булгакову), «О науке» (крестьянину Ф. А. Абрамову), «Ответ польской женщине» (имя адресата неизвестно), «О безумии» (выросло из ответа на письмо Р. С. Лабковской). Остальные статьи были вызваны газетными сообщениями, журнальными статьями, книгами, приглашениями на съезды, посещениями корреспондентов и разными событиями этих лет. Отметим, наконец, что в последние годы жизни Толстой неоднократно получал анонимные ругательные письма, наполненные проклятиями и угрозами за его «революционное» и антицерковное учение. Он собирался ответить на них письмом в газеты, но, написав, признал такое выступление излишним.

Ряд подробностей и фактических данных, относящихся к истории писания Толстым входящих в этот том произведений, сообщили H. Н. Гусев, Н. С. Родионов и К. С. Шохор-Троцкий.

Указатель собственных имен составлен М. М. Чистяковой.

А. И. Никифоров.

Б. М. Эйхенбаум.

В. С. Шохор-Троцкая.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОМУ ТОМУ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, а также тексты посмертных художественных произведений, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и начертаний до-гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Толстого и лиц его круга («брычка», «цаловать»).

При воспроизведении текстов статей и незаконченных черновых редакций и вариантов художественных произведений, не печатавшихся при жизни Толстого, соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенноотей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, вводятся в прямых скобках, без всякой оговорки.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как, напр., крючок вниз вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. н. абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» — лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте, и ставятся в ломаных < > скобках; но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске, и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации соблюдаются следующие правила: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки препинания в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых скобках.

Пометы: *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуц-титулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Толстого, *** — что не вошло ни в одно собрание сочинений Толстого и **** — что ранее печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Иллюстрации.

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1909 г. (размер подлинника) между XI и 1 стр. стр.

Примечания

1

«Существенное значение этических переживаний и нравственного и правового типа в человеческой жизни состоит в том, что они 1) действуют в качестве мотивов поведения (мотивационное действие этических переживаний); 2) производят известные изменения в самой психике индивидов (педагогическое, воспитательное действие этических переживаний)».. « Чисто моральная, беспритязательная психика — очень высокая и идеальная психика, но она требует для нормального и здорового развития характера еще другой, притязательной, правовой психики. Без такого дополнения, или, правильнее, без такого (императивно-аттрибутивного) фундамента нет здоровой этики, а существует почва для разных, под час отвратительных, уродливостей».... «В обществе принято относиться к праву, как к чему-то низшему по сравнению с нравственностью, менее ценному, менее достойному уважения. А есть учения (напр. учение Л. Толстого, разные анархистические учения), которые относятся к праву прямо отрицательно. В основе этих воззрений, как видно из всего вышеизложенного, лежит незнание природы и значение и той и другой ветви человеческой этики».

2

[с легким сердцем]

3

По английски слово право, das Recht, le Droit, передается словом law. Англичане совершенно основательно соединили в одно два искусственно разделенные понятия, так как правом называется только то, что утверждено законом.