Лев Николаевич
Толстой

Начала романа «Сто лет»
(1877—1879 гг.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 17-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 17-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.
————
Reproduction libre pour tous les pays.

Л. Н. ТОЛСТОЙ
1880 г.

Размер подлинника

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

РОМАНЫ ИЗ ЭПОХИ КОНЦА XVII — НАЧАЛА XIX В.

[«НАЧАЛА» РОМАНА «СТО ЛЕТ».]

(1877—1879 гг.)

* № 26.

Карней Захаркинъ и братъ его Савелій.

Въ 1723 году жилъ въ Мценскомъ уѣздѣ въ деревнѣ Сидоровой въ Брадинскомъ приходѣ одинокій мужикъ Карней Захаркинъ. Есть пословица — одинъ сынъ не сынъ, два сына — полсына, три сына — сынъ. Такъ и было съ старикомъ Захаромъ, отцомъ Карнея и Савелья. Было у него три сына — Михайло, Карней и Савелій, а подъ старость его остался у него одинъ средній Карней: Михайлу убило деревомъ, Савелья отдали въ солдаты и солдатка сбѣжала и остался старикъ съ однимъ сыномъ. Но когда старикъ померъ, Карней остался въ домѣ совсѣмъ одинъ съ женой, 3-мя дѣвченками и старухой матерью. —

Домъ при старикѣ Захарѣ былъ богатый, были пчелы, 7 лошадей, 20[1] овецъ, 2 коровы и телка.

Но послѣ старика домъ сталъ опускаться. Какъ ни бился Карней, — онъ не могъ поддержать дома. Годъ за годомъ изъ 7 продалъ 4 лошадей, оставилъ 3, коровы выпали, продалъ половину овецъ, чтобы купить корову, пчелы перевелись. Помѣщикъ ихъ былъ[2] Нестеровъ. Онъ жилъ въ новомъ городѣ Петерб[урхѣ] при Царѣ въ большой чести, помѣстій у него было много, и со всѣхъ у него былъ положенъ оброкъ: Сидоровскіе платили кромѣ хлѣба, ржи, овса, подводъ, барановъ, куръ, яицъ, по 10 рублей съ тягла. Кромѣ 10 рублей помѣщичьихъ сходило казенныхъ съ тягла до 2-хъ рублей, кромѣ того раззоряли мужиковъ подводы и солдатской постой. Такъ что одинокому мужику было трудно тянуть и, какъ ни бился Карней, онъ опустилъ отцовской домъ и еле еле[3] вытягивалъ противъ людей. <Онъ былъ не любимый сынъ у отца. Отецъ не любилъ его за то, что былъ угрюмый и грубый мужикъ.> Работа все таже была, какъ и при отцѣ, съ утра до поздней ночи, когда не было ночнаго или карауловъ, а когда бывали караулы, ночное или подводы, то приходилось и день и ночь работать. — Работа была все одна, больше работать нельзя было, но и работой онъ не скучалъ, но тяжело было то, что и работать и обдумывать и собирать всякую вещь надо было ему же. Бывало соберетъ и обдумаетъ старикъ, а теперь все одинъ и одинъ. Тяжело ему было то, что не могъ поддержать отцовскаго дома. Съ тѣхъ поръ, какъ опустился его домъ, и перевелъ онъ пчелъ и лишнюю скотину, — онъ уже лѣтъ 7 жилъ все въ одной порѣ, не[4] прибавлялось у него достатку [и] не убавлялось. Былъ онъ съ домашними сытъ, одѣтъ, обутъ, была крыша надъ головой и тепло въ избѣ, но подняться никакъ не могъ. Но онъ не ропталъ и за то благодарилъ Бога. Грѣшилъ онъ только тѣмъ, что скучалъ о томъ, что не давалъ Богъ ему ребятъ. Жена носила уже 7-е брюхо, и не помнилъ онъ рабочей поры, чтобы она была безъ люльки, и все были дѣвочки. Четверыхъ Богъ прибралъ, и три были живы. Хоть и избывала ихъ жена его, онъ не обижался на нихъ, но скучалъ тѣмъ, что нечего приждать было. Состарѣешься, дома некому передать, кромѣ какъ зятя въ домъ принять, — думалъ онъ, — и хоть и зналъ, что грѣхъ загадывать, часто думалъ объ этомъ и всякій разъ, какъ жена родитъ, спрашивалъ у бабки, что родила, и плевалъ, и махалъ рукой, когда узнавалъ, что опять дѣвка.

Мужицкая работа самая тяжелая бываетъ отъ Ильина дни и до Успенья. <Въ эту пору трудно бывало Карнею, особенно какъ случится, что въ эту пору жена не проста. Такъ случилось и въ этомъ году. Все надо было обдумать и повсюду поспѣть.> Еще покосы не докошены и не довожены, поспѣваетъ рожь. Только возьмутся за рожь, ужъ овесъ сыпется, а паръ надо передвоить, сѣмена намолотить, и сѣять и гречиху убирать. Случилось въ этомъ году — еще ненастье постояло недѣлю, отбило отъ работъ и еще круче свалилось все въ одно время. Корней все не отставалъ отъ людей. Рожь у него была свожена и разставлена для молотьбы, паръ передвоенъ, овса нежатаго оставалось полосьминника на дальнемъ полѣ. Торопился онъ свозить послѣдній овесъ съ ближняго поля, куда хотѣли скотину пускать. Возилъ онъ весь день съ Марѳой и прихватилъ ночи. Ночь была мѣсячная, видная, и онъ довозилъ бы весь, кабы на второй послѣ ужина поѣздкѣ жена не отказалась. Она въ полѣ, подавая снопы изъ копны, начала мучать[ся]. Корней самъ наклалъ, увязалъ одинъ возъ, а на другую, пустую телѣгу посадилъ ее и свезъ ее домой. Дома послалъ мать за бабкой, а самъ отпрегъ и поѣхалъ въ ночное. <Ему въ этотъ день былъ чередъ стеречь ночное съ сосѣдомъ Евстигнѣемъ. И съ вечера заходилъ повѣщать Выборной. —>

Спутавъ своихъ двухъ замученныхъ лошадей и пустивъ ихъ, Карней <пересчиталъ съ Евстигнеемъ всѣхъ лошадей,> помолился Богу и подошелъ къ мужикамъ, лежавшимъ подъ шубами и кафтанами надъ лощиной у пашни, и сѣлъ у огонька, который развели мужики. Чередные караульщики съ дубинами, покрикивая ходили около лошадей въ лощинѣ, а остальные уже спали. Не спалъ только старикъ и Щербачъ.

<Одинъ изъ мужиковъ, караулившихъ лошадей, лежавшихъ подъ тулупами, поднялся, почесался и подошелъ къ огню и присѣлъ на корточки.> Они говорили про солдатъ. Весь этотъ мѣсяцъ шли [?] солдаты [1 неразобр.]

— Мало ли ихъ пропадаетъ. Топерь сказываютъ, въ Перми что ихъ сгорѣло. Пришли на такое мѣсто, что изъ земли огонь полыхаетъ. Всѣ и погорѣли, — сказалъ этотъ мужикъ.

Мужикъ этотъ былъ сосѣдъ Корнею, звали его[5] Юфанъ Щербачъ. Онъ былъ мужикъ большой, здоровый, рыжій. Два зуба у него были выбиты, отъ того и звали его Щербатымъ.

— Куда ужъ онъ ихъ, сердешныхъ, не водилъ. — <Царь то.> И то сказываютъ, что не заправскій онъ Царь, a подмѣненый. Въ Стекольномъ городу.

— Буде, пустое болтать, чего не знаешь, — сказалъ Евстигней. Вѣрно служивый сказывалъ, вчера стояло у меня въ дому 6 человѣкъ и набольшій — капралъ — называется. У тѣхъ суда зачесаны виски, а у этаго длинные, здѣсь какъ вальки. А человѣкъ ученый. Я его про нашего барина спрашивалъ. Онъ знаетъ, да говоритъ, онъ нынче въ бѣдѣ. Какъ бы, говоритъ, васъ у него не отобрали.

— А намъ чтоже, отберутъ, за другимъ запишутъ, — сказалъ Евстигней. Все одно подати платить. —

— Ну все разница.

— Да мы и не видали этого. Чтожъ, обиды нѣтъ. —

Поговоривъ такъ, Щербатый отошелъ и остался одинъ Карней съ Евстигнеемъ.[6] Дядя Евстигней былъ крестный отецъ Корнея. Онъ былъ мужикъ богатый. У него было 3 сына: два женаты на тяглѣ. Самъ онъ былъ мужиченка маленькій, сѣдинькой, съ длинными волосами и рѣдкой бородкой — мужиченка смирный, разговорчивый и умный. — Онъ зналъ, что Корней доваживалъ овесъ.

— Довозилъ что ли? — спросилъ онъ.

— Осталось 7 крестцовъ, — <махнувъ рукой,> сказалъ Карней.

Онъ хотѣлъ было сказать, отчего, но вспомнилъ, что говорить про это не годится, что радительница хуже мучается, когда люди знаютъ, и сказалъ, что лошади стали.

— Заморилъ совсѣмъ, перемѣны нѣтъ: и возить, и пахать, и скородить; изъ хомута не выходятъ, сердечные. Все одинъ. Такъ вотъ и живешь, крестный. Люди уже отсѣялись, а я еще не зачиналъ, да хлѣбъ въ полѣ. Эхъ, крестный, плохая моя жизнь, — и Корней насупился, глядя на огонь.

Рѣдко ему доходило такъ тошно, какъ нынче. И такъ въ избу не заходилъ бы. Крики, визгъ, дѣвчонки эти, та — убилась, та — хлѣба проситъ, а теперь въ самую нужную пору еще родитъ — гляди опять дѣвчонку, да сляжетъ, какъ съ тѣмъ брюхомъ. Не то, что помога, а обуза. Плохая моя жизнь, — повторилъ онъ. — Головешка одна, сколько ни чади, и та затухнетъ. <А вотъ все не хочется домъ упускать.>

— То то, я чай, жилъ старикъ, убилъ бы его, a нѣтъ, купилъ бы, — сказалъ Евстигней. —

Корней оглянулся на старика.

— Нѣтъ, Крестный, чтожъ, я противъ родителя никогда не грубилъ, — сказалъ онъ. — И при родителѣ трудно бывало, вся бывало работа на мнѣ, да я этимъ не брезгавалъ. Хоть онъ меня и не любилъ противъ Михайлы или Савелья, никогда не версталъ, а я грубить не могъ.

— Пуще всего, милый, родителей поминай. Родительское благословенье во всякомъ дѣлѣ спорину даетъ. А ты не тужи, Богъ труды любитъ. —

— Да не работа, забота сушитъ, дядюшка. Все какъ будто не хочется домъ упустить, а чтоже сдѣлаешь одинъ. Бьешься, какъ рыба объ ледъ, а толку нѣтъ ничего. Все то я распродалъ, пчелъ перевелъ, кобылу продалъ, а и приждать то нечего. Однѣ дѣвки ростутъ. Отъ нихъ помоги не приждешь.

— А ты вотъ что, Корней, ты малый крѣпкій и не дуракъ, ты не грѣши. Такъ то сказывалъ Бсжій человѣкъ лѣтось, у насъ ночевалъ, про святаго отца что ли. Былъ такой-то на навозѣ, говоритъ, 10 годовъ лежалъ, весь въ гною, тѣло все сопрѣло, червь напалъ на него, такъ его Макарка безпятый, нечистый значитъ, смущалъ: — «пожалься, говоритъ, на Бога, тебѣ, говоритъ, легче будетъ терпѣть» — на грѣхъ его смущалъ, такъ онъ, значитъ, не поддался ему, говоритъ: Богъ, говоритъ, далъ, Богъ, говоритъ, и взялъ. А богатый допрежь того былъ. Скота, говоритъ, тысячи чтоли было. Семья тоже была, сыновья, жена — всѣ померли. Онъ говоритъ Макаркѣ безпятому, — ты, говоритъ, меня не наущай на Бога обижаться. Когда, говоритъ, мнѣ Богъ достатки посылалъ, я, говоритъ, не брезгивалъ, прималъ, надо и теперь, говоритъ, примать, чего посылаетъ — терпѣть, говоритъ, надо. Такъ-то сказывалъ хорошо, бабы наши наплакались, слушамши. Такъ то, Корнеюшка, терпѣть надо.

Корней, <начавшій перебуваться и парить на огнѣ подвертку,> бросилъ перебуваться и, повернувшись къ старику, слушалъ его. Старики мало спятъ и любятъ говорить. Евстигней разговорился, онъ покачалъ головой, задумавшись, и опять началъ.

— Ну, то святые отцы, я тебѣ про себя скажу. Тоже не завсегда и мы хорошо жили. Вотъ теперь ребята подросли, благодарю Бога. — Старикъ перекрестился, повернувшись на воcходъ, — а то тоже нужду видали. Охъ и видали же нужду. Про Андрея Ильича слыхалъ ли? Ну вотъ то-то. Были мы тогда Вяземскаго Князя. Онъ прикащикомъ у него былъ. Грузный, брюхо — во, на тройкѣ не увезешь. Было дѣло еще при томъ Царю, при Лексѣѣ Михалычѣ. Забунтовали на низу. Какой-то Степанъ Тимофеичъ проявился. До насъ только слухи были, что за старую вѣру поднимается народъ. Вотъ и случись, у насъ въ дому заночевали двое незнамо какіе люди. Схватили ихъ ужъ въ Рагожиномъ, во дворахъ, свезли во Мценской, позвалъ меня Андрей Ильичъ. А онъ на меня давно серчалъ, что я у него собаку убилъ. Я былъ годовъ 30, также, какъ ты — одинокій, безъ родителя остался, Егоръ еще и женатъ не былъ. Позвалъ, сказывай, говоритъ, что прохожіе люди съ тобой говорили. А чего говорили. Поужинали, покалякали объ Степанѣ Тимофеичѣ, что онъ городъ взялъ какой-то, больше и рѣчи не было, и легли, на утро проводилъ я ихъ за ворота. Съ Богомъ! Спасибо. Я сказываю. Нѣтъ, говоритъ, что еще говорили, все cказывай, а то раззорю. Ты и такъ, молъ, не работникъ. Возьму въ дворъ и бабу, а брата въ солдаты отдамъ. Говори. Да что говорить? Ничего не знаю. Сказывай, запорю. Все я сказалъ. Утаиваешь! Розогъ! Повели меня въ ригу. Ложись. Легъ. Принялись пороть. Двое держатъ, двое стегаютъ. Наше вамъ, наше вамъ. Только поворачиваешься. Сказывай. Чего сказывать. Ничего больше не знаю. Клади еще, наше вамъ. Такъ то отбузовали, что на кафтанѣ снесли. <Мало того. Не скажешь, говоритъ, домъ твой раззорю.> Да это бы ничто. Побои не на мнѣ — на немъ остались. Нѣтъ, собака, раззорилъ вѣдь. Взялъ во дворъ. Послали жену кирпичъ бить, а меня въ болото канаву копать, домъ разнесли, <чисто сдѣлали,> горно обжигалъ, самъ топилъ. <Такъ то, собака, мучалъ насъ три года.> Чтожъ прошло время, самъ же помиловалъ, отошло у него сердце. Да и тяголъ мало стало. Бѣжало много народа, опять построился, завелся, твой отецъ, кумъ помогнулъ. Вотъ живъ же.

Корней покачалъ головой.

Извѣстно дѣло, дядюшка. Развѣ я ропщу. Такъ ослабнѣшь другой разъ. А то извѣстно, мнѣ грѣхъ жаловаться. Чтожъ, слава Богу, ни холоденъ, ни голоденъ. Жить можно.

— А вотъ ты баилъ, тебя отецъ съ братьями не версталъ. Не[7] моги родителевъ судить. Грѣхъ. Дороже всего родителей поминать. Тому человѣку всегда счастье.

— Да я, дядюшка, не то, что съ попрекомъ. Я самъ знаю, что мнѣ до Савелья далёко. Тотъ малый былъ и ловкій и обходителенъ и ухватистъ. Родитель покойникъ серчалъ, что я не пошелъ въ службу, а Савелья взяли. Вѣдь это не моя причина. Матушка меня жалѣла, а батюшка его. Я отцовскаго приказа не ослушивался. Пришелъ тогда выборный сказывать, что съ нашего двора ставить однаго, а везти обѣхъ, который годится. Насъ обѣхъ батюшка повезъ. Только пріѣхалъ онъ, пошелъ батюшка въ воеводскую, a Савелій мнѣ и говоритъ: «Ты, говоритъ, Карней, не тужи. Я охотой пойду. Я тутъ не жилецъ. Мнѣ постыла эта жизнь. Я охотой, говоритъ».

Какъ ввели насъ въ Приказъ, только крикнули Захаркиныхъ. Онъ впередъ сунулся. Я, говоритъ, охотой иду. А, чай, помнишь, малый то былъ какой статный, бравый, смѣлый. Воевода и говоритъ: ай молодецъ. Вотъ такъ солдатъ будетъ, такихъ Царю нужно. Мѣть! — Съ той поры батюшка на меня и серчать сталъ. Ты, говоритъ, его съ бабой своей упросилъ. А я ничѣмъ не причиненъ. Онъ самъ захотѣлъ. Пожалѣлъ меня съ малыми дѣтьми. — Ну да и поминаю я его. Кажется, приди онъ вотъ, скажи: Карней, полѣзай въ огонь, для меня нужно. Полѣзу.

— Чтожъ, нѣтъ слуховъ?

— Нѣтъ, то говорили, что онъ бѣжалъ и за женой присылалъ, что она къ нему ушла, а теперь какъ въ воду кануло, 6-й годъ. Либо померъ.

<Въ это время лошади шарахнулись и мужики закричали.>

Старикъ неохотно слушалъ разговоры Ѳеофана; онъ поднялся, оглядѣлъ звѣзды.

— Ужъ не рано, — сказалъ онъ. Воздохнулъ, повернулся къ сторонѣ и помолился, и легъ, укрываясь съ головой тулупомъ. Корней сдѣлалъ тоже.

— Вотъ, — подумалъ онъ, — умный то человѣкъ слово скажетъ — дороже денегъ. Складно какъ разсказалъ крестный про святаго отца, что на навозѣ прѣлъ. Есть что послушать, а это что, зубы чесать.

И онъ потянулся, зѣвнулъ и только сталъ засыпать, какъ услыхалъ, что собака дяди Евстигнѣя не путемъ брешетъ, — бросается къ дорогѣ.

* № 27.

Тому назадъ 150[8] лѣтъ при Царѣ Петрѣ въ деревнѣ Сидоровой Мценскаго уѣзда, жилъ одинокій мужикъ Карней Іонычъ Захаркинъ. До 1-й ревизіи 1713 [года] ихъ было у отца три сына женатыхъ: Липатъ, Карней и Савелій; но по пословицѣ — одинъ сынъ — не сынъ, два сына — полсына, три сына — сынъ. Прошло 6 лѣтъ, и остался у отца одинъ средній сынъ Карней. Меньшаго Савелья въ первый наборъ 17... [года] при царѣ Петрѣ сдали въ солдаты. Старшаго убило въ лѣсу деревомъ, сноху выдали замужъ за вдовца въ орловскую вотчину. Прошло еще 4 года, самъ старикъ Iона захворалъ и умеръ; и остался одинъ Карней со старухою-матерью, съ женою и тремя дѣвчонками: самъ шёстъ кормиться, а самъ другъ съ женою работать. При старикѣ дворъ Захаркиныхъ былъ богатый: было семь лошадей, три коровы, больше двухъ десятковъ овецъ, были и пчелы. Кромѣ своей жеребьевой земли каждый годъ старикъ бралъ у помѣщиковъ своего села землю. Въ селѣ было 5 помѣщиковъ, и вся земля была черезполосная: на гумнѣ у старика Іоны всегда хлѣбъ за хлѣбъ заходилъ и были у старика зарыты деньги. Но померъ старикъ, остался Карней на одномъ жеребью и лошадей, коровъ осталось у него: двѣ лошади, корова и пять овецъ.

Работалъ онъ не покладая рукъ, но, какъ ни хлопоталъ онъ, дворъ все опускался и опускался, и только только онъ кормился и справлялъ мирскія, государевы и помѣщичьи подати и кормился съ семьею. Такъ случилось въ 1723-мъ году въ самую уборку. Съ недѣлю времени шли дожди и отбили отъ работы, такъ что къ Заговенамъ вся работа свалилась въ одно время; какъ только разведрилось, мужики всѣ дружно взялись за свозку съ поля оставшихся сноповъ. Возили день и ночь. Урожай яроваго въ этомъ году былъ хорошъ. Карней на пяти осьминникахъ нажалъ девяносто шесть крестцовъ. Наканунѣ Спаса мужики свозили ужъ послѣдній овесъ и на завтра хотѣли запускать скотину въ яровое поле, но у Корнея еще оставались не свожены два осминника. Скотину уже выгнали. Мужики поужинали и поѣхали въ ночное, а Корней все еще возилъ. Стали уже приставать лошади — кобыла съ жеребенкомъ, но Корней все еще возилъ. Хотѣлось ему довозить послѣднее, чтобы не разбила копны скотина, но еще и не поздно было, какъ отказалась не лошадь, a Марѳа брюхатая, на сносѣ, жена его, подававшая ему на возъ снопы изъ крестовъ. Снопы ссохлись послѣ дождя, свясла закалянѣли и разрывались; Марѳѣ, что ни снопъ, надо было перевязывать, а то всѣ разрывались на вилкахъ. Сначала шло дѣло споро, она и перевязывала, и подавала, и Корней только успѣвалъ укладывать снопы, которыми заваливала его ловкая къ работѣ Марѳа. Но возъ ужъ былъ до половины наложенъ, какъ вдругъ Марѳа остановилась, оперлась на вилки и застонала.

— Силъ моихъ нѣту, Карнеюшка, видно нынче я тебѣ не работница.

— Э! Дуй тебѣ горой! — проговорилъ Корней. И сообразивъ, что баба родить собирается, онъ плюнулъ, соскочилъ съ воза, самъ увязалъ его, молча подсобилъ присѣвшей у колеса и стонавшей бабѣ влѣзть на пустую телѣгу и свезъ накладенный возъ и бабу домой.

Вдвинувъ телѣги въ дворъ, онъ кликнулъ мать, высадилъ бабу, и сталъ выпрягать лошадей. Старшая дѣвченка Аксютка его 10 лѣтъ, бѣгавшая за бабкой, вышла къ нему на дворъ, когда онъ, ужъ снявъ хомуты съ лошадей, привязывалъ ихъ къ грядкѣ телеги, чтобы вести въ ночное.

— Аксютка! Аксютка. Поди у бабки хлѣба возьми, да шубу вынеси, — сказалъ онъ дѣвчонкѣ. —

— Я тебѣ, батюшка, сюда на крылечко и вынесу ужинать. Бабушка велѣла.

Босоногая шустрая дѣвочка живо вынесла отцу хлѣбъ, чашку и кувшинчикъ съ квасомъ и огурцовъ за пазухой. Поставивъ на крылечко, сбѣгала за столешникомъ, солью и ножикомъ. Какъ большая, собравъ ужинъ, стала у двери. Помолясь Богу, Корней поѣлъ и, вставъ отъ ужина, взялъ у дѣвчонки шубу и погладилъ ее по головѣ и пошелъ къ лоша[дямъ].

— Гляди, опять дѣвку родитъ, — сказалъ онъ себѣ, вслушиваясь къ доносившимся до него изъ избы стонамъ. И, кинувъ шубу на мерина, отвязалъ лошадей и повелъ къ воротамъ. Затворивъ за выведенными на улицу лошадьми скрипучія ворота, онъ взвалился, чуть поднявшись на ципочки своимъ худымъ длиннымъ тѣломъ на чалаго потнаго подъ мѣстомъ сѣделки мерина, и, перекинувъ усталую ногу, усѣлся половчѣй на худомъ, остромъ хребтѣ лошади и, доставъ стоявшую въ углѣ чекушку, погналъ въ ночное.

Ночное сидоровскіе мужики стерегли сообща съ пашутинскими и стерегли строго, потому что въ это лѣто въ округѣ много отбито было разбойниками лошадей у мужиковъ и помѣщиковъ. Выѣзжая за околицу, Корней вспомнилъ о томъ, какъ подъ Ильинъ день слышно было: разбойники ограбили Троицкаго помѣщика и увезли семь подводъ награбленнаго добра. О томъ, какъ на прошлой недѣлѣ въ лѣсу бабы, ходя за малиной, наткнулись на недобрыхъ людей, какъ вчерась Терентій — лѣсникъ встрѣтилъ троихъ съ ружьемъ и на-силу ушелъ, и задумался о томъ, гдѣ ночуютъ нынче мужики; вчера ночевали въ Скородномъ и толковали о томъ, что голодно стало для лошадей и хотѣли назавтра гнать въ Барсуки. Карней пріостановилъ лошадь и сталъ прислушиваться и приглядываться на правую сторону къ Барсукамъ.

Слухомъ ничего разслышать не могъ Корней. Послышалось ему, что ржутъ лошади въ Скородномъ, да разобрать нельзя было изъ за собакъ, которыя, хотя и отстали отъ него, но все, встревоженныя его проѣздомъ, еще лаяли у околицы.

— Да и то, — подумалъ Корней, — можетъ наши лошади ржутъ, а можетъ дорожныя.

Большая дорога изъ Мценска въ Ефремовъ проходила мимо самаго Скороднаго и лѣтней порой проѣзжіе на ней отпрягали и ночевали. Видѣть тоже нельзя было изъ за пару, который поднимался въ лощинѣ. <Ночь была свѣтлая и на бугрѣ, какъ днемъ, видно было.>

— Все одно, — подумалъ Корней, — прежде заѣду въ Скородный, окликну ребятъ, коли нѣтъ, и до Барсуковъ переѣхать не далече.

И трясясь рысцой на добромъ меринѣ, Корней сталъ спускаться въ лощину въ молочный туманъ къ мосту. — Послѣ ужина вся тяжелая работа цѣлаго дня сказалась Корнею, онъ не чуялъ ни рукъ, ни ногъ: ѣхалъ и спалъ. Спустившись въ лощину, Корней, почувствовавъ, что кобыла дернулась, открылъ глаза и оглянулся: на десять шаговъ передъ собой не видать было, но слышно было, что у моста жеребенокъ, забѣжавъ подъ кручь,[9] потерялъ мать и ржалъ. Корней остановился за мостомъ и сталъ звать жеребенка, да кстати и надѣлъ шубу на остывшее тѣло.

— Псе. Псе. Псе, — долго покрикивалъ, пока наконецъ не услыхалъ топотъ жеребенка по бревнамъ моста. Дожидаясь у моста и надѣвая шубу, Карней услыхалъ крики мужиковъ на право въ Барсукахъ и тамъ же увидалъ огонекъ, краснѣющій сквозь туманъ и тронулъ прямо туда. Но тутъ съ нимъ случилось чудное. Направо онъ[10]вдругъ услыхалъ голосъ, да еще чей то знакомый голосъ, окликавшій его.

— Карней, ты что ль?

Онъ остановилъ лошадей и постоялъ, соображая, почудилось ли ему это или точно это голосъ, и вглядываясь въ туманъ, туда, откуда былъ голосъ; но голосъ затихъ и сквозь туманъ не могъ онъ разобрать, что такое высокое чернѣетъ, человѣкъ ли, или такъ. —

— Должно почудилось, — подумалъ Карней и поѣхалъ дальше и громкимъ, звонкимъ голосомъ окликнулъ мужиковъ.

— Корнюха! — опять послышалось ему сзади, но голосъ былъ знакомый, но не мужицкой.

Корнею жутко стало, и онъ, махая ногами, погналъ мерина по направленію къ голосамъ, откликнувшимся на его крикъ.

— Кто идетъ? — крикнулъ на Корнея грубый веселый голосъ, который онъ узналъ тотчасъ же за Макаркинъ, — говори крещена ли душа?

И одинъ изъ 2-хъ караульныхъ нынѣшней ночи — Макаръ, въ шубѣ и треухѣ съ дубиной подошелъ къ нему.

— Аль не призналъ? — тихо сказалъ Корней, слѣзши съ лошади и снимая оброти.

— Чтожъ не окликаешься, я было убилъ, шалый право. Что поздно?

— Овесъ доваживалъ. Э! Кормъ то, кормъ-то, — сказалъ Корней, путая лошадь и проведя рукой по высокой густой отавѣ и прислушиваясь къ звучному срыву длинной травы.

— А что не видалъ недобрыхъ людей?

— А Богъ е знаетъ, кто то окликнулъ меня у острова.

— Вре?

— Пра.

— A гдѣ мужики то?

— А вонъ ребята баловали, огонь развели. —

Корней, перекинувъ на спину одну ременную, другую пенечную узды, тихими шагами усталыхъ ногъ пошелъ на гору.[11] По обѣимъ сторонамъ огня, укутавшись съ головами шубами и кафтанами, какъ журавли, вытянувшись вдоль межи, лежали мужики. Не спали только и сидѣли у огня Щербачъ и старикъ Евстегнѣй.

— Что поздно? — спросилъ старикъ.

— Овесъ довозить хотѣлось.

— Что же, довозилъ что-ли?

— Нѣ, — лѣниво отвѣчалъ Корней, повернулся на восходъ къ высожарамъ, только выходившимъ изъ тумана и, снявъ шапку, сталъ молиться: Іесусу, Богородицѣ, Николи, Херувими, за родителей и, поклонившись, зѣвая, легъ подъ шубу. —

— Эхъ, народъ нынче, — говорилъ Евстигнѣй подошедшему Макару. — Ночка захватитъ, ужъ и валится. — Приди теперь воръ.

— А я то что? — сказалъ Макаръ. — Я этаго сна, чтобы и знать, — не знаю.

— Толкуй больше, ты, я чай, на возу день пролежалъ, за двумя сыновьями въ старикахъ, а какъ я нони 3 осьмини смахалъ гречи, солнце еще во гдѣ было, да возилъ, такъ руки то не знаю мои ли, чужія ли.

— Эка диво! слабъ ты больно.

— Ослабѣешь. Ты не ослабнешь. Вишь курдюкъ то наѣлъ, съ тебя портки не стащишь, а съ меня ползутъ.

— Да ужъ ты завистливъ больно на работу. Сталъ бы я биться, отдалъ бы землю, али безъ отдачи собралъ повозку, темной[12] ночки дождался, да и съ Богомъ.

— Чтожъ, ступай, ктожъ тебя держитъ. —

— А то и держитъ, что мнѣ слава Богу есть причемъ жить. Ай, ай, держи, — закричалъ Макарка на крикъ товарища и пошелъ подъ гору.

* № 28.

Какихъ бы мы ни были лѣтъ — молодые ли старые, — куда мы ни[13] посмотримъ вокругъ себя ли, или назадъ, на прежде насъ жившихъ людей, мы увидимъ одно и одно удивительное и страшное <явленіе> — люди родятся, ростутъ, радуются, печалуются, чего то желаютъ, ищутъ, надѣются, получаютъ желаемое и желаютъ новаго или лишаются желаемаго и опять ищутъ, желаютъ, трудятся, и всѣ — и тѣ, и другіе — страдаютъ, умираютъ, зарываются въ землю и изчезаютъ изъ міра и большей частью и изъ памяти живыхъ, — какъ будто ихъ не было и, зная что ихъ неизбѣжно ожидаютъ страданія, смерть и забвеніе, продолжаютъ дѣлать тоже самое.

Зачѣмъ? Къ чему? трудиться, достигать желаемаго, когда все кончится болѣзнью, страданіемъ, смертью и забвеніемъ. Мой удѣлъ страдать, мучаться и умереть. Если уже это неизбѣжно, то не лучше ли скорѣе, чѣмъ обманываться и ждать этаго? И какая разница между 80[14] годами жизни и однимъ часомъ, когда мнѣ предстоитъ вѣчность, безконечность времени, — смерти, безжизненности.

Для того, чтобы продолжать жить, зная неизбѣжность смерти, (а знаетъ эту неизбѣжность и 10 лѣтній ребенокъ) есть только два средства; одно — непереставая такъ сильно желать и стремиться къ достиженію радостей этаго міра, чтобы все время заглушать мысль о смерти, другое — найти въ этой временной жизни, короткой или долгой, такой смыслъ, который не уничтожался бы смертью. — И всѣ люди, которыхъ я зналъ и знаю, я самъ въ разныя времена моей жизни, всѣ люди прошедшаго, жизнь которыхъ я знаю, жили и живутъ или отдаваясь страстямъ, чтобъ заглушить мысль о смерти, или направляя жизнь такъ, чтобы дать ей смыслъ, неуничтожаемый смертью.

Только какъ исключеніе являются тѣ, всегда и всѣмъ ужасающіе, люди, которые не въ силахъ стремленіями страстей заглушить мысль о смерти и не въ силахъ найти смыслъ жизни, <сами> убиваютъ себя.

Желанія, заглушающія мысль о смерти, всегда свойственны человѣку, всегда однѣ и тѣже, особенно ярко они видны у дѣтей, для которыхъ такъ естественно изъ за вѣчно новыхъ, само собою возникающихъ желаній не видѣть предстоящей смерти, что этотъ путь жизни понятенъ всякому.

Другой путь, направляющій стремленія человѣка такъ, чтобы жизнь получала смыслъ, неуничтожаемый смертью — точно также простъ и естествененъ для человѣка, не разрушившаго тѣ вѣрованія, которыя были внушены ему при его воспитаніи и ростѣ. Путь этотъ есть вѣра. Нѣтъ народа изъ тѣхъ, которыхъ мы знаемъ и можемъ знать, въ которыхъ дѣти въ особенности матерями не воспитывались въ извѣстныхъ вѣрованіяхъ.

Вѣрованія же, всякая вѣра есть объясненіе смысла жизни, — такое, при которомъ смерть не нарушаетъ его, и указаніе на то, какое должно быть направленіе этой жизни, т. е. какъ человѣкъ долженъ направлять свою свободную волю для приданія своей жизни такого внѣвременнаго значенія, не исчезающаго со смертью, — указаніе, что добро и что зло. Усвоеніе извѣстныхъ вѣрованій также естественно, неизбѣжно даже, какъ увлеченіе желаніями и страстями. Точно также, какъ желанія и страсти, не дожидаясь нашего выбора, втягиваютъ и влекутъ за собою, точно также, не дожидаясь нашего выбора, извѣстное объясненіе смысла нашей жизни, — такого, который не разрушается смертью, — передается намъ вмѣстѣ съ нашимъ ростомъ и воспитаніемъ.[15] Объясненіе это называютъ вѣрой, именно по тому, что оно передается отъ однаго поколѣнія къ другому въ дѣтскомъ, юношескомъ возрастѣ — на вѣру. Оно не доказывается, не объясняется, потому что ребенку нельзя доказывать и объяснять, а передается, какъ истина — плодъ несомнѣннаго знанія, имѣющаго[16] сверхъестественное происхожденіе. <И оно не можетъ не быть передаваемо, потому что безъ него нельзя воспитывать ребенка.

(Когда объясненіе это не дается, какъ несомнѣнное знаніе, имѣющее сверхъестественное происхожденіе, то оно доказывается и объясняется, и тогда оно становится наукой — философіей.) Но такъ какъ ребенку и юношѣ нельзя передать философскаго ученія, не насилуя его, ибо по нетвердости своего ума и діалектики онъ, не будучи въ силахъ отрицать, приметъ всякое [ученіе], то философія никогда не могла быть передаваема и не передавалась растущимъ поколѣніямъ, а всегда передавалась вѣра.>

Вездѣ, всегда, сколько я видѣлъ и понималъ въ моей 50-лѣтней жизни, сколько я могъ понять въ изученіи жизни далеко живущихъ отъ меня и прежде жившихъ, я видѣлъ, что люди не могутъ жить и не живутъ внѣ этихъ двухъ путей жизни.

Всегда и вездѣ также неизбѣжны желанія и страсти человѣка, какъ и передача ему извѣстныхъ вѣрованій, объясняющихъ для него <вѣчный> невременный смыслъ жизни.

Одинаково невозможенъ и непонятенъ представляется человѣкъ, не имѣющій страстей и желаній, какъ и человѣкъ, не имѣющій вѣрованій, объясняющихъ для него смыслъ жизни и уничтожающій смерть.

Случай тѣхъ дикихъ, о которыхъ пишутъ путешественники, какъ неимѣющихъ никакихъ вѣрованій и тѣхъ, между нами живущихъ людей, которые, отрицая всякое вѣрованіе, полагаютъ, что воспитываютъ дѣтей внѣ всякаго объясненія смысла жизни, не уничтожаемаго смертью, могутъ казаться намъ исключеніями только по тому, что мы по отношенiю дикихъ, слишкомъ мало зная и языкъ и воззрѣнія дикихъ, не умѣемъ для себя выразить ихъ вѣрованій, по отношенію же отрицающихъ вѣру въ нашемъ обществѣ изъ за отрицанія внѣшнихъ формъ, не замѣчаемъ тѣхъ вѣрованій, который они кладутъ въ основу своих объясненій смысла жизни. —

Всякій дикій считаетъ или не считаетъ хорошимъ и дурнымъ что нибудь, кромѣ удовлетворенія своихъ страстей. Если нѣтъ, если онъ не знаетъ различія хорошаго и дурнаго, кромѣ въ своихъ тѣлесныхъ вкусахъ, то онъ не человѣкъ; если же онъ считаетъ по мимо и противно своимъ страстямъ одно — хорошимъ, другое — дурнымъ, — хотя бы убійство своего врага онъ считалъ хорошимъ, — у него есть вѣрованія, которыя даютъ вѣчный смыслъ его жизни, и, какъ онъ получилъ ихъ отъ предковъ, такъ и передаетъ своимъ потомкамъ. Если мыслящій человѣкъ, мысленно отвергающій всякія вѣрованія, знаетъ различіе между добромъ и зломъ,[17] <то> знаніе этаго различія есть вѣрованіе.

Пускай онъ думаетъ, что онъ отвергъ всякую вѣру, что одинъ разсудокъ открылъ ему это, <хотя и легко бы убѣдиться, что разумомъ можетъ быть доказано, что причина и что слѣдствіе, но то, что добро и что зло, не можетъ быть доказано разумомъ,> но все таки, полагая, что человѣкъ, жертвуя своими стремленіями и поборая страсти въ пользу общаго блага, дѣлаетъ хорошо, онъ <только> вѣруетъ въ то, что стремленіе къ общему благу есть то, что даетъ его жизни такой смыслъ, который не уничтожается смертью. И принявъ невольно это вѣрованіе отъ другихъ, онъ также невольно передаетъ его своимъ дѣтямъ.

Вездѣ и всегда, куда ни посмотришь, — борьба, несмотря на угрожающую смерть, — [борьба] между слѣпымъ стремленіемъ къ удовлетворенiю страстей, вложенныхъ въ человѣка,[18] между похотью съ требованіемъ закона добра, попирающаго смерть и дающаго смыслъ человѣческой жизни,[19] безконечно различно выражаемаго въ вѣрованіяхъ. Въ этой борьбѣ всегда и вездѣ выражается жизнь и человѣка и народовъ.

<Бываютъ въ жизни отдѣльныхъ людей времена, когда [человѣкъ][20] отдается однимъ страстямъ и забываетъ смерть, бываетъ, что онъ вспоминаетъ ее и не находитъ объясненія жизни, вѣрованій, или находитъ такія, которыя болѣе не удовлетворяютъ его и ищетъ новыя и находитъ ихъ или смиряясь возвращается къ прежнимъ. Бываетъ, что онъ борется всю жизнь, то отдаваясь страстямъ, то вѣрѣ.

Съ безчисленныхъ сторонъ можно разсматривать жизнь человѣка и народовъ, но я не знаю болѣе общаго, широкаго и заключающаго въ себѣ все, чѣмъ живетъ человѣкъ, какъ тотъ взглядъ на него, при которомъ главный вопросъ составляетъ эта борьба между страстями и вѣрой въ добро.

Въ отдѣльномъ человѣкѣ борьба этихъ двухъ началъ производитъ безчисленныя положенія, въ которыя онъ становится, точно тоже и въ народахъ.

Но въ народахъ въ продолженіе извѣстнаго времени, какъ во всѣхъ явленіяхъ, переносимыхъ отъ частнаго къ общему, различія положеній этихъ, безконечно видоизмѣняющіяся въ отдѣльныхъ лицахъ, упрощаются и получаютъ извѣстную правильность и законченность.

Такъ въ послѣднія два столѣтія жизни русскаго народа при безконечно разнообразныхъ положеніяхъ отдѣльныхъ лицъ къ вопросу о вѣрѣ, во всемъ народѣ за это время ясно выразилось одно продолжительное и опредѣленно ясное движеніе.>

И объ этой борьбѣ между похотью и совѣстью отдѣльныхъ лицъ и всего русскаго народа я хочу написать то, что я знаю.[21]

————

Судить людей я не буду. Я буду описывать только[22] борьбу между похотью и совѣстью какъ частныхъ лицъ, такъ и лицъ государственныхъ, которыхъ мнѣ необходимо описывать для того, чтобы составить болѣе полную картину жизни всего народа, но для того, чтобы описывать ихъ дѣйствія, выражающіяся въ этой борьбѣ, я долженъ устранить сужденія уже готовыя о большинствѣ государственныхъ лицъ. —

И для того, чтобы описаніе этихъ лицъ не представилось ложнымъ, одностороннимъ, мнѣ необходимо устранять[23] <почти> всегда ошибочныя сужденія, составившiяся о государственныхъ лицахъ, которыхъ мнѣ придется описывать. Я не желаю опровергать сужденія, составившагося о нихъ, если оно хорошее, не желаю доказывать противное, но желаю только указать на причины, вызывающія къ составленiю преждевременныхъ необдуманныхъ сужденій о лицахъ государственныхъ, облеченныхъ властью, желаю только, чтобы люди воздержались отъ[24] составленія сужденія о нихъ, желаю, такъ сказать, чтобы та бумага, на которой мнѣ придется писать, была бы бѣлая, чтобы на томъ мѣстѣ, на которомъ мнѣ придется писать портреты историческихъ лицъ, не было бы впередъ уже положено[25] опредѣленныхъ красокъ. Если бы я не попытался устранить этихъ впередъ составленных сужденій, мнѣ бы пришлось, составляя свое описаніе лицъ только по отношенію той борьбы, о которой я говорилъ, — между похотью и совѣстью, спорить, отрицать или утверждать противное тому, что утверждается описывавшими уже тѣхъ же лицъ;[26] — пришлось бы судить ихъ, на что я считаю себя не имѣющимъ право. Я прошу только моихъ читателей откинуть на время тѣ сужденія, которыя составились у нихъ о лицахъ, и, вмѣстѣ со мной, воздерживаясь отъ сужденія о нихъ, слѣдить за ними въ ихъ борьбѣ между похотью и совѣстью, въ которой они намъ представляются. —

Причины, побуждающія насъ составлять преждевременныя и всегда ложныя сужденія объ историческихъ дѣятеляхъ, троякія, и всѣ ведутъ къ одной и той же цѣли, къ преувеличенному и ложному значенію, придаваемому нами этимъ лицамъ.[27]

1-я причина есть присущее человѣку, въ особенности первобытному, свойство приписывать значеніе и даже достоинство силѣ и власти. Человѣкъ имѣетъ власть. Онъ можетъ жечь, убивать, лишать свободы и имущества, и первобытный человѣкъ естественно дѣлаетъ разсужденіе: если онъ имѣетъ власть, то онъ[28] имѣетъ особенное значеніе, силу, достоинство, чтобы пріобрѣсти эту власть.

Несмотря на очевиднѣйшіе примѣры пріобрѣтенія власти по наслѣдству, по любовнымъ интригамъ, по случайности, разсужденіе такъ естественно, что нетолько первобытный человѣкъ, но и образованный человѣкъ легко впадаетъ въ это заблужденіе, какъ только способъ пріобрѣтенія власти хотя нѣсколько скрытъ отъ глазъ наблюдателя, когда власть пріобрѣтается не однимъ, двумя, тремя очевидно случайными событіями, но когда случайностей этихъ много, и условія болѣе усложняются. —

Въ возвышеніи Мазарини,[29] Потемкина еще видятъ случайность и не приписываютъ его возвышеніе одному достоинству, но успѣхъ Бисмарка,[30] Наполеона III ужъ объясняются достоинствомъ.

Указывая на это, я не хочу сказать, что пріобрѣтеніе власти всегда исключаетъ достоинство, но я только прошу о томъ, чтобы не попадать въ обычную ошибку сужденія. —

— Человѣкъ властвуетъ надъ другими, стало быть онъ имѣетъ что то особенное, давшее ему власть. И это особенное есть его достоинство — сила характера, умъ, геніальность, высота душевная и т. д. Я прошу помнить только то, что власть есть таинственнѣйшее изъ таинственныхъ явленій, о которой сказано, поэтому, что она отъ Бога. И что обладаніе властью есть одно явленіе, а достоинство — другое и что одно вовсе не вытекаетъ изъ другаго и не имѣетъ даже ничего, связующаго ихъ. Люди съ огромными достоинствами теряютъ власть, люди безъ достоинства пріобрѣтаютъ и удерживаютъ ее, и на оборотъ. Я прошу только о томъ, чтобы наблюдать оба явленія отдѣльно. Человѣкъ имѣетъ власть — хорошо. Теперь, независимо отъ власти, посмотримъ, имѣетъ ли онъ достоинство. Я только прошу помнить, что не все то золото, что блеститъ.

Эта причина — ошибка логическая.

2-я причина — психологическая. Люди, находящіеся около человека, имѣющаго власть, и раздѣляющіе ея выгоды, суть тѣ самые, черезъ которыхъ однихъ переходятъ въ массы и въ потомство свѣденія о владыкѣ. Люди эти должны складывать все черное и выставлять одно бѣлое, вопервыхъ для того, чтобъ оправдать передъ самимъ собой тѣ выгоды, которыми они пользуются, во 2-хъ, для того, чтобы оправдать свое подчиненіе и униженiе. Эти то люди передаютъ свѣденія и пишутъ исторію.

3-я причина — всегда ложнаго и преувеличенно похвальнаго сужденія о владыкахъ состоитъ въ томъ, что сами люди, облеченные властью, въ особенности, если они тщеславны, какъ Людовикъ XIV, Наполеонъ, Петръ, Екатерина, и при продолжительныхъ царствованіяхъ, сами пишутъ свою исторію или подготавливаютъ для нея матерьялы, старательно устраняя все невыгодное и разглашая очень часто ложное въ свою пользу. Чему очевидно содѣйствуютъ, пересаливая въ своемъ усердіи, ихъ льстецы. Какъ ни старается потомъ историческая критика разобрать истину, она не можетъ этаго сдѣлать, ибо очень часто оставшіеся матерьялы для исторіи всѣ прошли черезъ руки владыкъ или ихъ льстецовъ. При Петрѣ не велѣно было давать бумаги и чернилъ монахамъ.

4-ю причину ложнаго восхваляющаго сужденія о достоинствахъ владыкъ я назову причиной діалектической. Пишутъ о владыкахъ люди науки исторической. Мнимая наука эта имѣетъ своимъ предметомъ изслѣдованіе жизни народовъ и государствъ, и потому мѣрило достоинства, прилагаемое историками къ дѣятельности правителей, есть совсѣмъ не то, которое прилагается всѣми людьми ко всѣмъ людямъ, т. е. мѣрило борьбы между похотью и совѣстью, но совсѣмъ другое, мѣрило большаго или меньшаго содѣйствія извѣстнымъ государственнымъ или народнымъ цѣлямъ, которыя предположилъ себѣ историкъ. Не говоря уже о томъ хаосѣ мнѣній, который существуетъ въ сужденіяхъ историковъ о задачахъ исторіи и томъ мѣрилѣ, которое должно прикладываться къ изслѣдованію историческихъ явленій, т. е., что должно считаться дурнымъ, что хорошимъ, несомнѣнно уже то, что мѣрило историческое не можетъ совпадать съ мѣриломъ человѣческимъ, что то, что хорошо <и полезно> для процвѣтанія Германскаго народа, не можетъ быть хорошо для Франц[узовъ] и т. п.

Самое раздѣленіе Вавилонской башней рода человѣческаго на народы и государства уже исключаетъ возможность совпаденія народнаго государственнаго добра съ добромъ общимъ. Между тѣмъ историки, пользуясь уже односторонне подготовленнымъ матерьяломъ, о которомъ говорено, дѣлаютъ тутъ еще[31] иногда невольную, иногда вольную ошибку, желая слить достоинство государственнаго народнаго дѣятеля съ достоинствомъ обще человѣческимъ, и для выраженія этаго незаконнаго сліянія употребляются извѣстныя слова, скрывающія обманъ. Слова эти: гражданская добродѣтель, святая любовь къ отечеству и самое употребительное: величіе.

Какъ въ первомъ случаѣ, ошибки логической, гдѣ дѣлается ложный выводъ о томъ, что, если есть власть, то и есть достоинство, я не отрицаю возможность достоинства при власти, но прошу различать, такъ и въ этихъ послѣдующихъ случаяхъ ошибокъ я ничего не отрицаю, но прошу различать. Я прошу помнить то, что, если для приближенныхъ Наполеона III[32] его правительство было благодѣтельно, и для нихъ онъ представлялся исполненнымъ добра, то это не доказываетъ, чтобы онъ имѣлъ достоинства, но, не признавая и не отрицая его достоинствъ, на этомъ основаніи мы должны смотрѣть на него только съ обще человѣческой точки зрѣнія — борьбы похоти и совѣсти.

Точно также я прошу помнить, что восхваленіе историками не отрицаетъ и не доказываетъ его.

По отношенію же къ историкамъ, сливающимъ въ одно достоинство дѣятеля государственнаго съ человѣкомъ, надо быть тѣмъ болѣе осторожнымъ, что дѣятельность государственная по существу своему большей частью противуположна требованіямъ совѣсти. И по тому, не отрицая заслугъ дѣятеля, какъ государственнаго слуги,[33] надо твердо помнить, что достоинство, какъ человѣка, всегда совершенно независимо отъ него. Я настаиваю на этомъ особенно по тому, что восхваленіе человѣка низкаго, какъ человѣка, и рядомъ ошибокъ мысли и ложной діалектики возставленіе такого лица на мѣсто идеала и обращика добра, не говоря о вредномъ вліяніи на общество, есть самое непростительное святотатство.

И такъ, совершенно отрѣшившись отъ тѣхъ, вслѣдствіе ряда заблужденій, ложныхъ представленiй[34] объ историческихъ дѣятеляхъ, я буду съ помощью Божьею описывать ихъ, когда они будутъ встрѣчаться въ моемъ разсказѣ такъ, какъ будто о нихъ не существуетъ никакого сужденія, только слѣдя въ нихъ за ихъ борьбой между похотью и совѣстью.

* № 29.

Конспектъ.

Предисловіе. —

Страхъ смерти отбиваетъ охоту жизни. Одно спасеніе — или забыть смерть или найти въ жизни смыслъ, не уничтожаемый смертью.

Забыть смерть можно, отдаваясь страстямъ, возбуждая ихъ. Смыслъ жизни, не уничтожаемый смертью — вѣра и подчиненіе ея ученію своей жизни. Въ борьбѣ между этими двумя направленіями воли — весь смыслъ и интересъ какъ всякой частной жизни, такъ и жизни народовъ.

————

Хочу описать эту борьбу за 100[35] лѣтъ жизни русскаго народа. Для этаго буду описывать жизнь многихъ людей разныхъ положеній.

Въ числѣ этихъ лицъ будутъ лица историческіе, правительственные, Цари, управители. Цари и правители представятся иначе, чѣмъ они представляются историками.

Различіе произошло отъ многихъ причинъ. Историки подчиняются обману, подготавливаемому правителями, власть всегда восхволяема, но главная причина: это то, что историки, смыслъ жизни, не уничтожаемый смертью, видятъ въ государственномъ усиленіи, обособленіи.[36] Но это невѣрно для христіанскаго міра. Это остатокъ Римскаго варварства. Обособленіе государственное не дастъ смыслу жизни. Напротивъ.

————

I часть. I Глава.

Въ 1723 году въ концѣ Царствованія Петра I, въ тогдашней огромной Московской губерніи въ 200 верстахъ отъ Москвы, въ 15 верстахъ отъ Мценска въ деревенской глуши у одинокаго мужика Онисима родился сынъ. Онисимъ Марковъ жилъ одинъ съ старухой матерью и еще не старой женой, отъ которой до сихъ поръ у него все рожались дѣвочки.

Онисимъ былъ второй сынъ у отца, a всѣхъ было трое. Старшаго въ первый наборъ отдали въ солдаты. Отецъ умеръ и скоро послѣ смерти отца меньшой братъ бѣжалъ, и Онисимъ остался одинъ съ женой и матерью. Онисимъ былъ мужикъ черный и грубый, и голосъ и обхожденье у него были грубые. Ростомъ онъ былъ большой, широкоплечій, волоса были кудрявые, всегда лохматые, и борода небольшая, такая кудрявая, что ее пальцами разобрать нельзя было. Брови у него всегда бывали нахмурены, и носъ большой, съ горбомъ. Во хмѣлю онъ былъ еще сумрачнѣе и сердитѣе, и пьянаго его всѣ боялись. Говорить онъ много не любилъ и всегда бывалъ за работой. И рѣдко кто противъ него могъ сработать. Старуха Кириловна, мать Онисимова,[37] еще работала и помогала ему, а жена Марѳа была баба и работящая и умная. Но несмотря на это, какъ разстроился ихъ домъ послѣ смерти отца, такъ и не могъ подняться. Пословица говоритъ про одинокаго: что одна курушка въ полѣ сколько ни[38] чади, не миновать загаснуть, такъ и Онисимовъ домъ только курился. Но Онисимъ не давалъ ему загаснуть. Были они въ то время господскіе, Князя Вяземскаго, и платили на Князя оброкъ по 5 рублей съ дыма, по три осьмины ржи, двѣ четверти овса, двѣ подводы въ Москву, полбарана, 6 куръ, полсотни яицъ, 7 талекъ пряжи льняной и двѣ пасконной. — Уже 8 лѣтъ такъ бился Онисимъ, не давалъ загаснуть своей курушкѣ, но и не могъ разжечь ее. Прокормится съ семьей, одѣнется, отбудетъ подводы господскія и государевы, доставитъ оброкъ и только, только заткнетъ всѣ дыры, а подняться уже не съ чѣмъ — ни изъ коровъ пустить другую на зиму, ни изъ лошадокъ прибавить къ двумъ, которыхъ онъ держалъ. То овинъ поставить на мѣсто сгорѣвшаго, то дворъ покрыть, то лошадь увели, то коровы пали, то хлѣбъ не родился. Только одно дѣло поправитъ, другое разладится, такъ что подняться все и не съ чѣмъ. Все ровно съ одинакимъ достаткомъ.

Жилъ Онисимъ одинъ уже 8 лѣтъ. Была у него одна изба старая, сѣни и клѣть плетневая съ <рундукомъ>,[39] дворишка крытый. Овинъ на задворкахъ, двѣ лошади и стригунъ, коровенка, 5 овченокъ, двѣ телеги, сани, соха, борона, да бабьи пожитки.

Въ прошломъ 22 году рожь вовсе не родилась, и кое какъ прокормились, гдѣ въ займы взялъ 5 осьминъ, гдѣ овсомъ, но скотину не продали. Въ нынѣшнемъ, 23-мъ году урожай былъ хорошъ, и озимое, и яровое, и сѣно родилось, такъ что Онисимъ надѣялся долгъ отдать, прокормиться и пустить на зиму лишнія двѣ головы.

Только уборка въ нынѣшнемъ году задержалась. Спожинками пошли дожди, и хлѣбъ отбился отъ рукъ. Съ Успенья опять стало ведро. Въ то время, какъ родился у него сынъ, Онисимъ доваживалъ послѣдніе снопы съ поля. —

Онисимъ въ этотъ день до зори пріѣхалъ изъ ночнаго. Бабы уже были вставши и издалека еще онъ увидалъ въ туманѣ дымъ изъ своей избы. Изба его была 2-я съ края. Бабы ставили хлѣбы. Марѳа выбѣжала, отворила ворота, и Онисимъ[40] тотчасъ пошелъ съ бабой мазать и запрягать обѣ телеги. Запряжомши, онъ вошелъ въ избу, закусилъ, взялъ кафтанъ и выдвинулъ лошадей на улицу. Марѳа, ходившая къ сосѣдкѣ за[41] солью, забѣжала въ избу одѣться и приказавъ матушкѣ свекрови дѣвчонокъ и надѣвая на ходу кафтанъ,[42] выбѣжала изъ сѣней, подошла къ телегѣ и вскинула въ ящикъ веревку. Увидавъ ее, Онисимъ тронулъ передовую чалую кобылу. Марѳа, хоть и кругла уже была, но живо ухватившись за грядку и подпрыгивая одной ногой по дорогѣ, пока приладилась другой стать на чеку, вскочила, взвалилась въ новую лубкомъ обтянутую заднюю телѣгу и взялась за вилы. Но, только что отъѣхали, Марѳа закричала:

— Митюха! Постой. Вилы забыли.

— На дворѣ, въ саняхъ! — крикнулъ мужъ.

<Баба> сбѣгала <и> принесла вилы, и они поѣхали рысью. <И они выѣхали за околицу.> Но какъ ни рано они выѣхали — еще солнушко не выходило изъ за Барсуковъ,[43] — а ужъ за околицей на встрѣчу имъ попался дядя Нефедъ съ сыномъ на четверомъ.

— Не сыра? Дядя Нефедъ! — крикнулъ Онисимъ.

— Сверху росно,[44] а суха, не, ладна, — отвѣчалъ Нефедъ, хворостиной отгоняя близко набѣжавшую на него лошадь Марѳы.

Заворотивъ съ дороги на свою пашню, Онисимъ выскочилъ изъ телѣги, завернулъ за оглоблю подласаго мерина и, поддвинувъ чалую къ самымъ крестцамъ, перевернулъ, ощупалъ снопъ и — господи благослови — скидалъ верхніе снопа, которые были сыры, и сталъ укладывать сплющившіеся отъ дождя снопы волотью внутрь, гузомъ наружу, — тяжелые снопы. Марѳа подтаскивала изъ другаго крестца знакомые ей, ею нажатые, ею навязанные снопы. Какъ только ящикъ былъ полонъ, Онисимъ влѣзъ на телѣгу, и Марѳа, доставь <вилы изъ задней телеги>, подтаскивала ловко снопъ за снопомъ, подкидывала ему такъ скоро, что онъ не успѣвалъ съ ними разбираться.

— Будетъ чтоли?

— На ужъ, всю забирай.

И Марѳа, взявъ вилы изъ другой телѣги, всадила ихъ подъ свясла, дала послѣдніе 6 сноповъ, подлезла подъ ось, достала веревку и перекинула. Увязавъ возъ, Онисимъ спрыгнулъ, завернулъ Чалую и подвелъ подласаго къ другой копнѣ.

Другую копну Марѳа также перекидала почти всю, но вдругъ остановилась и оперлась на вилы, вложивъ локоть въ развилину.

— Кидай чтоль? — крикнулъ мужъ. — Аль умираешь.

— Держи, — крикнула баба, вдругъ тряхнувъ головой, чтобы поправить кичку и докидала послѣдніе снопы.

Опять они увязали и другой возъ и вывели лошадей по неровной пашнѣ на прибитую, усыпанную зернами дорогу. Солнце уже взошло и со всѣхъ сторонъ мужики, которые накладывали, которые выѣзжали, которые уже увозили снопы. Выѣхавъ на дорогу, они попали въ[45] обозъ. Впереди ѣхали Макарычева возы, сзади рысью догналъ ихъ Савоска. —

Савоська разсказывалъ двумъ шедшимъ съ нимъ мужикамъ, какъ вчерась пріѣзжалъ на барскій дворъ воеводскій писарь описывать. Дмитрій подошелъ къ нимъ, послушалъ, но, замѣтивъ, что подласый щипетъ изъ воза, онъ большими шагами пошелъ мимо воза, поднялъ выбившіеся колосья, глянулъ искоса на Марѳу изъ подъ черныхъ насупленныхъ бровей. Она была красна и потна, какъ будто въ самую жару и шла неровно.

— Полѣзай на возъ чтоль? — сказалъ Онисимъ.

Марѳа, не отвѣчая, взялась за снопы.

— Эй, Митюха, останови мерина то, бабу посадить.

— Тпруу. — И почти на ходу Онисимъ подсунулъ перебиравшую по веревкѣ руками бабу и, когда она скрылась отъ него вверху, пошелъ къ передней лошади.

— Вишь бабу то жалѣешь, — крикнулъ Митюха.

— Нельзя же.

Когда они своротили съ слободы проулкомъ на гумно и подъѣхали къ одному конченному круглому овсяному, другому ржаному и 3-му начатому одонью, Марѳе отлегло, она встала на возу,[46] развязала и, принявъ вилы, стала скидывать мужу на одонье. Когда она скинула послѣдній снопъ, высоко держа его надъ головой и осыпая свое потное лицо зернами, грѣмѣвшими, какъ дождь, по новому лубку телѣги, <она почувствовала,[47] что мочи ея нѣтъ больше> и упала въ телѣгу, какъ только лошадь двинулась. Дѣвчонка старшая вышла на гумно и вынесла кувшинчикъ квасу. Онисимъ напился и передалъ женѣ. Марѳа смочила свои пересмяклыя губы и[48] напилась и опять взялась за работу. Она отогнала лошадь, дергавшую колосья изъ одонья и закрутила ее и хотѣла взяться за другую, но опять дернулась и охнула.

— Я до двора пойду, Митя.[49] Не можется мнѣ.

— Э! Дуй тебя горой! Поди, да Матушку пошли, — сказалъ <Онисимъ>, — докидать надо.

И Марѳа побрела по тропинкѣ черезъ гумно ко двору.[50]

Проходя мимо току, Марѳа подмела раскиданныя ворошки и загнала куръ. Потомъ зашла въ конопи и подняла яичко. Кириловны не было въ избѣ, она пошла на рѣчку съ бѣльемъ.

— Поди, матушку посылай и Машку[51] возьми, — сказала Марѳа дѣвчонкѣ и сѣла на лавку противъ печки. —

Когда старуха пришла, Марѳе опять полегчило, и она хотѣла опять идти на гумно. — Но свекровь не велѣла ей.

— Ты хоть хлѣбушки вынь, а ужъ видно я съѣзжу. А коли что, ты за Сидоровной Машку пошли.

Во вторую поѣздку Онисимъ взялъ съ собой мать.

Они сѣли въ одну телѣгу съ матерью.

— Самая пора нужная, а она рожать! Такое мое счастье. —

— А ты, Онисимушка, не грѣши, — сказала мать. Все отъ Бога. А ты какъ думаешь? Вѣдь и ей не легко. Значитъ Богу они нужны, коли родятся. —

— На кой ихъ лядъ. Дѣвокъ то.

— A грѣхъ! Развѣ она виновата. Такъ Богъ даетъ. Другой и съ ребятами мучается, а другой <отъ дѣвокъ[?]>. Вотъ Петра зятя принялъ, лучше сына почитаетъ, такъ то. —

— Думали сыра, а она такъ провяла, <что какъ сткло>. Только теперь не упустить, — сказалъ Онисимъ про рожь.

Съ старухой накладывать дѣло шло не такъ споро, какъ съ Марѳой. И они до обѣда провозились съ другой поѣздкой.

Когда они съ матерью вернулись съ возомъ изъ другой поѣздки, Дунька выбѣжала имъ навстрѣчу.

— Бабушка, поди къ мамушки. Она умираетъ. Я за Сидоровной бѣгала, да она въ Пашутина ушла.

Старуха слѣзла на улицѣ и пошла въ избу, а Онисимъ одинъ повелъ воза на гумно.

— Гдѣ жъ бабы то? — крикнулъ ему сосѣдъ, вывершивавшій свое одонье.

— Недосугъ! — отвѣчалъ Дмитрій. — Ему хорошо, какъ самъ шестъ, а одному и одонья не скласть. Небось не придетъ подсобить.

— Эй, Максимъ, поди дядѣ Онисима поскидай воза то, — какъ бы отвѣчая на его мысли, сказалъ сосѣдъ сыну. — Ничего. Обѣдать то еще рано, а мы всю привезли. —

— Ну спаси тебя Богъ, — сказалъ Онисимъ и сталъ развязывать возъ.

— Что кумъ? Али опять крестить?

— Да <должно>, видно, что такъ.

— То то пословица: всѣмъ бы молодецъ, да дѣвичей отецъ. —

Дмитрій нахмурился и не отвѣчая, стоя на возу, заваливалъ снопами Максимку такъ, что онъ не успѣвалъ разбираться.

————

Оставшись одна, Марѳа достала хлѣбы, но вдвинуть назадъ кочаргу не могла. Она даже не могла подойти къ окну, чтобы позвать дѣвочку, она легла и болѣе не вставала, пока у ней не родился ребенокъ. На нее нашелъ было страхъ, но, помолившись на образа, она успокоилась. «Быть живой — буду жива и безъ бабки». — Когда боли отпустили ее, и ребеночекъ закричалъ, она взяла его, осмотрѣла и, увидавъ, что мальчикъ, еще разъ помолилась Богу и хотѣла вставать, но ослабѣла и, застонавъ упала на спину.

— Матушка — свекровушка, жалосливая сударушка, приди, помоги мнѣ горькой. Чтобы не пропало мое дитятко, подъ сердцемъ ношеное, у Бога моленое.

Только что она стала завывать, какъ услыхала[52] шаги, и свекровь, запыхавшись, приговаривая, вошла въ избу. Дѣвчонка хотѣла прошмыгнуть въ отворенную дверь, но бабушка тукнула ее по головѣ и прогнала.

— Дитятко ты мое, болѣзная ты моя касатушка. О-охъ, милая моя. —

Увидавъ, что Богъ простилъ уже ее, старуха взялась за дѣло, повила ребенка, снесла на лавку, послала соломки, вымыла и потомъ убрала дрожавшую всѣмъ тѣломъ невѣстку и свела ее въ клѣть и тамъ положила на полу, подстлавъ ей шубу.

— Ты, матушка, пошли Митрія то за попомъ. Еще нынче окрестить можно, — сказала родильница, — ей хотѣлось окрестить и хотѣлось больше всего, чтобы мужъ узналъ, что мальчикъ. Старуха послушалась ее и, убравъ невѣстку и отдавъ ей спеленутаго ребеночка, пошла на гумно. Дмитрій, вывершивъ одонье, обивалъ его гребломъ.

— Ну, Митюха, молись Богу, — сказала старуха.

— Аль малаго родила?

— Молись Богу, говорю, да ступай за попомъ. Сынишку родила.[53]

— Вре? — сказалъ Дмитрій, но сказавъ это, перекрестился. — Вишь ты! Ну не чаялъ, — сказалъ онъ, улыбаясь. И живо отпрегъ лошадей и повелъ ихъ, чтобы пустить на выгонъ.

— Что жъ, аль плохъ?

— Все лучше, Митюха, окрестить. Да и попъ то, сказывали <бабы>, у Баскачихи. Еще солнышко[54] высоко.[55]

— Ишь ты! Не чаялъ, — все твердилъ про себя Дмитрій, покачивая [головой и] не переставая ухмыляться. Чтожъ, матушка, хорошъ малый то?

— Хорошъ! въ чемъ душа держится, — отвѣчала <умная> старуха. И хорошіе мрутъ и плохіе живутъ. Какъ Богъ дастъ да матушка владычица. Въ христіанскую вѣру привести надо, а тамъ что Богъ дастъ. Ты дѣвокъ то вотъ избываешь, а они живутъ, а малаго то и радъ бы оживить, да какъ Господь Богъ не захочетъ, ничего не сдѣлаешь. То то ты не грѣши, Митюха. Чтоже ты лошадь то выдвинулъ бы къ воротамъ.

— Дай срокъ, матушка, пообѣдать. Тоже намотался, ѣсть хочется.

Хоть и понялъ Дмитрій умныя слова матери, не велѣвшей ему загадывать, но онъ не могъ удержаться отъ радости и все шелъ, ухмылялся. И, остановившись въ сѣняхъ противъ клѣти, откуда онъ слышалъ пискъ ребеночка, онъ окликнулъ жену.

— Марѳа! A Марѳа! Малый что ль? —

— Сыночекъ, Митюха. Сыночка Богъ далъ, — отвѣчалъ ему жалостный, тихій голосъ Марѳы.

— Ишь ты! Не чаялъ. За попомъ ѣду. Дай пообѣдаю только, брюхо подвело, — и онъ прошелъ въ избу.

Мать хлопотала наскоро собрать ему пообѣдать. Въ избѣ было все не прибрано еще.

Мать подала сыну щей свекольныхъ, забѣленныхъ молокомъ. Онъ поѣлъ, подозвалъ Дуньку и, лаская, покормилъ ее. И, вылѣзши изъ за стола и помолившись Богу,[56] переобулся, надѣлъ новый кафтанъ, подпоясался, взялъ новую шляпу и вышелъ собираться. Наложивъ соломки въ ящикъ телѣги и застеливъ веретями, онъ пошелъ на гумно къ дядѣ Нефеду.

— Я къ тебѣ, кумъ. Приведи сына въ Христіанскую вѣру. —

— Когда же крестить?

— Да вотъ къ кумѣ зайду, да и за попомъ. Нынче, коль поѣдетъ.

— Чтожъ; ладно.

— Спаси тебя Христосъ, — отвѣчалъ онъ поклонившись, и пошелъ къ кумѣ. —

№ 30.

Въ то время, какъ родился въ Вяземской <слободѣ> Иванъ Онисимовъ, самое Вяземское и всѣ его обыватели перешли къ другимъ помѣщикамъ. — Въ Вяземскомъ узнали про это уже зимою, а перешли они отъ прежняго помѣщика Вяземскаго къ новымъ еще осенью, немного послѣ того, какъ родился Иванъ Онисимовъ. Одна половина, горная, перешла къ Горчаковой къ Троицкой Баскачихѣ, а другая, зарѣчинская, къ немцу Брантову, такъ что Иванъ Онисимовъ родился ужъ не Вяземскому, а новому барину Бранту. Рѣшилось это дѣло — кому достаться послѣ Вяземскаго имѣнью въ Петербургѣ въ 1723 году <3-го Сентября въ день мученника Онисима>. Одну половину имѣнья этаго выпросила себѣ у Царя Петра Алексѣевича Княгиня Настасья Ѳедоровна Горчакова, урожденная Баскакова, отъ чего и звали ее Баскачихой. Она чуть не выпросила всего, и Царь ужъ было далъ ей, да Императрица другую половину попросила для своего служителя Монсова. А Монсовъ подарилъ своему повару Бранту.

Баскачиха уже 25 лѣтъ вдовѣла, и были у нея два сына: старшій Романъ и Иванъ меньшой. Мужа ея имѣнье было въ Каширскомъ и въ Московскомъ уѣздѣ, ея же собственное имѣнье было въ Чернскомъ, Новосильскомъ и Мценскомъ уѣздахъ. И жила она съ меньшимъ сыномъ Иваномъ въ Мценскомъ имѣньи селѣ Троицкомъ. Старшаго Романа она съ молоду отдала дядѣ Прову Ѳедоровичу Баскакову; и дядя выучилъ его грамотѣ и ариѳметики и отдалъ въ службу, меньшаго же Иванушку мать не отпускала отъ себя и до 26 лѣтъ, гдѣ откупала, a гдѣ силомъ отбивала отъ службы. Въ прошломъ, 22-мъ году поссорилась она съ Вяземскимъ Мценскимъ воеводой, и Вяземской забралъ ея сына и представилъ въ Москву; а изъ[57] Москвы его свезли съ другими недорослями, отлынивавшими отъ службы, въ Петербургъ и посадили въ тюрьму.

Баскачиха[58] послала письма брату,[59] Апраксину, приходившемуся ей роднымъ, чтобъ выручать сына, да ничего не могла сдѣлать и сама поѣхала къ Царю въ Москву, не застала Царя и поѣхала въ Петербургъ. Но въ хлопотахъ о сынѣ, она не забыла и вымѣстить Вяземскому за его услугу. Съ своимъ любезнымъ поповичемъ, подъячимъ Скрынинымъ, она написала на него доносъ, вывела на свѣтъ такія дѣла Вяземскаго, что запутала его въ дѣлѣ, которое велось тогда объ оберъ-фискалѣ Нестеровѣ, а какъ только Вяземской попалъ <подъ судъ>, то уже ему цѣлымъ нельзя было оттуда выбраться. Какъ въ шестерню подоломъ попалъ. Вяземскаго вызвали въ Петербургъ и посадили въ тюрьму, да не въ крѣпость, гдѣ сидѣлъ Иванъ Горчаковъ, а въ Преображенскій приказъ.[60]

Баскачиха выѣхала изъ дома въ Іюлѣ, пробыла въ Москвѣ недѣлю и 3-го Сентября выѣхала въ Петербургъ. Баскачиха ѣхала сама 12-я на 4 повозкахъ, въ которыхъ были впряжены 14 лошадей. Спереди шолъ[61] рыдванъ крытый въ 6 лошадей. Въ рыдванѣ сидѣла она съ воспитанницей Ольгой (такъ звали ея 20 лѣтнюю дочь, прижитую ею послѣ брака отъ Скрынина), Савишна, ея дѣвка старшая и дѣвки. На запяткахъ стояли Алешка и Митька. Въ повозкѣ сзади ѣхалъ Скрынинъ съ[62] Кириломъ, сзади ѣхали еще три дѣвки тройкой, и на послѣдней парѣ ѣхалъ поваръ съ стряпкой блинницей Агафьей. Кромѣ этихъ людей ѣхалъ <верховой казачекъ для посылокъ>. Съ Краснаго Кабачка Баскачиха послала впередъ Скрынина къ Апраксину сказать, что она ѣдетъ. Скрынинъ вернулся и сказалъ, что велено въѣзжать прямо на дворъ, что Графа дома нѣтъ, но что Графиня велѣла въѣзжать.[63] Выѣхавъ утромъ послѣ завтрака изъ Краснаго Кабачка, въ 11-мъ часу утра весь поѣздъ Баскачинской въѣхалъ въ Ямскую и по указаніямъ Скрынина, поѣхавшаго впередъ, выѣхалъ на новый прошпектъ. Баскачиха[64] въ это утро встала рано и сама вышла на дворъ и при cебѣ велѣла обчистить лошадей, вымыть колеса и всѣмъ людямъ надѣть новое платье. Сама она одѣлась въ новое платье нѣмецкое и на голову повязала шолковый красный платокъ. Рыдванъ хоть и пообтерся дорогой и потрескался, былъ хорошо дѣланный дома, колеса кованныя новыя, лошади, хоть и прошли дорогу большую, были хороши. Вещи уложи[ли], чище все прибрали и въ парадѣ въѣхали въ Петербургъ. Княгиня Баскачиха не хотѣла ударить въ грязь лицомъ и въѣзжала, какъ надо быть Княгинѣ. — Но на самомъ Новомъ прешпектѣ, такъ назвалъ широкую улицу Скрынинъ, случилась бѣда. Верховой солдатъ въ синемъ кафтанѣ и красн..... налетѣлъ на переднюю повозку.

— Сворачивай, не велѣно! — кричалъ онъ.

И [1 неразобр.]

*№ 31.

156 лѣтъ тому назадъ въ Царствованіе Петра I у крестьянина села Вяземскаго Чернскаго уѣзда родился ребенокъ — мальчикъ. — Мальчикъ этотъ родился 3-го Сентября послѣ обѣда въ то время, какъ никого не было дома. Хозяинъ и отецъ Онисимъ Петровъ былъ въ полѣ, доваживалъ послѣднюю рожь съ своей матушкой Кириловной, а въ домѣ оставались только двѣ дѣвочки — одна 7, а другая — 3 лѣтъ и брюхатая Марѳа. Она хотѣла ѣхать съ хозяиномъ за снопами, да свекровь не велѣла ей, а приказала выбрать послѣднюю конаплю. —

Набравъ 9 снопочковъ, перевязавъ и сложивъ ихъ, Марѳа хотѣла еще брать, но только хотѣла согнуться, какъ почуяла, что ей нынче ужъ больше не работать. Дѣвчонки ея обѣ были съ нею, старшая тоже помогала, дергала замашки, а маленькая сидѣла на межѣ и забавлялась съ гороховой плетью.

— Дунька! А Дунька! — крикнула мать на старшую дѣвочку, стараясь безъ стона выговорить слово, — возьми Машку на руки, <да> снеси въ избу, а сама бѣги телятъ загони.

Пока Дунька убиралась съ Машкой и ея стручьями, Марфа зашла въ середину конапель, туда, гдѣ она знала была лежка (Скотина еще съ весны тамъ лежала.) и, съ трудомъ, пригнувшись, стала разгребать руками рыхлую, теплую и сырую[65] отъ ночнаго дождя землю. Оправивъ лунку, она стала рожать, съ трудомъ удерживая стоны, чтобъ не слыхали сосѣдки бабы, также бравшія конопли на сосѣднемъ загонѣ. —

Марѳа мучалась недолго. Еще Дунька не прибѣжала назадъ съ улицы, какъ уже въ лункѣ лежалъ ребеночекъ и Марѳа крестилась на востокъ, благодаря Бога за то, что онъ скоро простилъ ее.

— Матушка пресвятая <Пятница,> Батюшка ты мой Господи, Угоднички Божіи, батюшки. Спаси помилуй, спаси помилуй, спаси помилуй! — проговорила она, радуясь за себя и за ребеночка, который копошился въ лункѣ и кричалъ. Присѣвъ надъ ребенкомъ, Марѳа разсмотрѣла его и, увидавъ, что мальчикъ, еще разъ привстала и еще перекрестилась. Потомъ она сѣла тутъ же на землю, засучила узкіе рукава рубашки до локтя, достала рукою конопельку, смяла ее между ногтей, отбила кострику, ссучила, послюнявила ниченку и, какъ она много разъ видала, перевязала пупочекъ[66] разъ и два, затянула и, проговоривъ «господи благослови», откусила его пальца на два повыше и подняла ребеночка, огладивъ со спинки его приставшую черную землю. Она хотѣла ужъ нести его въ избу, но опять заломило[67] спину, она вспомнила о мѣстѣ и, наступивъ на пуповину босой ногой, привставъ, потянулась и вывела мѣсто. Теперь уже она положила ребенка на занавѣску, поднялась съ нимъ и босыми ногами закопала мѣсто въ лунку.

— Ну Господи благослови! — и она, раздвигая плечомъ зеленую сверху и желтую снизу конопель, тяжело висѣвшую полнымъ зерномъ, выбралась на тропинку и понесла свою прибыль черезъ дворъ въ избу. — Ребеночекъ кричалъ и сосѣдка услыхала его, но теперь Марѳа не боялась того, чтобы узнали люди, она радовалась. Когда она подошла къ двору, она оглянулась на солнце. Оно уже заходило за ракиту.

— Ну теперь свекровь не будетъ корить — мужика родила, — подумала Марѳа, — и Онисимъ мой Ѳедорычъ радъ будетъ.

Проходя сѣнями, Марѳа подхватила одной рукой мальчика, а другой захватила соломки свѣжей молотьбы, которая была принесена для постели, и, отворивъ избу, вошла въ избу. Постеливъ соломки на лавку, Марѳа положила на него сына, достала изъ чугуна воды, стростила ее съ холодной въ ведеркѣ, и вымыла сына, потомъ достала изъ сундучка рубаху чистую и занавѣску, и полотна стараго, завернувъ въ него мальчика съ ногами, сѣла на[68] рундукъ передъ печью и стала кормить его. Покормивъ его, она заснула. Проснувшись, встала, приготовила ужинать и стала поджидать мужа и свекровь съ поля. —

Дунька помогала ей и Дунька же первая разсказала свекрови и мужу о томъ, что мамушка родила Павлушку другаго. —

* № 32.

Онисимъ <Бодровъ> родился въ 1721 году въ вотчинѣ, бывшей до самаго этаго же 21 года Гагаринскою. Въ самый годъ его рожденія права на эту вотчину перешли въ другія руки. Дѣдъ Онисима въ самое это время былъ въ[69] Петербургѣ, куда его завезъ съ собой Прикащикъ Гагаринской, Платонъ Беркутъ.

* № 33.

1.

Съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ себя помнить, Онисимъ Ивановъ Бодровъ помнилъ себя въ домѣ и во второмъ съ края дворѣ отца своего Ивана Бодрова, <на краю большой деревни, сидѣвшей на большой дорогѣ>. Прежде всего онъ выучился называть себя — просто Аниска, а потомъ выучился называться и всѣмъ полнымъ именемъ.

— Ну ка, Аниска. Чей ты, скажи? — спрашивалъ его, бывало, отецъ, сидя послѣ обѣда на лавкѣ подъ святыми и притягивая его къ себѣ рукою. —

— Скажи, Анисушка. Не робѣй, свѣтикъ, скажи батѣ, какъ тебя звать, — говорила бабушка, выучившая его этому.

И онъ помнилъ, что и отецъ, и бабушка, и мать, сбиравшая со[70] стола и останавливавшаяся при этомъ, смотрѣли на него ласково, одобрительно, и онъ дѣлалъ большія усилія памяти и выговора, и вдругъ изъ него вырывался тонкій голосокъ и, выпрямляя свою маленькую грудку и встряхивая волосами, онъ вскрикивалъ: Анисимъ Иванычъ Бодровъ.

— Ай молодецъ! — говорилъ отецъ, гладя его своей огромной рукой по головѣ. И только что отецъ выпускалъ его, онъ бѣжалъ къ бабушкѣ, и бабушка тоже ласкала его и давала либо лепешки кусокъ, либо корку кашки.

Бабушка же выучила его молиться, прежде еще, чѣмъ онъ зналъ, какъ зовутъ отца и мать и мѣсто, въ которомъ онъ живетъ.

Каждое утро, какъ только его будили, онъ спалъ съ бабушкой, — когда на печкѣ, когда на конникѣ, когда на полу въ холодной, — бабушка разглаживала ему волосы, становила его лицомъ къ[71] Богу и, показывая, какъ складывать крестъ тремя маленькими его пальчиками, она водила его рученкой не ко лбу, а почти къ маковкѣ, къ правому плечу, лѣвому, къ пупку, пригинала низко его голову къ пупку и заставляла повторять молитву «господи, Іисусе Христе, сыне божій, помилуй насъ», а потомъ «Богородице дево, радуйся» и опять пригинала его голову, а потомъ ужъ мыла его лицо, застегивала воротъ, оправляла поясокъ, разбирала, когда былъ досугъ, разческой волосы и обувала и надѣвала шубенку и пускала на улицу. — Бога Аниска зналъ уже такъ давно, что не могъ вспомнить, когда онъ узналъ про него. Всѣ приказанія свои о томъ, что не надо было дѣлать, бабушка подтверждала указаніемъ на Бога. «Смотри, Богъ не велитъ, свѣтикъ». Когда онъ или хотѣлъ молока въ середу, или хотѣлъ побить братишку, — «Богъ накажетъ,[72] паршивецъ», — говаривала она, указывая рукой на передній уголъ и сама всегда съ ужасомъ и благоговѣніемъ глядя на него. Бабушка такъ глядѣла на образа, какъ она ни на кого и ни на что другое не глядѣла и, понимая этотъ взглядъ, Аниска самъ смотрѣлъ на Икону и свѣчку всегда съ тѣмъ же чувствомъ, которое онъ видѣлъ на лицѣ бабушки. Бабушка была самое главное и близкое лицо во время перваго дѣтства Аниски. Отецъ рѣдко бывалъ дома, мать бывала чаще дома, но всегда она хлопотала то у печки, то ткала, то пряла, то съ ребятами и Аниска мало ее помнилъ. Ребята же всѣ были меньше его. И только ужъ когда Аниска подросъ, онъ сталъ играть съ братишкой Прошкой. Аксютку дѣвку и Родьку онъ качалъ и кормилъ иногда, когда приказывала матушка или бабушка.

————

Комментарии П. С. Попова

В комментариях приняты следующие условные сокращения:

АТБ — Архив Толстого во Всесоюзной Библиотеке имени В. И. Ленина (Москва);

АЧ — Архив В. Г. Черткова (Москва);

Б, II — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. II, изд. «Посредник». М. 1908;

ГЛМ — Государственный литературный музей (Москва);

ГМ — «Голос минувшего»;

ГТМ — Государственный Толстовский музей (Москва);

ИВ — «Исторический вестник»;

ИРЛИ — «Институт русской литературы» (В собрание ИРЛИ входят собрания: б. Пушкинского дома, Ленинградского Толстовского музея и б. Рукописного отделения Библиотеки Академии наук СССР. (Ленинград);

КА — «Красный Архив»;

ПС — Толстовский музей. Том II. «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым 1870—1894» изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1914;

ПТ — Толстовский музей. Том I. «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой 1857—1903», изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1911;

ПТС, 1; ПТС, 2 — Письма Л. И. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко, изд. «Книга» 1 — М. 1910, 2 — М. 1911;

ПТСО — «Новый сборник писем Л. Н. Толстого, собранных П. А. Сергеенко», под редакцией А. Е. Грузинского, изд. «Окто». М. 1912;

РА — «Русский архив»;

PB — «Русский вестник»;

PC — «Русская старина»;

ТС —„Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878—1906, изд. «Прибой»“. Лгр. 1929.

РОМАНЫ ИЗ ЭПОХИ КОНЦА XVII — НАЧАЛА XIX В.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ РОМАНОВ.

За 1870-ые годы не имеется дневников Толстого, по которым можно было бы проследить творческую историю его произведений этого времени. Тем не менее об истории его работ над историческими романами имеются данные, которые можно почерпнуть как из дневника С. А. Толстой «Мои записи разные для справок», так и из записных книжек Толстого, а равно из переписки Толстого с целым рядом лиц. Первое упоминание о новых исторических работах после завершения «Войны и мира» мы имеем у С. А. Толстой, которая записала под 15 февраля 1870 г.: «Нынче утром Л. зазвал меня в кабинет, когда я проходила мимо, и говорил много об русской истории и исторических лицах. Я застала его за чтением истории Петра Великого Устрялова. Типы Петра Великого и Меншикова очень его интересуют. О Меншикове он говорил, что чисто русский и сильный характер, только и мог быть такой из мужиков. Про Петра Великого говорил, что он был орудием своего времени, что ему самому было мучительно, но он судьбою назначен был ввести Россию в сношения с Европейским миром. В истории он ищет сюжета для драмы и записывает, что ему кажется хорошо. Сегодня он записал сюжетом историю Мировича, хотевшего освободить Иоанна Антоновича из крепости. Вчера он сказал мне, что опять перестал думать о комедии, а думает о драме, и всё толкует: «как много работы впереди!» Запись сюжета о Мировиче не сохранилась. Согласно указанию С. А. Толстой видно, что первоначально Толстой думал облечь свое художественное произведение времен Петра в драматическую форму. Следующая запись С. А. Толстой от 24 февраля свидетельствует о том, что роман Толстым уже начат. «Наконец после долгих колебаний сегодня Л. приступил к работе. Вчера он сказал, что когда думает серьезно, тогда ему представляется не драматическое, а опять эпическое. На-днях он был у Фета, и тот сказал ему, что драматический не его род, и, кажется, теперь мысль о драме и комедии оставлена. Сейчас, утром, он написал своим частым почерком целый лист кругом. Действие начинается в монастыре, где большое стечение народа и лица, которые потом будут главными». Упоминаемый С. А. Толстой отрывок сохранился (рукопись IX, вар. № 8), в нем описываются исторические события, происходившие в Троицкой лавре 7 сентября 1689 г. Вероятно, в ту же пору Толстым были написаны и другие начала романа, связанные с событиями осени 1689 г. Пять различных вариантов этого цикла включают один характерный образ, который должен был выявить сущность исторического момента и весь ход дальнейших событий. Это — образ весов (терез), у которых один лоток с тяжелой гирей покоится на земле, а на другой незримой исторической рукой сыплятся зерна до тех пор, пока первый лоток вдруг не начнет подниматься вверх; этим Толстой хотел подчеркнуть, что историческая судьба незаметно вдруг сворачивает на новый путь, и наступает новая эра, каковой и было начало царствования Петра I. Исторический смысл этого сравнения роднит подход у Толстого к событиям конца XVII века с судьбой исторических событий в 1812 г. в его понимании. На страницах последней части «Войны и мира», по написанию довольно близко примыкающих к началу работ Толстого над эпохой Петра, мы имеем такое сравнение: «И тотчас же, так же верно, как начинают бить и играть в часах куранты, когда стрелка совершила полный круг, в высших сферах, соответственно существующему изменению сил, отразилось усиленное движение, шипение и игра курантов» (См. т. 12 настоящего издания, стр. 71).

Свой взгляд на эпоху преобразования, которой так усиленно занялся Толстой в 1870 г., он охарактеризовал следующим образом в своей «Записной книжке» под 2 апреля. «Петр, т. е. время Петра сделало великое необходимое дело, но, открыв себе путь к орудиям Европ. цивилизации, не нужно брать цивилизацию, а только ее орудия для развития своей цивилизации. Это и делает народ. Во времена Петра сила и истина были на стороне преобразователей, a защитники старины были пена-мираж». Эта последняя мысль легла в основание двух набросков романа (рукоп. XVI и XX), так и названных: «Стapoe и новое». Далее Толстой записал в своей Записной книжке: «Вся история России сделана казаками. Недаром нас зовут Европейцы — казаками. Народ казаками желает быть. Голицын при Софьи ходил в Крым, острамился, а от Палея просили пардона крымцы, и Азов взяли 4000 казаков и удержали. Тот Азов, который с таким трудом взял Петр и потерял. Как просто мы говорим теперь: как глупо было учреждение пытки. Пытка затемняла, а не открывала правду. Через... лет будут удивляться: как могли не понимать глупость учреждения присяжных и обвинителя и защитника! Это затемняло правду и была игра. Петр — охотник. Признаки: баб, детей, baby не любит, пышности не любит. Любит доходить сам». Под 4 апреля Толстой писал: «Читаю историю Соловьева. Всё по истории этой было безобразно в допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать. Правительство стало исправлять. И правительство это такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвел великое и единое государство?! Уж это одно доказывает, что не правительство производило историю. Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли? Кто и как кормили хлебом весь этот народ? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил чернобурых лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и ростил этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную? Кто сделал, что Богд[ан] Хмельницкий передался Р[усским], а не Т[атарам] и П[олякам]. Народ живет, и в числе отправлений народной жизни есть необходимость людей разоряющих, грабящих, роскошествующих и куражущихся. И это — правители, — несчастные, долженствующие отречься от всего человеческого». Следующая запись под 5 апреля выясняет те задачи художественной истории («истории—искусства»), установление которых должно было осветить ход исторических работ автору и определить теоретические предпосылки его писания в связи с новым замыслом художественного эпоса из эпохи Петра I. «История хочет описать жизнь народа — миллионов людей. Но тот, кто не только сам описывал, даже жизнь одного человека, но, хотя бы понял период жизни не только народа, но человека из описания, тот знает, как много для этого нужно. Нужно знание всех подробностей жизни, нужно искусство, дар художественности, нужна любовь. Кроме того, при величайшем искусстве нужно много и много написать, чтобы вполне мы поняли одного человека. Как же в 400-х печатных листах (самое многотомное историческое сочинение) описать жизнь 20 миллионов людей в продолжение 1000 лет, т. е. 20 000 000 × 1000. Не придется буквы на описание года жизни человека. Но и это не вся еще беда. Искусства нет, и не нужно, говорят, нужна наука. Не только подробностей всех о человеке нет. Но из миллионов людей об одном есть несколько недостоверных строчек и то противуречивых. Любви нет, и не нужно, говорят. Напротив, нужно доказывать прогресс, что прежде всё было хуже. Как же тут быть? А надо писать историю. Такие истории писали и пишут, и такие истории называются наука. Как же тут быть?! Остается одно: в необъятной и неизмеримой массе явлений прошедшей жизни не останавливаться ни на чем; а на тех редких, на необъятном пространстве отстоящих друг от друга, памятниках — вехах протягивать искусственным, ничего не выражающим, языком воздушные воображаемые линии, не прерывающиеся и на вехах. На это дело тоже нужно искусство: но искусство это состоит только во внешнем: в употреблении бесцветного языка и в сглаживании тех различий, которые существуют между живыми памятниками и своими вымыслами. Надо уничтожить живость редких памятников, доведя их до безличности своих предположений. Чтобы всё было ровно и гладко и чтобы никто не заметил, что под этой гладью ничего нет. Что же делать истории? Быть добросовестной. Браться описывать то, что она может описать, и то, что она знает — знает посредством искусства. Ибо история, долженствующая совокупить необъятное, есть высшее искусство. Как всякое искусство, первым условием истории должна быть ясность, простота, утвердительность, а не предположительность. Но зато история-искусство не имеет той связанности и невыполнимой цели, которую имеет история-наука. История-искусство, как и всякое искусство, идет не в ширь, а в глубь, и предмет ее может быть описание жизни всей Европы и описание месяца жизни одного мужика в XVI веке. —»

Из приведенных записей следует, что в 1870 г.: 1) Толстым усиленно изучалась эпоха Петра (в особенности труды Устрялова и Соловьева, извлечения из которого, различным образом систематизированные, составляют целую пачку бумаг, сохранившихся в архиве); 2) Толстой сосредоточенно размышлял над общими историческими предпосылками эпохи и выяснял задачи своей предполагаемой «поэмы в прозе», как называла С. А. Толстая этот труд. Эти исторические размышления Толстого, перенесенные на другую эпоху, представляют собою продолжение рассуждений из области философии истории, которыми замыкается последний том «Войны и мира». Мысль о невозможности научно «описать жизнь не только человечества, но одного народа» («Война и мир» т. IV, настоящее издание — т. 12, стр. 296) явилась отправным пунктом для приведенной выше записи под 5 июня 1870 г. 3) Кроме этих подготовительных занятий Толстым за 1870 г. был написан ряд приступов из эпохи 1689 г.[73]

За 1871 г. мы не имеем свидетельств о продолжении работ над историческим романом. В это время Толстой был отвлечен изучением греческого языка и началом работ над «Азбукой».

Имеется лишь следующая запись С. А. Толстой под 27 марта 1871 г.: «Мечтает написать из древней русской жизни».

За 1872 г. и начало 1873 г. сохранились разнообразные сведения о занятиях Толстого над романом времен Петра, которые за данный промежуток времени развивались с наибольшей интенсивностью. У самого Толстого в его Записной книжке под 18 (16) января[74] мы находим следующую запись: «Гости угостили войска под Кожуховым. Лефорт. Posselt, II т. 213 и далее: стреляли и ранили». Эта запись позволяет приурочить к январю и следующим месяцам 1872 г. составление начал, относящихся ко времени Кожуховского похода (потешная война 1694 г.). Стр. 213 Поссельта начинается со слов: Der 4 October war der St. Franciscus-Tag, Lefort’s Namensfest. Der Zaar und die Officiere der verschiedenen Truppenkörper waren bei ihm zum Mittagsessen versammelt. Срв. вариант № 14: В Кожухове, слышно было, гулял любимец царский Лефорт, Франц Иванович, и угощал на именинах царя и всех придворных. Срв. также вариант № 11. Эта группа «Кожуховского похода» состоит из восьми начал (№№ 10—16).

20 февраля Толстой писал А. А. Фету: «Я кончил свои Азбуки, печатаю и принимаюсь за задушевное сочинение, которое не только в письме, но и на словах едва ли расскажу, несмотря на то, что вы тот, кому можно рассказать».[75]

16 марта Толстой в досаде, что печатание Азбуки идет черепашьими шагами, жалуется Фету, что «Азбука моя не дает мне покоя для другого занятия».

О том, с каким интересом Толстой приступал к роману времен Петра, свидетельствует его письмо к гр. А. А. Толстой от марта того же года: «Теперь я начинаю новый, большой труд... Я теперь вообще чувствую себя отдохнувшим от прежнего труда и освободившимся совсем от влияния на себя своего сочинения [В. и м.?] и главное освобожденным от гордости, от похвал. Я берусь за работу с радостью, робостью и сомнениями, как и в первый раз».[76] Для своего романа помимо чтения исторических книг Толстой начинает привлекать новые материалы. В письме от 5 июня той же гр. А. А. Толстой Лев Николаевич пишет: «Надеюсь, что Илье Андреевичу лучше... Очень благодарен зa его приписку. Сведения эти для меня очень важны, но хотелось бы знать их источник. Еще не знает ли он или вы чего-нибудь о наших предках Толстых, чего я не знаю. Мне помнится, граф Илья Андреевич собирал сведения. Если есть что написанное, не пришлет ли он мне. Самый темный для меня эпизод из жизни наших предков, это изгнание в Соловецком, где и умерли Петр и Иван. Кто жена Ивана (Прасковья Ивановна, рожд. Троекурова)? Когда и куда они вернулись? — Если бог даст, я нынешнее лето хочу съездить в Соловки. Там надеюсь узнать что-нибудь. Трогательно и важно то, что Иван не захотел вернуться, когда ему было возвращено это право. Вы говорите: время Петра не интересно, жестоко. Какое бы оно ни было, в нем начало всего. Распутывая моток, я невольно дошел до Петрова времени, — в нем конец».[77] В соответствии с запросом к гр. А. А. Толстой мы находим следующие записи в черновых бумагах Толстого: «Что известно о Иване Андреиче Толстом. Можно ли его героем? и его племянника?» И далее: «Петр Толстой. Сослан в Соловец с сыном, там умер». Но как не состоялось поездки Толстого в Соловки, так мы не обнаруживаем никаких набросков об Иване Толстом. Лев Николаевич, очевидно, пришел к отрицательному выводу относительно возможности изобразить этого своего предка героем романа, но продолжал им интересоваться, о чем свидетельствуют такие поздние записи, как рукопись о Корнее Захаркине (№ XXVI), о которой речь впереди. А именно: в конце текста этой рукописи, поперек листа рукою Толстого написано: Въ 1720 гр. П[етръ] А[ндреевичъ] 75 лѣтъ. Гр. Ив[анъ] П[етровичъ] 35 л. Его жена, Праск. Ив. Троек[урова] 30 лѣтъ. Ея отецъ Ив. Ив. Троек[уровъ]. Его мать Настасья Ѳ. Троек. 70 лѣтъ.

Об упорном интересе Льва Николаевича к лицам своей родословной первой половины XVIII века свидетельствует кроме приведенного целый ряд документов, хранящихся ныне в ГТМ (по книге поступлений № 4523). Сюда относятся: поколенная роспись роду Толстых 1755 г. и сведения о Петре Андреевиче и сыне его, Иване Петровиче Толстых (на 10 лл.), выписки о Петре Андреевиче, касающиеся его имущественных дел (3 лл.) и справки в письме архивиста Николева от 23 марта 1879 г. со сведениями о Петре Андреевиче, о роде жены его, Соломониды Тимофеевны Дубровской, а также о П. П. Толстом. Но материалы о Толстых начала XVIII века не получили отражения в писаниях Толстого 1879 г., также мы не имеем ни одного наброска романа, где бы фигурировали Толстые, среди тех рукописей, которые можно отнести к 1872 г.

В работах Толстого этого года над историческими темами наступает перерыв. Толстой уезжает на хутор в Самарскую губернию, работает над арифметикой и занят печатанием «Азбуки». На осень 1872 г. падает значительное количество свидетельств о работе Толстого над романом времен Петра.

В письме к А. А. Фету от начала сентября 1872 г. Толстой пишет: «Пришла дурная погода и дух работы и тишины приближается и я ему радуюсь». Около 30 сентября Толстой писал Н. Н. Страхову: «Все эти последние дни насилу удерживал потребность начать свою настоящую работу. Теперь, благодаря вам, я могу начать и забыть про Азбуку».[78] (Страхов помогал Толстому при печатании Азбуки); В письме к А. А. Толстой, относящемся к октябрю 1872 г., Лев Николаевич сообщает: «... В последнее время, кончив свою Азбуку, я начал писать ту большую (я не люблю называть романом), о которой. я давно мечтаю».[79] В начале ноября в письме А. А. Фету Толстой пишет: «Я прилаживаюсь всё писать, но не могу сказать, чтобы начал».[80] В неопубликованном письме С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 28 октября 1872 г. мы читаем.: «Около 1-го ноября выйдет наша Азбука. Левочка уже начал новый роман, и очень весел и радуется будущему своему труду» (ГТМ). В письме Софьи Андреевны к Ст. Андр. Берсу от 19 ноября мы находим следующую картину занятий Толстого: «Левочка сидит, обложенный кучею книг, портретов, картин и нахмуренный читает, делает отметки, записывает. По вечерам, когда дети ложатся спать, рассказывает мнѣ свои планы и то, что он хочет писать; иногда разочаровывается, приходит в грустное отчаяние и думает, что ничего не выйдет, иногда совсем близок к тому, чтобы работать с большим увлечением; но до сих пор еще нельзя сказать, чтобы он писал, а только готовится. Выбрал он время Петра Великого».[81] Под 27 ноября в Записной книжке Толстого перечислены книги, освещающие эпоху Петра: «Голиков, Гордон, Устрялов, Пекарский, Посошков и Бантыш-Каменский». 30 ноября С. А. Толстая пишет своей сестре Т. А. Кузминской: «Теперь Левочка очень усердно работает над историей Петра Великого. Собирает материал, читает, пишет, ужасно трудится и хочет писать роман из этой эпохи. Мы ведем более, чем когда-либо уединенную и трудовую жизнь». Подлинник хранится в ГТМ. Не довольствуясь имеющимися материалами, Толстой 6 декабря запрашивает П. Д. Голохвастова о следующих книгах: «1) Posselt. 2) Жизнь Лефорта и анекдоты Штелина. 3) Гордона дневник. 4) Забелин. Домашний быт русск. царей и 5) Забелин. Опыт изуч. русской древности. 6) Болотова. 7) Записки Щербатова., 8) Котошихин. 9) Олеариус. 10) Вебер. 11) Кабинет. П. В. 12) Записки Базевича. 13) Путешествие по России англичанина. Вот сколько мне нужно и у меня нет книг. Я и боюсь злоупотреблять вашей любезностью, да и очень мне хочется иметь эти книги. Те, которые я подчеркнул, мне особенно нужны.[82] В письме Толстого H. Н. Страхову от 17 декабря мы читаем: «До сих пор не работаю. Обложился книгами о Петре I и его времени, читаю, отмечаю, порываюсь писать и не могу. Но что за эпоха для художника. На что ни взглянешь, — всё задача, загадка, разгадка которой только и возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут. Мне даже кажется, что ничего не выйдет из моих приготовлений. Слишком уж долго я примериваюсь и слишком волнуюсь. Я не огорчусь, если ничего не выйдет».[83] Через день С. А. Толстая пишет брату: «Левочка всё читает из времен Петра Великого исторические книги. Записывает разные характеры, черты, быт народа и бояр, деятельность Петра и проч. Сам он не знает, что будет из его работы, но мне кажется, что он напишет опять подобную «Войне и миру» поэму в прозе, но из времен Петра Великого».[84] Эти записи Толстого, на которые указывает С. А. Толстая, сохранились, и соответствующие материалы печатаются в настоящем томе.[85]

Благодаря П. Д. Голохвастова за присланные им по запросу книги, Толстой пишет 12 января 1873 г.: «Мучаюсь, волнуюсь, ужасаюсь перед представляющимся, отчаиваюсь, обнадеживаюсь и склоняюсь к тому убеждению, что ничего, кроме муки, не выйдет».[86] В тот же день, 12 января, Толстой обращается за сведениями к своему знакомому В. К. Истомину, жившему в то время в Новочеркасске: «У меня к вам просьба. Вы живете недалеко от Азова. Может быть и сами бываете, а может быть знакомые ваши. Мне нужно вид — картину того места, где стояли войска и были военные действия при Петре. Мне нужно знать, какие берега Дона, Мертвого Донца, Кутерьмы там, где высоко, где низко. Есть ли горы, курганы. Есть ли кусты — чилига или что-нибудь подобное — какие травы? Есть ли ковыль? Какая дичь? Да и вообще течение Дона от Хопра, какой общий характер имеет, какие берега? Может быть есть книги об этом специальные, то назовите». И в приписке: «Да нет ли чего-нибудь мне неизвестного, местного об Азовских походах Петра». Хотя на письме помета адресата о получении письма 17 января 1872 года, считаем год проставленным ошибочно, что часто случается в начале нового года.[87] 16 января 1873 г. С. А. Толстая занесла в свою записную книжку: «Занят он теперь чтением материалов из истории времен Петра Великого. Его вдруг охватило какой-то бессознательной потребностью избрать себе умственную деятельность именно из этого времени. Как это подкралось — было даже незаметно. Он записывает в разные записные книжечки всё, что может быть нужно для верного описания нравов, привычек, платья, жилья и всего, что касается обыденной жизни особенно народа и жителей вне двора и царя. А в других местах записывает всё, что приходит в голову касательно типов, движения, поэтических картин и проч. Эта работа мозаичная. Он вникает до таких подробностей, что вчера вернулся с охоты особенно рано и допытывался по разным материалам, не ошибка ли, что написано, будто высокие воротники носились при коротких кафтанах. Л. предполагает, что они носились при длинных верхних платьях, особенно у простонародья. Вечером мы читали вслух записки [в тексте пробел][88] о свадьбах и обычаях русских времен Алексея Михайловича. Левочка очень ценит и хвалит историю Устрялова, как труд вполне добросовестный».[89] Такого рода интерес к старинной одежде и обмундированию побудил Толстого обратиться с запросом о военной форме к А. А. Берсу. В недатированном ответе Берса читаем: «Посылаю тебе картинки, по которым можешь судить об мундирах того времени. Это картины пикинера, он с пикою, были же мушкатеры, они с ружьями, и у них перевязь от тесака через плечо; как видишь, брились, кто их брил, не узнал пока. Сапоги существовали и надевались взамен башмаков прямо на чулки, которые и торчали поверх голенищ сапог. Форма, как кажется, оставалась без перемены во всё время, как ты ее видишь на первом солдате преображенце, так она и [в] 1700-м г. такая же. Были плащи, я таковой видел в нашем музеуме; он короткий по колен, весь зеленый без всяких цветных петлиц и отметин и пуговиц, у горла широкий отложной ворот зеленый, такой же капюшон, но очень короткий и затем плащ без рукавов. Одно не мог пока узнать, принадлежал ли он всем солдатам или исключительно офицерам, всё это напишет тебе Петя [Берс], узнавши наверно и подробно у генерала Штейнгеля, директора военной хроники». (Хранится в АТБ.)

Толстой не удовольствовался книгами, присланными Голохвастовым по первому его запросу. 24 января 1873 г. он просит П. Д. Голохвастова о дополнительной присылке новых, нужных ему изданий: «Не успел отказаться от вашего предложения, как мне уже понадобились 3 книги. Справился с вашим предпоследним письмом — две из них там есть: Корба и Есипова «Раскольничьи дела». Если я вам не надоел, пришлите их, пожалуйста. Третья книга это — Кирилова «Статистика», о которой упоминает Устрялов. Если она есть в продаже, то, когда будете у Соловьева, возьмите у него на мой счет и пришлите мне, пожалуйста. Я уже дошел в своем изучении времени до той степени, что начинаешь вертеться в заколдованном кругу. С разных сторон повторяют одно и то же и знаешь откуда. Неужели только? С другой стороны я дошел до того периода, когда, начитавшись описаний того времени, всегда ложных, с пошлой европейской, героичной точки зрения, испытываешь одно биение на эту фальшь, и желая разорвать этот волшебный круг фальши, теряешь спокойствие и внимательность, которые так нужны.[90]

От собирания материала Толстой переходит к новым наброскам, и работа идет по двум направлениям. 31 января С. А. Толстая отмечает в своем дневнике: «Чтение материалов продолжается. Типы один перед другим возникают перед ним. Написано около 10 начал, и он все недоволен. Вчера говорил: «Машина вся готова, теперь ее привести в действие».[91]

Сведения об усиленных исторических занятиях Толстого проникли в печать того времени. В газете «Биржа» от 20 февраля 1873 г. читаем: «нам сообщают из достоверных источников, что граф Л. Н. Толстой, автор романа «Война и мир», занят в настоящее время собиранием исторических материалов для нового романа с широко-задуманным планом, из времен императора Петра Великого. Героем романа будет державный преобразователь России. До настоящего времени более двух третей материала уже собраны, а равно и написаны первые главы романа». Эта информация была перепечатана «Петербургскими ведомостями» в № 51 от 21 февраля того же года.

23 февраля С. А. Толстая писала С. А. Берсу: «Лёвочка всё читает и пытается писать, а иногда жалуется, что вдохновения нет, а иногда говорит, что недостаточно подготовлен, и всё больше и больше читает материалы из времен Петра Великого».[92] Работал Толстой с большим усилием, но дело шло туго. Он жалуется А. А. Толстой 1 марта: «Работа моя идет дурно», а А. А. Фету так: «Работа моя не двигается; но я не очень этим огорчаюсь».[93]

Вскоре наступила остановка. Внезапно на смену «Петру» возник усиленный интерес к «Анне Карениной». Под 19 марта С. А. Толстая записала: «Вчера вечером Л. мне вдруг говорит: «А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо». Думая, что это новая попытка писать из времен Петра Великого, я не обратила большого внимания. Но потом я узнала, что начал он писать роман из жизни частной и современной эпохи».[94] На следующий день С. А. Толстая так описала сестре эту внезапную перемену: «Вчера Лёвочка вдруг начал неожиданно писать роман из современной жизни. Сюжет романа неверная жена и вся драма, происшедшая от этого. Я этому рада, ты тоже, верно, будешь рада. А все лица из времен Петра Вел. у него готовы, одеты, наряжены, посажены на своих местах, но еще не дышат. Я это ему вчера сказала и он согласился, что правда. Может быть и они еще задвигаются и начнут жить, но еще не теперь».[95] Сразу увлекший Толстого сюжет «Анны Карениной» задержал на время работу над романом времен Петра, отодвинул ее в сторону, но не остановил окончательно.

Исследователи до сих пор полагали, что в начале 1870-х годов работа Толстого над эпохой Петра и кончилась. Еще С. А. Берс в своих воспоминаниях писал: «Летом 1873 года Лев Николаевич прекратил изучение этой эпохи». [96] Вслед за ним и П. И. Бирюков в своей биографии заключает: «Л. Н. написал несколько начал, но всеми был недоволен и принужден был наконец оставить эту работу».[97] Очень категорично у А. Е. Грузинского: «Можно предположить с уверенностью, что почти всё, что вообще Толстой успел изложить на бумагу из романа, было сделано в данную зиму 1872—1873 гг.»[98] И в другом месте: «Работы над «Петром» остановились как-то сразу в марте 1873 г.».[99] Также у В. И. Срезневского: «По мере изучения эпохи, постепенно он совершенно разочаровался в личности Петра... В середине марта 1873 г. его захватил другой замысел».[100] Лишь Б. Л. Модзалевский совершенно правильно указывает в одном примечании к письмам Толстого и H. Н. Страхова: «...эпохи Петра Великого, которою [Толстой] занят был в 1873 г. и которою не переставал заниматься в 1879 г.».[101]

Благодаря «Анне Карениной» образуется значительный перерыв в работах Толстого над «Петром». В связи с этим можно отличать два периода работ Толстого над историческим романом: 1870—1873 гг. и с 1877 по 1879 г. Перерыв, образуемый «Анной Карениной», дает некоторые вехи и в смысле хронологии написания отдельных отрывков. Так, с несомненностью можно сказать, что вариант № 7 (рукоп. № VIII), в которой четвертый абзац начинается с фразы: «Всё смешалось в царской семье», — написан до приступа к работам над «Анной Карениной». Эта фраза, стилистически родственная классическому началу «Анны Карениной»: «Всё смешалось в доме Облонских», могла быть написана только до первой главы «Анны Карениной», ибо из напечатанного текста Толстой не мог бы перенести эту форму начала в другое произведение. Дальнейшая работа Толстого над «Петром» сопровождалась не менее усидчивым чтением материалов по этой эпохе. Такие фундаментальные произведения, как «Дневник Корба», «Раскольничьи дела» Есипова и «Статистика Кириллова», могли быть присланы Толстому по его запросу не ранее февраля 1873 г. В Яснополянской библиотеке сохранились книги Кириллова и Есипова. Книга Есипова испещрена многочисленными отметками Толстого, а Корб почти сплошь использован в выписках, сделанных на отдельных листках (они напечатаны в настоящем томе, стр. 414—444). Имея в виду, что раскольничьими делами Толстой интересовался по преимуществу в конце 1870-ых гг., следует думать, что изучение книги Есипова не может быть отнесено лишь ко времени до середины марта 1873 г.

В том самом письме к Голохвастову, в котором Толстой запрашивал его о перечисленных книгах, он писал также: «Есть у меня еще надежда на родословные. Не знаете, нет ли чего в этом роде? В особенности Шереметевы и Апраксины». В ответном неопубликованном письме от 27 января 1873 г. Голохвастов указывает Толстому, что Шереметевы имеются во второй части, так называемой, бархатной книги. На ряду с этим Голохвастов упоминает также родословную книгу, составленную П. Долгоруковым. Эту родословную книгу Толстой себе приобрел. Примечательно, что в январе 1874 г. в письме к П. И. Бартеневу Толстой сообщает о передаче через книгопродавца Соловьева 10 рублей, «так как я Родословную книгу желаю удержать». Следовательно, когда уже работа над «Анной Карениной» была в разгаре, Толстой продолжал накапливать у себя материалы, связанные с его работой над эпохой Петра I.

С 1877 г. мы имеем ряд свидетельств о продолжении работ Толстого над его историческим романом времен Петра I. В начале года Толстой закончил свою работу над «Анной Карениной», а летом этого же года он вновь проредактировал весь роман для отдельного издания.

В Записной книжке, начинающейся с записей, касающихся «Первой книги для Чтения» и «Азбуки» (хранится в ГТМ, инвент. номер 93) под 8 мая 1877 г. Толстой записал: «К следующему после Анны Карениной. Мужики. Ладят сохи, бороны покупают. Загнуть. Пашут, первая пахота, сыро. Жеребята, махая хвостами, на тонких ногах бегают за сохами. Выросла трава. Поехали в ночное бабы зa травой. Циплята» и т. д.

Эти записи намечают тему из крестьянской жизни. По содержанию эта схематичная наметка совершенно недифференцирована и может быть сопоставлена, как с «Декабристами» (вариант № 16), так и с романом XVIII века. Первый абзац соответствует картине, данной в варианте «Декабристов». Слова: «Поехали в ночное» можно сопоставить с замыслом «Корнея Захаркина» цикла исторических романов XVIII—XIX вв. Во всяком случае, можно сказать, что по окончании «Анны Карениной» вновь всплывают оба замысла исторических романов. Следующее свидетельство уже определенно относится к роману XVIII века. Под 25 октября 1877 г. С. А. Толстая записала о Толстом: «Сегодня он мне говорил: «А эта пословица, которую я прочел вчера, мне очень нравится: «Один сын не сын, два сына — пол сына, а три сына — сын». Вот для моего начала эпиграф. У меня будет старик, у которого будет три сына. Одного отдали в солдаты, другой так себе, дома, а третий, любимец отца, выучивается грамоте и смотрит вон из мужицкого быта, что больно старику. И вот она, семейная драма, в душе зажиточного мужика для начала». Потом, кажется, этот выучившийся сын-мужик придет в столкновение с людьми другого образованного круга, и потом ряд событий. Во второй части, как говорит Л. H., будет переселение, русский Робинзон, который сядет на новые земли (Самарские степи) и начнет там новую жизнь с самого начала мелких, необходимых, человеческих потребностей. «Крестьянский быт мне особенно труден и интересен, а как только я описываю свой — тут я как дома», говорит Л. Н.»[102] Запись эта относится к новому циклу начал романа из времен Петра, в которых изображается уже крестьянская среда, живущая неясными толками о пришествии антихриста в лице Петра и о «подменном» царе. Приурочено действие к 1723 г., — к последним годам царствования. Эти отрывки имеют заголовок «Корней Захаркин»; их было несколько, и они тесно связаны с рядом других набросков, о которых речь впереди.

К концу мая 1878 г. относится список книг, составленный для Толстого В. В. Стасовым и пересланный ему через H. Н. Страхова. В этом списке тридцать одно название, всё исключительно по эпохе Петра и его ближайших преемников.[103] Но в летние месяцы 1878 г. Толстой к работе над своим историческим романом не возвращался, о чем свидетельствует его письмо В. В. Стасову от 9 июня после присылки вышеупомянутого списка книг: «Всё то, о чем вы писали мне и передавали мне разумеется мне нужно и я очень благодарен вам, но теперь до августа я ни за что новое взяться не могу».[104]

Сохранилась Записная книжка Толстого, в которую занесены записи былин сказителя олончанина Щеголенка, гостившего в Ясной поляне летом 1879 г.; в этой книжке мы находим ряд записей о Петре I, о его рождении, с ссылками на историю Соловьева, на Забелина, свидетельствующими о неослабевшем интересе Толстого к этой эпохе. 16 февраля 1879 г. Толстой пишет вступление к историческому роману (вариант № 28, рукопись XXVII),[105] тесно связанное с вариантом № 29 (рукопись XXVIII),[106] развивающим тему «Корнея Захаркина». Другой вариант № 25 (рукопись XXIV),[107] дающий картину жизни самого бурного времени царствования Петра (1708—1709 гг.), написан тоже в 1879 г., согласно утверждения Толстого, заключенного в первую фразу наброска.

В 1879 г. Толстой обращается к изучению рукописных материалов XVIII века и начинает их извлекать из московских архивных фондов. Будучи в Москве в марте 1879 г., Толстой двадцатого числа направляет в Московский архив Министерства юстиции прошение с просьбой допустить его к занятиям в архиве. Его привлекают дела Сената и Сыскного приказа. Получив разрешение, Толстой поручает начальнику I и II отделений архива Иннокентию Николаевичу Николеву делать ему выписки и извлечения из интересующих его архивных дел. Сохранилось девять писем Николева к Толстому (хранятся в АТБ и ГТМ), первое от 23 марта, последнее от 26 мая 1879 г. Николев пересылал Толстому лично или через Н. М. Нагорнова извлекаемые материалы. Сюда прежде всего относятся дела Сыскного приказа. Присланные Николевым Толстому извлечения из этих дел относятся к 1730 гг.; их содержанием являются уголовные дела, характеризующие быт того времени: убийства, разбои, пристанодержательство, побеги колодников, раскол, блуд, в том числе мужеложство, и «волшебство». О соответствующих выписках, сделанных Николевым, см. подробнее в отделе «Материалы к романам», стр. 676. Вторую группу составляют присланные Николевым материалы комиссии о ворах и разбойниках при Правительствующем сенате; содержание этих материалов аналогично первой группе: сюда относятся убийства, разбои, грабежи и т. п.; в документах, относящихся к такого рода обстоятельствам, всегда находят отражение как нравы эпохи, так и бытовые подробности, могущие привлекать взор романиста. Дела охватывают период 1720-ых, 1730-ых и 1740-ых гг. Срв. стр. 676—677. Особую группу дел составляют выписки из архива Сената, касающиеся дела обер-фискала Нестерова. В письме к H. Н. Страхову, с пометой адресата 25 марта, Толстой пишет: «Где может находиться дело об обер-фискале Нестерове, казненном в 1724 г.[108] В своем ответе H. Н. Страхов указывает на три дела о Нестерове в архиве Сената, — от 1722, 1723 и 1724 гг.[109] О специальном интересе Толстого к делу Нестерова свидетельствуют следующие строки письма к нему Николева от 2 апреля 1879 г.: «Из письма вашего сиятельства от 28 минувшего марта я заключаю, что об обер-фискале Нестерове выписки вашему сиятельству гораздо нужнее прочих отмеченных вами дел, а потому я к оным прежде всего и приступаю». (Соответствующее письмо Толстого не сохранилось.) В своем письме от 2 апреля Николев сообщает такие первоначальные данные об заинтересовавшем Толстого лице: «Обер-фискал Алексей Яковлевич Нестеров (скольких лет еще не узнал), женат в 1707 году на вдове Стефаниде Фатеевской жене Тютчева (умершей в 1722 году в феврале), имел сына Николая (умершего 25 ноября 1722 года); невестка его Михайлова жена Нестерова, Анна Савина дочь Уварова. Имения за фискалом Нестеровым состояли в шестнадцати уездах, а именно: Переяславль-Залесском, Юрьево-Польском, Веневском, Елецком, Тульском, Алексинском, Костромском, Белевском, Соловском [Крапивенском], Саранском, Рязанском, Коломенском, Шацком, Галицком, Московском и Брянском. Сверх того имел в Москве двор в приходе церкви Иоанна предтечи, что на Болоте, и загородный двор под Симоновым монастырем; около С.-Петербурга мызы и в С.-Петербурге на С.-Петербургском острове двор в Малой Никольской улице, да на Васильевском острову двор. Переяславль Залесские и Юрьевские Нестерова вотчины 24 февраля 1723 года пожалованы кабинет-секретарю Алексею Васильевичу Макарову; двор на С.-Петербургском острову отдан генерал-рекетмейстеру Василию Кондратьеву Павлову 13 мая 1723 года. Нестеров колесован 24 генваря 1724 года на Троицкой площади». Более подробные сведения о родных Нестерова и родословную Ивана Федоровича Нестерова Николев дает в своем письме к Толстому от 28 апреля. Кроме того касательно дела Нестерова Николев переслал Толстому семь документов: 1) повинную Нестерова в злоупотреблениях (39 пунктов) и указ о колесовании его; 2) справку об имениях Нестерова, 3) о свойстве Нестерова с обер-секретарем Сената Масловым и надворным интендантом Мошковым и 4—7) сведения о сообщниках Нестерова — Желябужском, Ратманове, Болотном и Щетинине. Обер-фискал Нестеров, которым так интересовался Толстой, фигурирует в двух вариантах его романа (№№ 26 и 30),[110] связывая замысел «Корнея, Захаркина» 1877 г. с повестью «Сто лет» 1879 г. О том, как писалась эта повесть, мы имеем следующее свидетельство С. А. Толстой в ее ненапечатанном письме к сестре Т. А. Кузминской от 5 марта 1879 г.: «Лёвочка читает, читает, читает... пишет очень мало, но иногда говорит: «теперь уясняется» или: «Ах, если бог даст, то то, что я напишу, будет очень важно!» Но эпоха, которую он взял для своего произведения, простирается на сто лет! Этому стало быть конца не будет». Возникший замысел исторического романа у Толстого получает новый уклон: Толстой выходит за пределы времен Петра I, теперь эпоха простирается у него значительно далее и цикл исторических событий по плану должен охватить период с 1723 г. по 1823 г. Этим установка нового романа «Сто лет» до некоторой степени связывается с замыслом «Декабристов». Тематически «русский Робинзон», картина переселения крестьянских масс, уже намеченная в первоначальном плане «Корнея Захаркина», сродни новому плану «Декабристов», как они всплыли у Толстого в конце 1870-ых гг., когда он снова обратился к эпохе Александра и Николая I.

Но дальше писания «начал» нового романа дело не пошло, и сохранившиеся приступы сюжетно приурочены к концу царствования Петра.

Помимо дел Сената и Сыскного приказа, которыми Толстой занимался до мая 1879 г.,[111] ему хотелось получить доступ к делам Преображенского приказа. В письме от конца марта 1879 г. к гр. А. А. Толстой Лев Николаевич пишет: «Другая моя просьба к вам, чтобы мне были открыты архивы секретных дел времен Петра I, Анны Иоанновны и Елизаветы. Я был в Москве преимущественно для работ по архивам (теперь уже не декабристы, а 18-й век, начало его интересует меня)».[112] По совету гр. А. А. Толстой Лев Николаевич обратился к товарищу министра иностранных дел Н. К. Гирсу со следующим письмом от 14 апреля 1879 г.: «Желая воспользоваться для начатого мною исторического труда времен Петра I и Анны Иоанновны сведениями из отдела, так называемых, секретных бумаг, я имею честь покорнейше просить ваше превосходительство об исходатайствовании мне разрешения для рассматривания этих дел, как в Петербургском государственном архиве, так и в Московских Главном и Архиве министерства юстиции». 11 мая того же года Толстому было послано разрешение на занятия в Государственном и Московском Главном архиве министерства иностранных дел. Что же касается архива министерства юстиции, то Толстому пришлось вновь обратиться за разрешением к министру Набокову, которому он писал 20 августа 1879 г.: «Начав исторический труд из времени конца XVI и начала XVII века, я просил г-на министра иностранных дел об исходатайствовании мне высочайшего разрешения для работ в архивах по «секретным делам», кое и получил; но к сожалению разрешение это не относится до архива министерства юстиции и я поставлен в необходимость утруждать ваше высокопревосходительство покорнейшей просьбой об исходатайствовании для меня разрешения на пользование «секретными делами» архива министерства юстиции».[113] — В прошении очевидно описка: Толстой имел в виду конец XVII и начало XVIII века, т. е. эпоху Петра I. Получив разрешение, Толстой начал свои занятия в Московском архиве 8 октября 1879 г. и закончил их 20. Согласно отметкам в книге записей выдаваемых документов Толстой был в архиве не менее четырех раз и не более восьми; во всяком случае он посетил архив 8, 12, 18 и 20 октября 1879 г. Согласно справкам, наведенным Н. П. Чулковым,[114] все дела, просмотренные Толстым, относятся к 90-ым гг. XVII века и к первым годам XVIII. Только одно дело — более позднее — 1721 года. По содержанию они касаются лиц, выражавших недовольство новыми порядками, заведенными Петром, а также личным его поведением. Чаще всего встречается обвинение в наименовании Петра антихристом. Так в деле № 1027 (1701 г.) речь идет об усманском солдате Гавриле Шмуилове, который по показаниям двух лиц произносил следующие слова: «Последние времена стали, в последние времена, пишется в книгах, будет антихрист, а ныне де знатно — антихрист — государь, потому что людей своими руками бьет». Сведения, почерпавшиеся Толстым из архивных документов, находятся в соответствии с теми толками о Петре, которые Толстой вложил в уста мужиков, беседующих в ночном у костра, что царя «и огонь не берет, и куда уж он не гонял, и в стекольном городу были и в туретчине были..... говорят, что он не заправский царь, а подменный».[115] Свидетельством интереса Толстого к толкам о царе и антихристе являются многочисленные выписки его из XVIII тома Истории Соловьева со страницы 212 до 215.[116] В Записной книжке того времени мы находим также следующую запись: «Дела секретного Преображенского приказа <1697> [?] № 335, 925».

Дело № 335 1692 г. касается иконописца Трифона Иванова, который оказался виновным в произнесении непристойных слов о государе, и за это приговорен был боярами к смертной казни, но по просьбе царицы Натальи Кирилловны вместо смертной казни наказан на козле кнутом и по наказании отпущен (10 лл.). В деле № 925 речь идет о беглом драгуне Иване Малыгине, объявившем за собою государево слово и при допросе в Преображенском приказе показавшем: 1) что будто старец Вологодского Спасского монастыря Герасим произносил следующие слова: «лучше бы государя убили, так бы де службы не было и мир бы отдохнул», 2) что старец того же монастыря Феодосий ему, Малыгину, говорил: «видишь, ныне царь стал жить не по царски, да и брат де его царь Иоанн Алексеевич на него извещал всему народу: брат мой живет не по царски, ездит в Немецкую слободу, знается с немцы», и 3) что дьячек того же монастыря Иван Евстрыков на вопрос его, Малыгина, почему Евстрыков не живет в монастыре, отвечал: «в монастыре здесь я не живу для того, что в прошлом в 1700 г. в понедельник светлого воскресения после обедни здешний игумен читал поучение и в поучении говорил такие слова: ныне де нет правды ни во властях, ни в судьях; это де как я живу правдою, и нет де такого праведного как я, один де человек есть мне подобен правдою, на Москве де человек хотел жениться на немке, и тот де человек ему запретил, а впредь де остоится о том, или нет, бог весть. Лиц, на которых извещал Малыгин, велено было представить в Преображенский приказ. (Окончания нет. 7 лл.)

Занятия архивными материалами Преображенского приказа Толстой не свел лишь к посещениям самого архивохранилища: он снова сговорился с Николевым о переписке нужных ему документов; в результате все дела (за исключением одного — столбец № 355), помеченные в книге записей за октябрь 1879 г. на имя Толстого, были переписаны Николевым и присланы в Ясную поляну. Таких дел было двадцать одно. Также сохранился в архиве Толстого список дела Преображенского приказа секретных дел (столбец 335) о непристойных словах иконописца Трифона Иванова 7200 г. Кроме того мы имеем еще в архиве Толстого шестнадцать списков (рукой Николева же) дел Преображенского приказа аналогичного содержания; в них по преимуществу речь идет о «непристойных» словах и других оскорблениях, касающихся особ государей. В одном деле (вязка 5, д. 22) инкриминируемые слова таковы: «Государя-де на Москве нет, он-де государь в Склянишном царстве крутитца, да из под Азова-де он, государь, приехав к Москве и не ездя вверх, проехал в Немецкую слободу для блудного дела»; в другом: «Какой-де он государь, он-де не государь — немчин, государь де ездил в Стекольное и попал там в неволю; и ныне-де он, государь, в неволе в Стекольном, а вместо-де его к Москве прислан немчин, а к тому де немчину и сестра приехала из немецкой земли, и ныне она на Москве» (столбец № 635); в третьем: «разорил свое государство и живет с немкою, и как я захочу, так и бога переворочу; какой он государь, людей перевел» (из выписок и изложения ряда дел 1702—1704 гг.); наконец, в деле Петра Яковлева о «затейных словах» (оговоре) на Прасковью Черноусову, приведены непристойные слова, якобы ею сказанные: «та-де Прасковья на Москве была и ее-де Прасковью государь за плечо держал и она-де ему отказала» (вязка 5, д. 7). Все эти речи отражают тон в отношении царской семьи, который был взят Толстым при писании последних его «начал»: «Стрельцы» (№ 1, ркп. А I и сл.).

Последним свидетельством работ Толстого над историческим романом времен Петра является письмо В. В. Стасова от 6 марта 1880 г. «А как я радуюсь, что вы крепко присели к работе, если не к Декабристам, то к Петровским раскольникам и старой Руси».[117] Отражением этих интересов к «Петровским раскольникам» являются обильные выписки на отдельных листках из первого тома собрания Туманского старинных бумаг о бунте 1682 г.

С начала 1880 г., мы больше не имеем указаний на работу Толстого над историческим романом начала XVIII века. Нет также никаких рукописей, написанных в более позднее время. Таким образом, нужно считать, что замыслы, связанные с эпохой Петра, иссякли у него в 1879—80 гг. вскоре после остановки работ над «Декабристами».

О причинах неудачи работ над эпохой Петра сам Толстой в письменной форме не высказывался. Мы имеем лишь следующие свидетельства: П. И. Бирюков приводит слова Толстого: «Никак не могу живо восстановить в своем воображении эту эпоху, встречаю затруднения в незнании быта мелочей, в обстановке и это тормозит мою работу».[118] Г. А. Русанову Толстой говорил в 1883 г.: «Из Петровской эпохи я не мог написать потому, что она слишком отдалена от нас и я нашел, что мне трудно проникнуть в души тогдашних людей, до того они не похожи на нас».[119]4 февраля 1911 г. С. А. Толстая, переписывая отдельные листки Толстого о Петре I и его эпохе, приписала: «Записки эти, повидимому, относились к задуманному Львом Николаевичем сочинению Петра I. Несколько начал хранится в настоящее время в Историческом музее. На мои вопросы, почему Лев Николаевич не продолжал этой работы, он мне говорил, что не мог в своем воображении восстановить обыденную жизнь в ту эпоху русских людей, народа, общества, двора и проч.» В полном соответствии с вышеприведенными свидетельствами стоит запись биографа Толстого Левенфельда, который приводит следующие слова Толстого, высказанные им в беседе 1890 года по поводу неудачи работы над Петровской эпохой. Толстой сказал: «ни один образ не рисовался живо моему воображению... Царь Петр был от меня очень далек» (Левенфельд, «Граф Л. Н. Толстой в суждениях о нем его близких и в разговорах с ним самим» — «Русское обозрение», 1897. XLVII).

Более сомнительно и неприложимо к остановке работ над Петровской эпохой в 1873 г. другое объяснение, которое впервые было высказано С. А. Берсом, а вслед за ним приводится такими исследователями, как Бирюков, Гусев, Грузинский и Срезневский. Берс писал: «[Толстой] говорил, что мнение его о личности Петра I диаметрально противоположно общему и вся эпоха эта сделалась ему несимпатичной. Он утверждал, что личность и деятельность Петра I не только не заключали в себе ничего великого, а напротив того все качества его были дурные. Все, так называемые, реформы его отнюдь не преследовали государственной пользы, а клонили к личным его выгодам».[120] Вместе с этим С. А. Берс заявляет, что ему неизвестно, было ли что-либо написано Львом Николаевичем из этой эпохи.

Высказывания Берса не находят себе документального подтверждения. Противопоставление «дурной» и «симпатичной» личности — чуждо записям Толстого. На роль исторических личностей Толстой смотрел глубже, поскольку для него место личности в истории определялось неизбежностью исторического процесса. Он неоднократно говорит, что Петр был орудием своего времени и действовал в рамках неизбежного хода событий. Что касается личного характера Петра, то приводим наиболее яркие строки из отдельных записей Толстого. «Любопытство страстное, в пороке, преступлении, в чудесах цивилизации... нарушает все старые связи жизни, а для достижения своих целей хочет этими связями пользоваться: вера, присяга, родство. Роковое — это страсть изведать всего до пределов. Бес ломает». Обращают на себя внимание и такие пометы Толстого: «1708 г. Болен, лихорадка..... деятельность, толковитость удивительная»; в отношении ветхозаветных заповедей о толковании, данном Петром, Толстой записал: «объяснение заповедей гениальное». Из этих записей видно, что в первой половине 1870-ых гг. Толстой далек был от недооценки личности Петра и что, во всяком случае, остановка работы не могла быть связана с переменой взгляда Толстого на личность преобразователя. Это произошло гораздо позднее, и на ход работ Толстого не могло оказать существенного воздействия, потому что в работе произошел радикальный перелом тематического порядка, с которым нельзя не считаться при высказываниях о работах Толстого в области исторических романов.

Срезневский утверждает, что Толстой совершенно разочаровался в личности Петра и создавать романа, в котором главная фигура с течением времени стала для него отвратительной, он не мог.[121] Следует учесть, что среди тридцати пяти начал только три начала включают в себе фигуру Петра в действии. Последний цикл набросков не только не намечает Петра в качестве главного героя, но и вообще не предполагает введения его личности в круг действующих лиц романа: остался только общий исторический фон, быт, люди, нравы Петровской эпохи и глухие толки о царе. Поэтому вызывает сомнения также рассуждение Берса, повторяемое другими биографами, что мнение Толстого о личности Петра сделало то, что вся эпоха стала ему несимпатична. Известно, что на конец 1879 г. падает работа Толстого над первым своим религиозно-философским опытом, где мы находим следующие резко-отрицательные оценки Петра («на молитве дьякон половина времени кричит многая лета правоверной благочестивой блуднице Екатерине II или благочестивейшему разбойнику, убийце Петру, который кощунствовал над евангелием» и в другом месте той же рукописи Петр назван великим мерзавцем, который кощунствует у пастырей). Как раз начало писания данной рукописи совпадает с последней вспышкой интереса к исторической эпохе, избранной для романа, — в октябре месяце 1879 г., когда Толстой занимался в архивах. Тогда взгляд на Петра, как мы видим, оказался радикально иным у Толстого, но эпоха не переставала интересовать его. Итак, не оспаривая перемены взгляда Толстого на личность Петра за 1870-ые гг., приходится заключить, что обе приостановки писания романа этой переменой не обусловливались; в 1873 г. такой отрицательной оценки личности Петра еще не было;[122] непосредственной причиной отказа от романа была невозможность созерцать в образах эпоху, что было необходимо Толстому для художественного изображения, поэтому «Анна Каренина» так легко перебила «Петра». После «Анны Карениной» интерес к историческому роману остался, но уже это был другой роман — крестьянский, без правительственных фигур на первом месте, и тут перелом во взглядах на Петра не мог отразиться в силу различия тематического. При окончательной же остановке работ над историческим романом XVIII века сыграло свою роль не то обстоятельство, что в конце 1879 г. Толстой в силу наплыва новых религиозных идей стал отрицательно расценивать Петра, а то, что он в связи с общим сдвигом в своих взглядах в то время потерял интерес к художественной обработке исторических тем. Еще в феврале 1879 г. он бросил своих «Декабристов»; очевидно те же общие побудительные причины повлекли за собой окончательную остановку работ и в области исторического романа конца XVII и XVIII вв.

КЛАССИФИКАЦИЯ И ОБЗОР ВАРИАНТОВ РОМАНОВ.

В рукописном наследии Толстого имеются разнообразные материалы, свидетельствующие о том, что Толстой неоднократно приступал после создания «Войны и мира» к написанию исторических повестей. Содержанием этих отрывков являются события как конца XVII века, так ХVІІІ-го и ХІХ-го. Естественно выделить из них группу рукописей, относящихся к эпохе Петра, его предшественников и ближайших его преемников. Если взять промежуток времени с 1682 по 1725 год, то мы имеем тридцать пять «начал» или «приступа», распадающихся в свою очередь на несколько групп или циклов. Естественным расположением этого материала является хронологическая последовательность их писания, т. е. распорядок в зависимости от того, какие наброски были сделаны Толстым первоначально, и так последовательно до конца. Но с безусловною точностью распределить весь материал по этапам написания отрывков автором оказывается невозможным. Мы имеем лишь несколько точных приурочиваний. А именно: на основании записи С. А. Толстой от 24 февр. 1870 г. точно приурочивается к этой дате написание варианта № 8 (ркп. IX); под 25 октября 1877 г. С. А. записывает со слов Толстого замысел, имеющий отношение к содержанию варианта № 26 (ркп. XXV); в начале отрывка за № 28 (ркп. XXVII) поставлена самим Толстым дата написания: 16/II — 79 г.; из первых слов варианта № 25 (ркп. XXIV) явствует написание его в 1879 г. Эти основные вехи дают возможность также приурочить и некоторые другие наброски, если не к определенным месяцам, то хотя бы годам. Так на основании того, что в варианте № 4 в конце дан краткий конспект событий сентября месяца 1689 г., несомненно, что составление начала № 4 предшествует написанию варианта № 8, в котором эти события представлены в развернутом виде, а так как вариант № 4 начинается с зачеркнутой фразы, которая имеется в неизъятом виде в варианте № 3, то, очевидно, что вариант № 3 предшествует написанию варианта № 4.

Это небольшое количество «вех» позволяет в двух отношениях охарактеризовать этапы творчества Толстого в отношении исторического романа времен Петра. По хронологии исторических событий Толстой переходил от более древнего времени к позднейшей эпохе. В 1870-м г. он останавливался на событиях перехода власти от Софьи к Петру, т. е. на 1689 годе. «Корней Захаркин» (вариант № 26, составленный в 1877 г.) характеризует народную жизнь в самом конце царствования Петра; здесь описывается жизнь крестьянства в 1723 г. В общем путь обратный тому, по которому Толстой шел при написании «Декабристов» и «Войны и мира». Там он шел вглубь: от 1856 г. к 1825 г., затем к 1812 г., а с 1812 г. спустился к 1805 г. В романе времен Петра Толстой от ХVІІ-го века перешел к XVIII. Этот путь этапов творчества романа из эпохи Петра претерпевает определенную эволюцию и по содержанию. Если в начале Толстой исключительно интересовался «верхами» тогдашнего общества — жизнью царей, царской семьи и боярско-дворянской среды, то в дальнейшем он перешел к «низам» тогдашнего общества, его стало интересовать, как исторические явления отражались на жизни народа, и он носителем исторических событий хотел сделать тогдашнюю крестьянскую Русь. Распределить весь материал в порядке его написания не представляется возможным, — мы имеем только основные показатели, что начат роман в 1870 г., а последние попытки его написания относятся к 1879 г., — в связи с этим при классификации материала приходится прибегнуть к двум принципам: расположив отрывки в основном по хронологии написания, мы внутри распределяем варианты, приурочивая их к определенным историческим моментам, поскольку основной сдвиг шел в направлении от более ранней к более поздней исторической эпохе. В результате мы имеем шесть исторических циклов, которые объединяют все начала романа времен Петра.

A. Семья Алексея Михайловича и происхождение Петра — два начала (варианты №№ 1 и 2).

Б. Переход власти от Софьи к Петру (1689 г.) — семь начал (№№ 3—9).

B. Кожуховский поход (осень 1694 г.) — восемь начал (№№ 10—16).

Г. Азовские походы — семь начал (№№ 17—23).

Д. Разгар великой северной войны (1708—1709) — два начала (№№ 24 и 25).

Е. Конец царствования Петра (1723 г.) — девять начал (№№ 25—33).

Начала последней группы, по общему замыслу предполагавшегося романа, тяготеют в сторону всего XVIII и даже первой четверти XIX века. Правда, фактически написанные начала, оставшиеся без продолжения, как таковые, по своему содержанию не выходят из пределов эпохи Петра, но по замыслу романа в целом подлежавшие изображению исторические события, судя по некоторым отрывкам этого цикла, должны были охватить период с 1723 по 1823 год. В связи с тем, что эти девять начал шестой группы по замыслу имеют уклон в сторону всего XVIII века, тематически весьма отличны от других вариантов и носят особое заглавие («Корней Захаркин», «Сто лет»), они должны быть выделены в самостоятельную группу и поставлены особняком от других групп начал романа времен Петра. С последним они объединяются лишь однородностью изученных Толстым исторических материалов и интересом его к данной эпохе; действительно, записи «Бумаг Петра» и на отдельных листках-карточках, куда Толстой заносил свои выписки из литературы эпохи Петра I, нельзя разбить по группам написанных Толстым вариантов. Выделяем последние девять художественных отрывков, озаглавливая их, как начала романа «Сто лет». Это приурочение заглавия «Сто лет» ко всем отрывкам последнего цикла оправдывается тем, что «Корней Захаркин» послужил лишь исходным пунктом дальнейших переработок и первоначальное содержание его перелилось в новые варианты, которые и получили заглавие «Сто лет».

На ряду с основными «вехами» и некоторые косвенные показатели истории творческой работы над романом времен Петра оказываются в соответствии с расположением материала по содержанию: если на основании дневниковой записи С. А. Толстой составление начал группы Б следует отнести к 1870 году, то рукописи группы В писались, повидимому, в начале 1872 г., поскольку отправной датой можно принять дневниковую помету Толстого от 18 января 1872 г. (См. об этом подробнее в Истории писания, стр. 627.) На основании дневниковой записи от 12 января 1873 г. («Комары под Азовом») составление «Азовских отрывков» можно отнести к началу следующего 1873 г. Подтверждением того, что рукописи группы В были написаны до составления начал группы Г, является эволюция интересов Толстого от высшего общества — к жизни простонародья. В началах, относящихся к эпохе Кожуховского похода, фигурирует Щепотев, солдат из новых потешных. Здесь он у Толстого по своему социальному положению является то боярским, то дьячим сыном, во всяком случае он сродни кн. Щетинину, — молодой Щепотев и Щетинин женаты на родных сестрах. В отрывках эпохи Азова фигурирует тоже Щепотев, но сильно демократизированный, он — попович, деклассированный, с тоски записавшийся в число «обросимов», — солдат всяких чинов. Это обстоятельство также говорит за то, что Кожуховские отрывки были составлены до начал эпохи Азова. Срв. также письмо Толстого к Истомину (стр. 630).

Наконец, из помет самого Толстого на рукописях видно, что написание циклов Д и Е падает на вторую половину 1870-х гг. (1877—1880 гг.)

В целом последовательность хронологии написания отрывков, насколько она нам известна в настоящее время, совпадает с последовательностью хода описываемых исторических событий. Нет исчерпывающих данных относительно написания отрывков группы А (варианты №№ 1 и 2, стр. 151—156), но ряд свидетельств говорит за конец 1870-х гг. О том, почему по содержанию и стилю вариант № 1 естественно отнести к концу 1870-х гг. см. ниже в анализе этого отрывка. Мы имеем также следующее свидетельство со стороны: в письме от 12 августа 1879 г. В. В. Стасов пишет Толстому: «Что бы вы теперь ни писали, из времен ли Александра или Петра или Алексея Михайловича, или из нашего времени, — ведь всё будет чудесно»,[123] В письме от 6 марта 1880 г. В. В. Стасов темой работ Толстого называет Петровских раскольников и старую Русь.[124] (О работах Толстого В. В. Стасов знал от Н. Н. Страхова.) На ряду с этими свидетельствами показательны записи Толстого 1879 г. в его Записной книжке о рождении Петра и Федоре Алексеевиче — как раз царствование Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и рождение Петра составляют содержание вариантов №№ 1 и 2, и нигде больше эта ранняя эпоха Толстым не воспроизводится. Помещаем эти отрывки в начале, исходя исключительно из хронологии описываемых исторических событий. Другую условность мы допускаем в отношении рукописей группы Д: вариант № 25 должен был бы стоять после варианта № 26, если точно держаться хронологии написания. Допуская эти перестановки, мы получаем возможность представить читателю весь материал в наиболее интересном для прочтения и удобном для обозрения виде.

До настоящего времени из всех отрывков романа времен Петра I по подлинникам были напечатаны две рукописи, заключающие в себе три варианта: №№ 8, 21 и 22. А. Е. Грузинский насчитывал всего 17 начал: шесть он относил к 1689 г.; пять — к военным маневрам 1694 г. и шесть начал ко второму Азовскому походу.[125] При таком исчислении им не учитывались пять других вариантов этих трех циклов. Кроме того им совсем игнорировались два отрывка, относящиеся к семье Алексея Михайловича и событиям 1682 г., а равно одиннадцать приступов, описывающих события начала XVIII века, причем Грузинский утверждал, что «ни одна завязка не захватывает XVIII века, не исходит из Шведской войны» и т. д. Непосредственно к самому «бурному времени» царствования Петра (по выражению Толстого) относятся отрывки №№ 24 и 25. В 24 варианте, например, описывается рекрутский набор перед военными событиями, приведшими к Полтавскому бою.

Сохранившиеся рукописи романа представляют собой ряд «начал»; всё это — пробы Толстого, каждая проба отменяет другую, почему их и можно называть вариантами. Отдельные наброски могли бы служить друг по отношению к другу начальными главами разных частей романа, но только в том случае, если их отделить рядом промежуточных глав. Таким образом отрывки не являются продолжением друг друга; исключение составляют варианты №№ 29 и 30 (ркп. XXVIII и XXIX) (из них набросок № 30 может служить продолжением наброска 29), а также варианты №№ 13, 14 и 15, связанные между собой (подробнее см. стр. 652—653). Что касается вариантов №№ 28 и 29, то они примыкают друг к другу, как вступление и I глава романа.

Сохраняем за отрывками циклов А — Д начатого Толстым произведения название, данное этим наброскам С. А. Толстой, которая, переписав один вариант Толстого (№ 4, см. рукопись Б V), озаглавила его так: «Отрывки из задуманного романа времен Петра І-го». Против обозначения замысла романом как будто говорит следующая фраза Льва Николаевича из письма к А. А. Толстой: «Я начал писать ту большую (я не люблю называть романом), о которой я давно мечтаю».[126] Но во-первых Толстой сам не написал здесь слова «повесть», которое, очевидно, подразумевается, во-вторых, в словах «не люблю называть романом», он дал понять, что может быть объективно всё же пришлось бы отнести это произведение к романам. Поэтому сохраняем традицию, установленную С. А. Толстой, которая в своих дневниках обычно называет этот труд Толстого романом. Сам Толстой нигде не дает точного заглавия своего задуманного труда; в двух сохранившихся вариантах имеется заголовок «Старое и новое», который выражает основную коллизию, привлекшую внимание Толстого. Но это заглавие Толстой мог относить как ко всему произведению, так и к части его или даже к отдельной главе, поэтому им нельзя воспользоваться для обозначения романа в целом. При первой публикации в журнале «Новый мир» (1925, № 5) отрывки романа были озаглавлены А. Е. Грузинским: «Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I». Слово эпоха не употреблялось Толстым в его письмах и бумагах, относящихся к роману, оставляем более свойственное Толстому и встречающееся в соответствующих записях слово «время». При второй публикации отрывков уже отдельной брошюрой издательство «Огонек» на обложке этого выпуска (№ 73) поставило «Петр I». С легкой руки этого обложечного обозначения «Огоньком» в двух собраниях сочинений Толстого, Ленгиза и Гиза (приложение к журналу «Огонек» за 1928 г.), было принято данное заглавие «Петр I». Это наименование подлежит устранению, как несоответствующее замыслам автора. Ниоткуда не видно, чтобы в течение всего времени работ Толстого над этим произведением ему представлялся Петр в качестве главного героя; наоборот, по последним наброскам Толстого видно, что, когда он их писал, то для него в центре внимания стояла народная жизнь, а царская среда и сам царь могли составлять лишь исторический фон.

Всего отрывков тридцать пять. Соответствующих же рукописей — тридцать три; из них — тридцать один автограф и две копии. В настоящем издании мы публикуем тридцать три варианта.

Вариант № 1 (ркп. A. I). Заключает рассказ о семье Алексея Михайловича и краткие биографические сведения о царском роде вплоть до смерти Федора. Затем идет описание свадьбы в Стрелецкой слободе. Обращает на себя внимание крайне отрицательная характеристика Натальи Кирилловны («девка», «полюбовница Матвеева»), аттестация Петра, как незаконного сына, а также то, что второй период жизни Алексея Михайловича, когда он вступил в брак с Нарышкиной, объясняется кознями врага («дьявол соблазнил царя»). Выделяется отрывок и по стилю — он в народном духе: «которые родные соседи смотрели сватьбу в церкви, которые молодые ребята играли за церковью на кладбище». Известны отрицательные и подчас весьма резкие аттестации Толстым Петра с1879 г., в те же приблизительно годы Толстой стал работать над своим стилем с целью вовлечения народного языка в свои произведения, поэтому есть основание относить написание этого отрывка к позднему периоду работы над романом. По содержанию же он примыкает к вариантам раннего периода (1870 г.). Помещаем этот отрывок первым, исходя из хронологии описываемых событий.

В датах у Толстого следующие ошибки: 1629 году по летосчислению от сотворения мира соответствует 7137 год, а не 7184. Год смерти Мих. Фед. — 7153. Марья Ильинична скончалась не в 1699, а в 1669 г. (Считаем проставленный Толстым 1699 год за простую описку и исправляем.) Красная горка ошибочно отнесена Толстым к февралю.

Вариант № 1 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 2 (ркп. A. II). Содержание: смерть Федора в 1682 г. Рассказывается о семье Алексея Михайловича. Брак с Натальей Нарышкиной. Вопрос о Петре при смерти Алексея Михайловича. Вмешательство Иоакима и Долгорукова. Слухи об отравлении при кончине Алексея Михайловича и Федора. — Срв. Соловьева «История России». T. XIII, изд. I, стр. 233—234, а также начало записной книги «царя и великова князя Петра Алексеевича в 190 году»: «Лета 7190 апреля в 27 день день нарекли на Российское государство, в цари..... Петра Алексеевича, по преставлении брата ево Феодора Алексеевича..... в четверк Фомины недели» т. XIV, стр. XXV, приложение); у Толстого тоже четверк через к.

В исчислении лет от сотворения мира у Толстого ошибки: 1682 году соответствует 7190, а не 7290; 1669-ому — 7177, а не 7277.

Вариант № 2 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 3 (ркп. Б. III). Содержание: о взаимоотношениях Софьи и Петра. Разговор В. В. Голицына с Софьей после возвращения из Крымского похода. Голицын уединяется. Отъезд Петра к Троице. Сравнение с «терезами». Неудачная поездка царевны к брату. Уединение, в котором оказался Голицын. — В трех местах рукописи проставлены цыфры над гласными, которыми Толстой хотел выявить стихотворную форму, а также знаки долгот и краткости для установления гекзаметра: «Ēслй ж Йвāн Ăлексēйч пŏ бōжьĕмў гнēвў ўбōгий». На последней странице на полях карандашом написан (не рукой Толстого) первый стих «Метаморфоз» Овидия с обозначением долготы: Īn nŏvă fērt ănĭmūs mūtātās dīcĕrĕ fōrmăs. Отрывок представляет попытку писать ритмизированной прозой.

Вариант № 3 в настоящем издании впервые печатается (по подлиннику).

Вариант № 4 (ркп. Б. IV). Содержание: Голицын удалился в свою подмосковную. Тяжелые мысли князя, чувствующего, что сила на стороне Петра. Вспоминает прошлое. Находит свою вину. Затем конспективно: Апраксин едет к Троице, у Троицы, пытка. Казнь. Ссылка и т. д. Конспективное изложение дальнейшего пребывания Голицына дома (Приезд Змиева и т. д.). — Намек на сюжет варианта мы находим в следующих строках истории Петра Устрялова: «князь Василий Васильевич, не взирая на убеждение двоюродного брата своего, князя Бориса Алексеевича....., не хотел ехать в Лавру и не трогался из подмосковного села своего Медведкова. Он, кажется, всё еще надеялся, что Софья восторжествует» (II, стр. 79—80). Устрялов в данном случае опирается на дневник Гордона, соответствующая выписка из которого имеется в бумагах Толстого. Этот сюжет (одинокое пребывание Голицына в Медведкове во время крупнейших исторических событий 1689 г.) разрабатывался Толстым в ряде последующих вариантов (см. варианты №№ 5 и 6). Данная рукопись несомненно была написана после рукописи III, так как она начинается с той же фразы, что и рукопись III, но эта фраза в рукописи IV зачеркнута. Следовательно Толстой сначала переписал ее из рукописи III, как годную, затем решил ее отбросить и зачеркнул. С другой стороны, рукопись IV несомненно предваряет рукопись IX, так как в ней имеется конспект событий 7 сентября и следующих дней, в рукописи же IX эти события представлены в развернутом виде. Для данной рукописи имеется своего рода конспект, сохранившийся в записной книжке 1865 и следующих гг. (хранится в Толстовском музее, № 92); в этой книжке на отдельном листке значится: «понемного вспоминает величие и всё тяжелее. Вспоминает и вещи. Противнее всего Царевна и своя ложь».

Вариант № 4 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 5 (ркп. Б. VI). Содержание: Голицын в немилости в своем Медведкове, всеми оставленный, тревожится за сына. Сидит один за точеным столом; в углу карлик. Слышно только глухое тиканье часов и чтение псалтыря в крестовой. Вдруг въезжает колымага. — Эта рукопись написана после рукописи IV, ибо в рукописи IV карла шут значится только в конспекте, а в рукописи VI он уже введен в действие. Также сравнение с «терезами» дано в рукописи IV в конспекте (затем вписано в начало отрывка), а в рукописи VI представлено в развернутом виде в начале.

Вариант № 5 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 6 (ркп. Б. VII). Набросок по содержанию аналогичен предшествующему (Голицын в Медведкове), — но еще более сжатый. По признаку сжатости текста можно сказать, что менее компактный текст рукописи VI предшествовал более компактному тексту рукописи VII, о том же говорит первая фраза обеих рукописей: в рукописи VI в этой фразе имеется слово «лоток», в рукописи VII это слово воспроизводится как при переписке, а затем вычеркивается.

Вариант № 6 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 7 (ркп. Б. VIII). Содержание: у Петра, уехавшего в Лавру после ссоры с Софьей, не было никого. За всяким делом шли к князю Борису Алексеевичу. Он стал первым человеком при дворе и узнал всю тяжесть власти. Описывается бессонная ночь и думы кн. Голицына. — У Толстого в бумагах имеются выписки из дневника Гордона (на немецком языке неизвестной рукой), среди них мы находим следующие строки: «князь Борис Алексеевич Голицын заправлял всеми делами у Троицы, так как никто больше не рисковал вмешиваться в такое щекотливое дело». (T. II, стр. 273.) Отсюда сюжет данного отрывка Толстого.

Вариант № 7 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 8 (ркп. Б. IX). Описание событий 7 сентября 1689 г. в Лавре. Допрос и пытки Ф. Шакловитого и Обросима Петрова. Приезд В. В. Голицына. Б. А. Голицын советуется с царем и царицей матерью. — На отдельных листках имеется следующая запись Толстого, соответствующая содержанию данного отрывка: «8 августа у Троицкого монастыря, когда привезли Шакловитого, пылъ. Шакловитый пытан на монастырском дворе. Когда с дыбы снят, попросил есть». Сведение о том, что Шакловитый попросил есть «перед признанием, после пыток», так как «не ел уже несколько дней» заимствовано Толстым из «Записок» Матвеева (по публикации Туманского, I, стр. 207—208). Подробность эта использована в печатаемом отрывке в следующих словах Шакловитого: «Дайте поесть, ради бога! Я второй день....» — Ошибочная дата 8 августа находит свое объяснение в публикации Туманского.

Под именем Алексашки в отрывке выведен Меншиков, под Францем Ивановичем разумеется Лефорт, отчество которого Толстой обозначает Иванович вместо Яковлевич. Федор Матвеевич — Ф. М. Апраксин.

Согласно дневнику С. А. Толстой отрывок написан 24 февраля 1870 г.: «сейчас утром он написал своим частым почерком целый лист кругом. Действие начинается в монастыре, где большое стечение народа и лица, которые потом будут главными».

Вариант № 8 впервые напечатан в журнале «Новый мир» в 1925 г., № 5, стр. 3—14.

Вариант № 9 (ркп. № Б. X). Описывается приезд В. В. Голицына в Лавру 7 сентября 1689 г. — Сюжет исходит из следующих слов дневника Гордона: «7 сентября около 5 часов пополудни прибыли к воротам монастыря князь Василий Васильевич Голицын, боярин Леонтий Романович Неплюев, окольничий Бенедикт Андреевич Змиев и др.; их однако не впустили, но приказали подождать. Через четверть часа им было объявлено, чтоб они стали на свои квартиры и ждали бы указа». (II, стр. 278.) Из сличения источников варианта и толстовского текста в данном случае очень четко явствует, в чем заключалась работа автора: Толстой старался образно во всех деталях восстановить картину, данную в полунамеке в дневниковой записи, и вложить в изображаемую историческую ситуацию соответствующее психологическое содержание (внешний вид князя В. В. Голицына, его настроение и т. п.).

Вариант № 9 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 10. (В. «Бумаги Петра», л. 10.)

Отрывок об Ерлоковых, начинающийся со слов: «Подъ Каширой городомъ жилъ опальный Ерлоковъ», извлекается из десятого листа «Бумаг Петра», содержащих выписки и конспективные пометы. Помещаем данный отрывок первым среди других набросков, относящихся к Кожуховскому походу, в виду состава отдельных фраз и выражений, нанесенных Толстым на тот же лист (на нижнюю часть его). Эти отдельные выражения предвосхищают ряд вариантов Кожуховского цикла, являясь подготовкой или своего рода памяткой к рассказу, и, несомненно, написаны до этих вариантов, но после связного текста листа 10, печатаемого в качестве варианта № 10 (стр. 180—181). Слова: «Ей Лизутка, пей еще привези» использованы в эпизоде с Хрущевым, ркп. XII (стр. 183). «Спитъ послѣ обѣда» — естественно отнести к описанию послеобеденного сна И. Л. Щетинина рукописи XV (стр. 190). «Хованскій. Сынъ къ Голицыну» — имеет явное отношение к рукописи XVI (стр. 193), Заметка о Курбатове (Курбатовъ умеръ подъ судомъ) также имеет отношение к Кожуховскому походу, поскольку в нем фигурирует Курбатов в качестве свата Щетинина. Наконец слова: «припасы везли» и первая фраза «привезъ провіантъ мужикъ барину» связываются с содержанием рукописи XIV (стр. 188): «В это утро к князь Луке Ивановичу пришел обоз из вотчины, четыре подводы привезли овса, круп и три боченка меду стоялого».

В отрывке о Ерлоковых ничего не говорится о Кожуховском походе, но связь с набросками этого цикла несомненна — фамилия Ерлокова фигурирует еще в двух Кожуховских отрывках (вар. №№ 11 и 12, стр. 186), причем из отмененной и неиспользованной в дальнейшем фразы о Ерлокове варианта № 11 явствует, что он — из Каширы, так как в следующей фразе у Толстого вместо Ерлокова фигурирует Щетинин из Каширы, а в дальнейшем описывается еще Хрущев тоже Каширский. («После царя Алексея Михайловича Хрущев попал по наговорам в немилость и уехал в Каширские вотчины».)

В записках Желябужского под 1695 г. имеется запись: «генваря в... день, в стрелецком приказе пытаны Каширские дети боярские... Петр да Федор Ерлоковы за воровство» (стр. 39).

Вариант № 10 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 10-а (ркп. В. XI). Содержание: Петр согнал 40 тысяч войска, построил город против Кожухова. Описывается потешная война. — Если не считать предшествующего варианта, то это — самый незначительный по размерам набросок из цикла «Кожуховских начал», довольно бессвязный по содержанию и почти весь перечеркнутый. Судя по дневниковой записи от 18 января 1872 г. этот очерк, равно как и рукописи XIII и XV, по написанию должны быть отнесены к январю и следующим ближайшим месяцам 1872 г. (подробнее см. историю писания стр. 626).

Вариант № 11 (ркп. В. № XII). Содержание: Собираются ратные люди, выходят за Симонов в деревню Кожухово. Описывается пир у Хрущова. — Очевидно заимствование Толстым описания соответствующих исторических событий из записок Желябужского: «и сентября... день по указу великих государей посланы из разряду великих государей грамоты в разные городы о высылке стольников, и стряпчих, и дворян московских, и жильцов к ратному учению.... и всего посланы великих государей грамоты в двадцать два города» (стр. 29—30). Далее Желябужский приводит текст одной из грамот. При наличности записок Желябужского, сохранившихся с многочисленными пометами Толстого в Яснополянской библиотеке, очевидно, что Толстой опирался на данный материал, а равно на главу седьмую («Кожуховский поход») II т. «Истории Петра Великого» Устрялова. Приведенные источники служили для Толстого исторической базой при написании всех вариантов «Кожуховского цикла».

Одним из признаков написания рукописи XII после рукописи XI является то, что упоминание о начале потешной войны после возвращения Петра из Архангельска здесь зачеркнуто, а в рукописи XI имеется в неизъятом виде. Вообще же рукопись XII почти сплошь с вычеркнутыми строками, что свидетельствует об ее сравнительно раннем написании в серии рукописей о Кожуховском походе.

Вариант № 11 впервые печатается в настоящем издании.

Вслед за вариантом печатаем конспект и перечень действующих лиц, приведенные на последней странице рукописи XII. Этот конспект-перечень (единственный план к роману, который нам оставил Толстой) вскрывает некоторую связь между рукописями двух циклов — В и Г. В нем фигурируют Щетинины и Щепотевский мужик Тарас, а о Тарасовых детях сказано, что они в связи с стрельцами и Посошковым. Таким образом вариант № 23 цикла Г (о Посошковых) (стр. 210—211) по внутреннему замыслу Толстого оказывается имеющим отношение к Кожуховским отрывкам, где речь идет о Щетининых. Но всё это осталось невыявленным, и связь намеченной лишь в замысле. Конспект был впервые опубликован Грузинским в его статье «Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I» («Новый мир», 1925, № 5, стр. 35).

Варианты № 12 (ркп. В. XIII). Подробное описание характера войны. Два стана — поляков и русских. Роздых 5 октября. Палатка Щетинина. Гости (Левашевы, солдат Щепотев). Спор из-за лошадей. Щетинин хочет драться с Щепотевым. — Рядом на полях другое изложение: во время спора из-за лошадей сын Щетинина выхватывает тесак и расшибает в кровь голову Щепотева. Щепотев уходит в Кожухово и вскоре молодого Щетинина арестовывают. — По сравнению с предшествующими рукописями изложение разработанное.

Имя и отчество Щетинина на протяжении отрывка меняется: то он Лука Иванович, то он Иван Лукич; то же смешение мы находим в следующем варианте.

Вариант № 12 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 13 (ркп. В. XIV). Содержание: Потешная война; обоз Щетинина; его характер. Утреннее вставание. Щетинин обходит обоз. Сравнительное описание наружности Щетинина отца и сына Аникиты.

Вариант № 13 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 14 (ркп. В. XV). Описывается московский обоз во время Кожуховского похода. У Щетинина кутеж; спор о немцах с Курбатовым, поклонником немецкого строя. Хованский — противник немцев; Щетинин пьет за здоровье царя, возбуждается, хочет биться.

В одном месте отрывка (начало стр. 191) имя Ивана Лукича меняется на Василия Лукича.

Вариант № 14 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Подобно тому, как пять вариантов цикла Б объединяются проходящим в них образом весов («терез»), так в рукописи XII, XIII и XV цикла В имеется общее аналогичное описание того, как после тумана осенью на полях летает паутина. Эта совпадающая деталь определяет близость времени написания данных отрывков, а также и последовательность их: в рукописи XII читаем: «откуда ни взялась паутина разлетелась по всему полю»; в рукописи XV: «откуда ни взялись, паутины понеслись по <всему полю> воздуху». То, что слова: «всему полю» оказались отмененными Толстым и замененными другим словом в рукописи XV определяет, что рукопись XII, где эти слова налицо, написана до рукописи XV.

Вариант № 15 (ркп. В. XVI). Содержание: Щетинин получает приказ явиться 1 сентября на службу под Москву. Он приезжает в срок с обозом и вооружением. С ним сын Никита. В Москве оба являются для записи к Ромодановскому. Он хочет приписать их к немцу Либерту, но Щетинин просится к Б. А. Голицыну. Молодой Щетинин впервые в Москве. Поход ратных людей через Москву к Симонову.

Вариант составлен после варианта № 12, так как в этом последнем в записях о Щетинине в разрядной книге значится, что лошадей ему нужно было привести 10, после зачеркнутых 20, в настоящем же варианте поставлено 10, затем исправлено на 8 лошадей.

Варианты №№ 15, 14 и 13 несомненно связаны между собой. Вариант № 15, описывающий приезд Щетининых в Москву на поход, кончается выездом из Москвы к Кожухову, расположением Щетининского обоза рядом с обозом Хованского и указанием на то, что в воскресенье 6 октября войскам был дан роздых. Рукопись написана очень тщательным почерком и отчасти использует рукопись XIII (вариант № 12). Между тем до написания варианта № 15 Толстым был написан вариант № 13; в нем мы находим вычеркнутыми первую страницу и начало второй. Это вычеркивание привело к тому, что последующий незачеркнутый текст оказался без необходимого начала. Можно предположить, что этим вычеркиванием начала варианта № 13 Толстой хотел приладить содержание оставшегося текста варианта № 13 к варианту № 15 в такой последовательности, чтобы вариант 13 был продолжением варианта № 15. И действительно, можно незаметно перейти в чтении от варианта № 15 к варианту № 13; в этом отношении непрерывность текста может быть засвидетельствована следующими подробностями: по обеим рукописям ближайшим соседом по Кожуховскому лагерю у Щетинина был Хованский; срв. также — вар. № 15: «хоть и копны не все еще свезены были», а в вар. № 13 в том месте, где рассказывается о приезде обоза из деревни Щетинина, последний спрашивает: «копны свезли ли». Но приходится добавить, что, приладив более раннюю рукопись в виде продолжения к вновь написанному, Толстой затем бросил эту работу, так как налицо известная несогласованность: повторения и даже противоречия. Повторением является указание в обеих рукописях отдельно возраста старика Щетинина (60 лет). Несогласованностью — то, что в рукописи XIV (вар. № 13) говорится, как старик Щетинин называл сына сокращенно вместо Никишки — Никиш; в вар. же № 15 сказано: «молодой князь Никишка, как его звал отец».

В рукописи XV сватом Щетинина назван Курбатов, между тем как в рукописи XVI сватом является И. И. Хованский. Поэтому нельзя безоговорочно считать одну рукопись продолжением другой. В виду этого и печатаем их в порядке их написания.

С другой стороны и рукопись XV (вар. № 14) может служить продолжением рук. XVI, если брать ее содержание, начиная со второй страницы, где поставлена римская цыфра II. Эта римская цыфра II также указывает на то, что Толстым предполагалось приладить этот вариант в качестве продолжения другого начала. Таким началом могла служить рук. XVI, ибо она кончается указанием на праздничный роздых, а как раз предшествующая цыфре II фраза говорит о том, что в день именин Лефорта «по всему войску... не было службы». То обстоятельство, что и здесь Толстой не доработал рукописи так, чтобы она тесно примкнула к началу ркп. XVI и даже не зачеркнул предшествующих строк, тоже не позволяет соединить эти рукописи. Поэтому все три варианта печатаются раздельно в предположительном порядке их написания. Бумага всех трех отрывков одинакового качества.

Эти отрывки по содержанию связаны основным действующим лицом — главой семьи Щетининых. У Толстого в вариантах фигурируют следующие Щетинины: Иван Лукич (ркп. В. XVI, В. XIV, В. XII), иногда он называется Толстым Лукой Иванычем (ркп. В. XIII, В. XIV и В. XVII), иногда Василием Лукичем (В. XV); упоминаются его дети: Григорий (В. XV), Илья (В. XII), Лев (В. XIV), Петр (В. XIV) и более детально представлена фигура среднего сына — Никиты. В двух отрывках упоминается Щетинина жена (XIV, XVII), в одном из этих отрывков она названа Анной Тихоновной. — Родом Щетининых Толстой интересовался, поскольку его весьма занимал собственный род, а его прабабкой, женой Андрея Толстого, была Александра Ивановна Толстая, рожденная Щетинина (ум. 1811 г.). В родословной, составленной Толстым и сохранившейся среди его бумаг, написано после перечня ряда лиц: «из них известны и живут в 20-ых гг.» (очевидно 18 в.) — далее названы Головин, Н. Ф. Горчакова, П. А. Толстой, затем стоит: «имена известны» и назван Ив. Б. Щетинин. У Ивана Борисовича был сын Иван Иванович, дочерью последнего и являлась Александра Ивановна Толстая. В «Русской родословной книге» Лобанова-Ростовского значатся следующие «Иваны» из рода Щетининых времен XVII и XVIII вв.: Иван Васильевич Щетинин, московский дворянин (упом. под 1658 г.), Иван Иванович большой, дворянин московский (упом. под 1669 г.), Иван Иванович меньшой, дворянин московский (упом. под 1669 г.).

Вариант № 15 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 16 (ркп. В. XVII). Описание конца летних работ. Упоминается Л. И. Щетинин и кн. Анна Тихоновна. В виду этого упоминания Щетинина относим отрывок к роману времен Петра, а именно к циклу Кожуховского похода.

Вариант № 16 печатается впервые в настоящем издании.

Вариант № 17 (ркп. Г. XVIII), В начале идет вводный рассказ о семье Апраксиных по выходе замуж Марфы за царя Федора в 1682 г. Затем — непосредственный приступ, как летом 1695 г. в Москву приехала погостить старушка Апраксина к сыну и дочери царице. На этом рукопись обрывается. В виду того, что события отнесены к 1695 г., включаем отрывок в цикл вариантов времен Азовских походов.

Вариант № 17 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Варианты №№ 18 и 19 (ркп. Г. XIX). В первом приступе описывается приезд боярина Хованского в Москву; он хочет хлопотать перед царем за любимого сына, арестованного за грабеж. В «Бумагах Петра» (л. 14) мы находим следующую конспективную запись Толстого, предопределившую настоящий отрывок: «Хованский в Москву просить за сына, один сын в потешных. Притворяется старик прогрессистом. Нанюхался крови. Пытал Лопухина».

Bо втором приступе, набросок которого имеется в той же рукописи, описывается постройка кораблей. Весь великий пост Петр в Воронеже. Народа согнано много тысяч. Весна. Вскрытие Дона. Прибытие из Архангельска А. Головина с корабельными мастерами. — Этот отрывок соответствует следующей записи на листке № 21: «в марте в лесах по Воронежу более 30 000 людей, работали суда. — В апреле спуск судов».

Картина весны, данная Толстым во втором абзаце отрывка, находится в соответствии со следующим историческим описанием погоды в Воронеже в марте месяце 1696 г.: «Ненастное время увеличивало тяжесть труда: до половины марта шли проливные дожди, так, что реки вскрылись; потом вдруг наступила стужа; реки опять стали, и от жестокого холода не было возможности работать на верфи в продолжение пяти дней. В конце марта весеннее солнце согрело воздух и оживило природу, реки выступили из берегов». (Устрялов, «История царствования Петра», II, стр. 266.)

Варианты №№ 18 и 19 в настоящем издании впервые печатаются по подлинникам.

Вариант № 20 (ркп. Г. XX). Содержание: Ф. А. Головин принимает у себя в доме на Яузе гостей: Лефорта, Репнина и двух Голицыных. Дано лишь описание действующих лиц. — Сохранился следующий конспект Толстого: «Головин Фед. Алексеич, старше Петра. Очень образованный, по латыни знает, посол в Китае. Друг Лефорта. Хороший рассказчик. С усами, статный». Конспект составлен по «Словарю достопамятных людей» Бантыша-Каменского (С. П. Б. 1847, ч. I, стр. 429 и сл.).

Вариант № 20 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Варианты №№ 21 и 22 (ркп. Г. XXI). Описывается начало второго похода на Азов. Солдат Алексей Щепотев. Встреча царского корабля. Петр бросает шляпу в воду. Щепотев достает шляпу и подает ее царю. Он остается на корабле.

С седьмого листа рукописи — другой вариант, в котором дается подробное описание того, как Щепотев ныряет и достает шляпу Петра. Описание наружности Петра. Щепотев рассказывает о себе, о том, почему он ушел в солдаты. В награду просит водки. Петр оставляет его у себя. — По сравнению с предшествующим (21) вариантом этот вариант более яркий, с конкретными деталями.

По вопросу о прототипе Щепотева в изображении Толстого следует указать на сержанта Михайлу Щепотева, которого, как верного человека, Петр приставил для наблюдения за действиями Шереметева в 1705 г. Шереметев жаловался Петру на Щепотева, но царь не выдал его, из чего видно, что Петр полагался на Щепотева (Соловьев, XV, стр. 153, 159—160). Во время приготовления ко второму Азовскому походу фигурировал другой Щепотев, Иван Андреев, который, будучи стольником, был послан «приводить разных людей солдат» (Желябужский, стр. 62—63). Толстовский Щепотев действует во время Азовских походов и попадает в милость Петру.

Варианты №№ 21 и 22 впервые напечатаны в журнале «Новый Мир», 1925, 5, стр. 14—23.

Варианты № 23 (ркп. Г. XXII). Описывается въезд в Москву братьев Посошковых через Тверскую заставу. Слышна пальба. Празднование Азова. Разговор Посошкова с десятским.

Начало отрывка взято Толстым почти дословно у Желябужского (Записки, стр. 105): «И февраля в 13 день, в субботу, на сырной неделе, у Красного села на пруде сделан был город Азов, башни, и ворота, и коланчи нарядные, и потехи были изрядные, и государь изволил тешиться». В публикуемом варианте введены в действие два брата Посошковых. Из них Иван — известный автор трактата «О скудости и богатстве», — книги, которая сохранилась в Яснополянской библиотеке с многочисленными отметками Толстого. Толстой в задуманном им рассказе отправлялся от следующих исторических данных. В конце 1696 или начале 1697 г. монах Авраамий, строитель в Московском Андреевском монастыре, подал царю тетради с указанием того, чтò в поведении царя соблазняет народ. Авраамия пытали, и он указал, кто именно у него бывал: «...да села Покровского крестьяне Ивашка да Ромашка Посошковы, — и те все, бывая у него в монастыре, такие слова, что в тетрадях написано, говаривали» (Соловьев, XIV, стр. 242). Толстой описывает поездку Посошковых в Москву, причем они, по замыслу Толстого, как раз едут в Андреевский монастырь.

В этом отрывке примечательно как то, что Толстой хотел выдвинуть в одном из замыслов романа этого интересного самоучку, первого русского экономиста, так и вообще переход Толстого от картин жизни высшего общества того времени к попыткам изображения народной среды эпохи Петра. Этот интерес к крестьянской жизни Толстого всего более раскрывается в дальнейших вариантах циклов Д и Е.

Вариант № 23 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 24 (ркп. Д. XXIII). Описание Пасхи 1708 г. В чистый четверг в Ясную поляну возвращается крестьянин Василий Меньшовской барщины; он должен попасть в набор. С 1705 по 1708 гг. было пять наборов солдат. — В подлиннике Толстым не проставлен день Пасхи 1708 г., хотя на отдельных листках-картотеке в разделе «времена года» значится: «Пасха 1708 г. 4-го Апреля».

Толстой замыслил изобразить средостение между велениями власти и преломлением распоряжений Петра в трудовых условиях жизни народной гущи, вызывавших народные бунты и бегство к казакам в вольную степь. Об этом свидетельствует следующий конспект к данному отрывку, сохранившийся на отдельном клочке бумаги: «в Ясн. п[оляне]. Бежали от рекрутчины. Волк[онский] в баню у Бабаед[ихи]. Василий отдается», и далее: «Дмитрий Раскольник. — Башкирцы и Булавин».

Вариант № 24 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 25 (ркп. Д. ХХІV). Дан облик Ясной поляны, в каком виде она была при Петре в 1709 г. Описание местности. Количество населения. Избы и быт. Заработки. Крестьянские порядки. 5 помещиков: Бабоедов, Карцов, Меньшой, Дурнова, Абремова. — Имена помещиков, указываемые Толстым, подтверждаются документально. Сохранилась в бумагах Толстого копия «росписи Крапивенского уезда села Кочеков церкви... о состоящем при оной церкви в приходе нижеименованных чинов людям с оставлением против каждого имени о бытии в нынешнем 1740 г. у исповеди». В этой росписи по деревне Ясная поляна значатся: капитанша вдова Анна Феодорова дочь Максимовская жена Бабаедова, у нее — дворовых людей 29 чел., крестьян 76; Феодор Лукин сын Карцов, дворовых людей 10 и 65 крестьян; вдова Аксинья Григорьева дочь Михайловская, жена Дурного, крестьян 17; Татьяна Григорьева дочь, Ивановская жена Абремова, крестьян 4; Михайло Трофимов Меньшой, крестьян 28. — Имена помещиков, значащихся в наброске Толстого, соответствуют приведенному перечню; совпадает в приблизительном исчислении и количество крестьян. В рукописи ошибка — вместо Абремовой надо читать Абрескова или Обрезкова. Ошибка росписи отразилась на рукописи Толстого. Подобные данной росписи материалы и могли служить Толстому исторической ориентировкой при составлении вариантов №№ 24 и 25. Роспись находится в папке L Архива Толстого, хранящегося в Библиотеке им. Ленина, и заключена в следующую обложку: Выписка из бумаг, присланных от преосвященного архиепископа тульского Никандра. Кроме того в распоряжении Толстого была рукопись: «Родословная Карцовых, владеющих Ясной поляны, Крапивенского (бывшего Соловского) уезда с 1736 по 1746 год и краткая записка о переходе той деревни в род Карцовых» (16 лл.). Рукопись эта хранит на себе пометы, сделанные рукой Толстого. Архивные выписки этой рукописи были сделаны И. Николевым в Москве и посланы Толстому 1 мая 1879 г. Хранится рукопись в ГТМ (№ 4523).

Отрывок писан в 1879 г. (сравни первую фразу: «теперь в 1879 г.»).

Вариант № 25 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 26 (ркп. E. XXV). Действие происходит в 1723 г. в деревне Сидоровой Мценского уезда. Дана картина деревенской жизни и психологии угнетенных крестьян. Описывается отец Захар, потом жизнь крестьянина Корнея после смерти отца. Роды его жены в рабочую пору и разговор Корнея в ночном с мужиками. Разговор сначала касается политических событий того времени (что Петр остался в Стекольном и что теперь другой царь, подменный), потом переходит на личную и семейную жизнь Корнея.

Отрывок писан в 1877 г. или несколько позднее, судя по следующей записи С. А. Толстой от 25 октября 1877 г.: «Сегодня он мне говорит: один сын не сын, два сына — пол сына, а три сына сын. Вот для моего начала эпиграф» (ДТ, I, стр. 39), сравни с фразой Толстого в данном варианте: «есть пословица — один сын не сын, два сына — пол сына, три сына — сын». В связи с этим нужно счесть ошибочной датировку Дружкиной, утверждающей со слов Грузинского, что «приблизительно в 1873— 74 гг. Толстой создает отрывки крестьянского романа, озаглавленного «Корней Захаркин». («На Лит. посту», 1927, 14, стр. 23.) Другая ошибка Дружкиной заключается в том, что она относит этот отрывок «Корней Захаркин» к роману Толстого «Декабристы», тогда как этот набросок изображает события конца царствования Петра. Тихон Полнер тоже неверно датирует варианты №№ 26, 30 и 31, относя их написание к 1872 году («Голос минувшего на чужой стороне», 1926, I (XIV), стр. 19).

В своих черновых выписках («Бумаги Петра», второй и четвертый раздел) Толстой намечал для широких масс населения начала XVIII века два возможных исхода из условий невыносимого гнета, наложенного государственной властью: 1) уход в степи, объединение в казачестве, бунты — активное сопротивление, 2) бегство в леса, раскол, молитвы и тяготение к старине — пассивная реакция. В сохранившихся же отрывках «Корнея Захаркина» Толстой развернул повествованье лишь в сторону пассивно-созерцательного изживания русским человеком XVIII века невзгод жизни.

В связи с частичной переменой и вставками, сделанными Толстым, текст не всюду согласован. Так на стр. 221 упоминается Феофан; при намеченной Толстым последовательности он здесь не уместен, следовало бы поставить Корней.

Вариант № 26 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 27 (ркп. E. XXVI). Набросок представляет собою третью редакцию отрывка «Корней Захаркин» рукописи № XXV. Вторая редакция, с которой списывал переписчик данной рукописи, отсутствует. Доказательством того, что данный вариант — позднейший по сравнению с предшествующим наброском, является конспективная запись на обороте третьей страницы рукописи XXV: «Искалъ въ туманѣ мужиковъ, сказали въ Барсукахъ, а они въ Скародномъ, человѣкъ наѣхалъ». В варианте № 28 излагается, что накануне описываемого дня мужики ночевали в Скародном, что стояла мгла из-за пара, поднимавшегося в лощине, и что Корней из Скародного хотел проехать в Барсуки. Несомненно запись предшествующей рукописи определила данный эпизод в развернутом виде. В первой фразе отрывка Толстой ошибся, поставив «250 лет» вместо «150 лет».

Печатаем отрывок до того места, где кончается правка Толстого; остающаяся часть почти тождественна соответствующему месту рукописи XXV. Более подробно изложена лишь следующая часть разговора между Щербачом и Евстигнеем:

Они говорили про солдатъ, которые весь этотъ мѣсяцъ замучили ихъ постоемъ, проходя назадъ изъ Персіи, куда ходили воевать въ прошломъ году.

«Тоже и ихъ сердечныхъ жалко, — говорилъ Евстигнѣй, покачивая головой, на которой вмѣстѣ съ головой тряслась высокая, надѣтая на затылокъ шапка. — Тоже, намедни, стоялъ у насъ Копралъ, сказывалъ про Баку городъ. Загнали, говоритъ, ихъ въ такое мѣсто, что изъ земли огонь полыхаетъ, погорѣло, говоритъ, ихняго брата. Половина до смерти, а у кого руки и ноги обгорѣли и царь, сказываютъ, самъ въ томъ мѣстѣ былъ».

«Его и огонь не беретъ, сказалъ Щербачъ, куда и куда ужъ онъ ихъ негонялъ и въ Стекольномъ городу были и въ Туретчинѣ были. Теперь, сказываютъ, всѣхъ зá море погонитъ».

Вариант № 27 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 28 (ркп. E. XXVII). Вступление к историческому роману. Устанавливаются две основных причины деятельности людей: «похоть» (страстей) и «совесть»; в жизни скрещиваются оба эти пути, борьбой обоих начал и движется история. Затем следует рассуждение о причинах, благодаря которым составляются ложные суждения об исторических деятелях: 1) преклонение перед властью, 2) психологическая причина, заставляющая людей, находящихся около человека, имеющего власть, писать о нем только положительное, 3) государственные деятели сами пишут свою историю и подготавливают для нее материал, 4) причина, которую можно назвать диалектической, — желание историков слить достоинство народного деятеля с достоинством общечеловеческим.

Содержание настоящего предисловия к историческому роману по выраженным в нем взглядам стоит в близкой связи с «Исповедью». Так аналогична постановка вопроса: «иначе выраженный, вопрос будет такой: «зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожился бы неизбежной, предстоящей мне смертью?» («Исповедь», ч. XIII Сочинений Толстого, 1911, стр. 24); совпадает и определение веры: «вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни» (там же, стр. 48).

На последней странице рукописи вкраплены два абзаца, по содержанию не имеющие отношения к данному предисловию, а представляющие конспективный набросок исторического романа XVIII в. с упоминанием голода, казни попа, старика — петровского солдата, староверов и т. п. Это — наметка того возможного повествования, к которому настоящее предисловие могло бы служить введением.

Поскольку настоящий вариант примыкает по содержанию к следующему отрывку (№ 29 ркп. XXVIII), открывающемуся конспективным предисловием, где речь идет о страхе смерти (а в варианте № 28 рассуждение тоже исходит из мысли о неизбежности смерти), естественно отнести настоящее предисловие к роману «Сто лет». Порядок написания был таков: сначала Толстой набросал вариант № 29, включающий краткий конспект предисловия (всего 1 страница) и затем излагающий в развернутом виде содержание первой главы романа «Сто лет». Затем уже Толстой решил развить конспективное введение и составил вариант № 28. Сообразуясь с требованиями строгого соответствия рукописям и текстологической точности, печатаем сначала полное введение, затем первую главу романа с непосредственно ей предшествующим и с ней связанным конспективным приступом. Мысли, выраженные в предисловии, впрочем, не связаны только с планом писания романа из XVIII века. В определенный этап работ над «Декабристами» Толстой так же точно смотрел на задачи художника в области исторической прозы XIX века. Так 8 января 1878 г. Толстой говорил жене, что, как фон нужен для узора, так и ему нужен фон, который и будет его теперешнее религиозное настроение, «вот, например, смотреть на историю 14-го декабря, никого не осуждая, ни Николая Павловича, ни заговорщиков, а всех понимать и только описывать» (Дневники С. А. Толстой, 1860 — 91. М. 1928, стр. 41). Публикуемый нами набросок предисловия тоже кончается словами: «я буду с помощью божьей описывать их так, как будто о них не существует никакого суждения».

Еще в 1853 г., читая русскую историю Устрялова, Толстой высказал мысли на задачи историка, близкие к взглядам, которые он выразил в настоящем вступлении к историческому роману: «Каждый исторический факт необходимо объяснять человечески и избегать рутинных исторических выражений. Эпиграф к Истории я бы написал «Ничего не утаю». Мало того, чтобы прямо не лгать, надо стараться не лгать отрицательно — умалчивая». Запись в Дневнике от 17 декабря 1853 г., см. т. 46 настоящего издания, стр. 212.

На рукописи помета, свидетельствующая о времени написания: «1879 февраль 16».

Вариант № 28 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику. Первый абзац варианта приведен Б. М. Эйхенбаумом в статье «Лев Толстой и Петр Первый» («Литературный Ленинград» 1934, № 23 (45) от 20 мая).

Вариант № 29 (ркп. E. XXVIII). После предисловия (исторического введения, в котором характеризуется замысел автора описать за 100 лет жизнь русского народа) идет рассказ о мужике Онисиме из под Мценска. Описание семьи и хозяйства. Приезд из ночного. Выезд на работу. Вследствие наступления родов, беременная жена уходит с работы. Рождение мальчика. Приготовления к крестинам.

Имя Онисима в отрывке неустойчиво: то это Онисим, то Дмитрий (Митюха); часто, зачеркивая ранее стоявшее «Онисим», Толстой надписывает «Дмитрий». Не унифицируем имени и оставляем всюду так, как стоит в рукописи. В одном месте отрывка (стр. 236), где воспроизведен разговор, как будто фигурируют зараз два лица: и Дмитрий и Онисим; но возможно такое понимание реплик, что они принадлежат ехавшему с обозом Савоське, который догнал Онисима.

Вариант № 29 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 30 (ркп. E. XXIX). Описание перехода Вяземского поместья в другие руки после смерти Вяземского. Ссора Настасьи Федоровны Горчаковой («Баскачихи») с Вяземским. Арест сына Баскачихи. Поездка ее в Петербург. — Единственный отрывок, где фигурирует новая столица (описание въезда в Петербург и «нового прешпекта»). Рукопись может служить продолжением предшествующего начала.

Образ Н. Ф. Горчаковой усиленно занимал Толстого, о чем свидетельствуют многочисленные записи о ней. На листке-карточке № 40 мы читаем: «Горчаковы Фед. Вас. † 1699, его жена, Настасья Федор. Баскакова, р. 1652 † 1738. Ив. Фед. род. 1691. 1731 — майор, воевода в Суздале». В конце рукописи №XXVI среди других имен стоит: «Горчакова, Настасья Федор., ур. Баскакова 70 лет. Ее сыновья. Иван. Роман». Значится она также в одной родословной схеме, сделанной Толстым на отдельном листе бумаги; срв. также Горчаковых в набросках романа «Труждающиеся и обремененные».

Вариант № 30 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант 30-а (ркп. E. XXX). По содержанию этот вариант, озаглавленный «Сто лет», тесно примыкает к варианту № 29. Действие происходит в том же 1723 г. в Чернском уезде. Главные действующие лица: крестьянин Дмитрий (вначале он фигурирует как Онисим, имя, которое Толстой тут же всякий раз зачеркивает), жена его Марфа. Рассказывается, как Дмитрий был в ночном и потом приехал домой. Подозревает, что жена родит девочку. Описания самих родов нет. — Текст исключительно сложный с большим количеством отмен и вычеркнутых мест (вначале почти сплошь); многочисленные вставки. В целом вариант далек от того, чтобы представить цельный доработанный текст.

Вариант № 31 (ркп. E. XXXI). Описываются роды, которые происходят в поле в противоположность варианту № 29. В общем по сравнению с вариантом № 29 данный отрывок лаконичнее, описывая событие родов с точки зрения матери, а не отца.

Первой фразой отрывка: «156 лет тому назад» определяется время написания варианта: 1879 год.

Вариант № 31 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 32 (ркп. E. XXXIII). Вариант состоит всего из трех предложений. К этому листку тесно примыкает следующий набросок.

Вариант № 32 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 33 (ркп. E. XXXIII). Воспоминания Онисима Иванова Бодрова о начальных годах своей жизни. Первые детские впечатления. Образ бабушки.

Варианты №№ 26, 27, 29—33 связаны между собою общностью замысла и содержания. Фигуры крестьянина и его жены всюду повторяются, меняется лишь имя: сначала это Корней Захаркин (варианты №№ 26 и 27), затем Онисим Марков (варианты №№ 29), Дмитрий, перемежающийся, впрочем, с Онисимом (вар. №№ 29 и 30-а), опять Онисим (вар. № 30), наконец этот Онисим Петров (вар. №№ 31) превращается в Ивана Бодрова, а сын его становится Онисимом (вар. № 32 и 33). Повсюду дана одинаковая крестьянская среда, и описывается рождение сына или ожидается рождение ребенка. Толстой менял точку зрения на то же событие: так последняя рукопись вводит в описание той же среды, но от лица мальчика, постепенно подрастающего, предшествующие же очерки исходят от лица рассказчика, повествующего о мальчике и его рождении, как объективном факте (особенно это оттеняется сопоставлением данного варианта с содержанием предшествующего начала).

Вариант № 33 впервые печатается в настоящем издании.[127]

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ, ОТНОСЯЩИХСЯ К РОМАНАМ.

В архиве Л. Н. Толстого, хранящемся в Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина, имеются следующие рукописи, относящиеся к романам из эпохи конца XVII — начала XIX в.:

A. I (папка XXII) (вариант № 1). Автограф, 4°, 3 лл., исписано 6 страниц. Бумага Каменской фабрики № 3. Много правки. Чернила выцветшие. Начало: «Стрѣльцы. 17 Марта 1629 года».

A. II (папка XXII) (вар. № 2). Автограф, 4°, 1 л., исписанный кругом, по качеству бумаги и бледным порыжевшим чернилам напоминающий рук. № XXVII—XXXIII; по содержанию отрывок примыкает к первым наброскам романа. Начало: «7290 года <27 Апрѣля> въ четверкъ на Ѳоминой недѣлѣ померъ послѣдній Русскій Царь».

Б. III (папка XXII) (вар. № 3). Автограф, 4°, 2 лл., бумага фабрики Гончарова, низкого качества, чернила черные. Начало: «1. Князь В. В. Голицынъ ужъ 12 лѣтъ былъ первый человѣкъ въ Русскомъ Царствѣ».

Б. IV (папка XXII) (вар. № 4). Автограф, 4°, 4 лл. бумаги фабрики Гончарова, низкого качества. Чернила черные. Исписано шесть с небольшим страниц. В конце четвертой страницы рукой Толстого написано шесть строк, имеющих отношение к «Азбуке» и не связанных с текстом настоящей рукописи. Эти строки написаны в обратном порядке и зачеркнуты. Зачеркнутое начало: «Князь Василій Васильевичъ Голицынъ». Не зачеркнутое: «Какъ на терезахъ твердо — не двинется сидитъ».

Б. V (папка XXII) (вар. № 4°). Копия автографа IV, сделанная рукой С. А. Толстой; 4°, 10 лл. бумаги фабрики Говарда; чернила лиловые; исписано 13 страниц. Заглавие: «Отрывки изъ задуманнаго романа временъ Петра І-го, гр. Л. Н. Толстого». В виду авторитетности данной копии, сделанной рукой С. А. Толстой и использования ее в редакторских комментариях, включаем этот манускрипт в число рукописей романа, хотя на нем нет следов правки Толстого.

Б. VI (папка XXII) (вар. № 5). Автограф, 4°, 2 лл., бумага низкого качества; чернила черные; исписано 3 страницы. Начало: «Какъ твердо — не двинется — сидитъ <положе> на землѣ латокъ вѣсовъ». В конце рукой Толстого написано: «Гавно» и зачеркнуто С. А. Толстой другими чернилами. Цвет чернил, которыми С. А. Толстая проставляла другие пометы на автографе, свидетельствует о том, что данное зачеркивание принадлежит ее руке.

Б. VII (папка XXII) (вар. № 6). Автограф, 4°, 1 л., исписана одна страница; чернила черные. Начало: «Твердо — не двинется сидитъ на землѣ гиря на одной сторонѣ <латокъ> вѣсовъ».

Б. VIII (папка XXII) (вар. № 7). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Гончарова низкого качества, чернила черные, исписано 3 страницы. Первый абзац, начинающийся со слов: «Хоть коротка Августовская ночь» зачеркнут, затем начало: «Всю Сентябрьскую длинную ночь не спалось Князю Борису Алексѣевичу Голицыну».

Б. IX (папка XXII) (вар. № 8). Автограф, 4°, 12 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные, исписано 22 страницы. Начало: «Прошелъ мѣсяцъ съ тѣхъ поръ, какъ молодой Царь Петръ Алексѣевичъ переѣхалъ изъ Москвы въ Троицо-сергіевскую Лавру».

Б. X (папка XXII) (вар. № 9). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные, исписано 3 страницы и начата 4-я. Начало: «<Князь> Только что ударили въ большой колоколъ къ вечерни, наканунѣ праздника Рожества Богородицы».

В. (папка XXII) (вар. № 10), Взят из «Бумаг Петра», л. 10. См. материал к роману времен Петра I, стр. 679—680.

В. XI (папка XXII) (вар. № 10-а). Автограф, 4°, 1 л., исписано полторы страницы, много зачеркнутого; чернила черные. Начало: «Осенью 1694 года <Царь> пока Царь Петръ Алексѣичъ <только вернулся изъ> былъ въ Архангельскѣ». В настоящем издании не печатается.

В. XII (папка XXII) (вар. № 11). Автограф, 4°, 3 лл. бумаги Сергиевской фабрики; текст на 5 страницах, 6-я содержит конспект; чернила черные. Начинается с зачеркнутых слов: «Послѣ уборки хлѣба въ 1694 году пришли грамоты». Потом рукопись была переработана, и начальными словами оказались помещенные на 5-й странице: «Въ 203 году (1694) посланы отъ Царей грамоты», затем идет вторая половина четвертой страницы, а потом должны по содержанию следовать страница первая, вторая, третья и начало четвертой.

В. XIII (папка XXII) (вар. № 12). Автограф, F°, 3 лл. бумаги фабрики Говарда, с полями в половину листа; чернила порыжевшие, правка черными чернилами. Начало: «Въ Сентябрѣ 1694 года, подъ Москву было собрано <потѣшное> войско».

В. XIV (папка XXII) (вар. № 13). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда. Первая страница, начинающаяся со слов: «Осенью 1694 года», зачеркнута. Незачеркнутое начало на второй странице: «Въ это утро къ Князь М. [?] И. пришелъ обозъ изъ вотчины».

В. XV (папка XXII) (вар. № 14). Автограф, 4°, 4 лл. бумаги Сергиевской фабрики, исписано пять с половиной страниц, чернила черные. Зачеркнутое начало: «Обозъ Московскаго полку стоялъ за рѣчкой». Ниже зачеркнутое, но восстановленное начало: «Отъ лѣса и до Кожухова».

В. XVI (папка XXII) (вар. № 15). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные. Начало: «Старое и новое. I. Въ <началѣ осени 1694 года> концѣ 1693 года Ефремовскій помѣщикъ Князь Иванъ Лукичъ Щетининъ».

В. XVII (папка XXII) (вар. № 16). Автограф, 4°, 1 л. бумаги низкого качества, исписана одна страница с небольшим. На обратной стороне математические исчисления; чернила черные. Вначале поставлено «I», зачеркнуто 20 строк, начинающихся со слов: «Только стала заниматься заря». Незачеркнутое начало: «Уборка запоздала отъ дождей».

Г. XVIII (папка XXII) (вар. № 17). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги, фабрики Говарда. Чернила черные. Начало: «Въ 1668 году Астраханскій воевода Апраксинъ».

Г. XIX (папка XXII) (вар. 18 и 19). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Сергиевской фабрики, чернила черные. Содержит два варианта: первый (18) начинается с зачеркнутых слов: «26 Января 1696 года померъ», незачеркнутое начало: «5 Ноября 1695 года въ Москвѣ было <молебствіе> благодарственное молебствіе о благополучномъ возвращеніи втораго Царя Петра Алексѣевича изъ Азовскаго похода».

Другое начало (19), занимающее следующие две страницы, начинается со слов: «I. Весь великой постъ 1696-го года Царь Петръ Алексѣичъ прожилъ въ Воронежѣ на корабельной верфи».

Г. XX (папка XXII) (вар. № 20). Автограф, 4°, 2 лл. плотной бумаги, чернила черные. Начало: «Старое и новое». «То Царей мало что одинъ, три — съ Царевной было».

Г. XXI (папка XXII) (вар. №№ 21 и 22). Автограф, 4°, 10 лл. бумаги фабрики Говарда. Чернила черные. Начало: «I. Изъ Воронежа, <внизъ по Дону> къ Черкаску на корабляхъ, на стругахъ, на бударахъ, внизъ по Дону бѣжало царское войско».

С листа 7 — другой вариант, начинающийся со слов; «II Когда Алексѣй ударился головой объ воду».

Г. XXII (папка XXII) (вар. № 23). Автограф, 4°, 1 л., чернила рыжеватые. Начало: «1705 года, февраля 13 день въ субботу на сырной недѣлѣ, у Краснаго села на прудѣ».

Д. XXIII (папка XXII) (вар. № 24). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Сергиевской фабрики. Исписаны две страницы, начата третья. Чернила порыжевшие. Начало: «Въ 1708-мъ году <Святая> Пасха».

Д. XXIV (папка XXII) (вар. № 25). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Каменской фабрики; исписано четыре страницы, чернила порыжевшие. Первые пять зачеркнутых строк начинаются со слов: «Было это давно». Далее незачеркнутое начало: «Деревня Ясная Поляна».

E. XXV (папка XXII) (вар. № 26). Автограф, 4°, 24 лл. бумаги Каменской фабрики № 7, чернила порыжевшие. Первые два листа чистые. Начиная с третьего листа текст писан рукой переписчика. Этот переписанный текст представляет собою очерк «Ванька Каин» неизвестного автора. С 12 листа начинается автограф Толстого: «Карней Захаркинъ и братъ его Савелій. В 1723 году жилъ въ Мценскомъ уѣздѣ». Писано с одной стороны листа, за исключением трех вставок, сделанных на обороте. Всего, считая и эти две страницы, 11 страниц. Чернила основного текста черные, правки — порыжевшие. Последовательность текста такова: первая страница, вторая, третья и четвертая; против полей четвертой страницы на соседней странице стоят крест и слова: «Они говорили на 8 стр.». На самом деле фраза, начинающаяся со слов: «Они говорили» стоит на полях седьмой страницы и текст отсюда продолжается далее на восьмой странице до слов: «назад на 4 стр.»; отсюда надо читать оставшуюся часть текста на полях четвертой страницы, затем то, что написано на обороте ее, далее текст идет непрерывно на пятой, шестой и седьмой странице, кончая словами: «Вотъ живъ же», далее следует вставка на обороте шестой страницы и заключительный абзац на странице восьмой.

E. XXVI (папка XXII) (вар. № 27). Копия рукой неизвестного переписчика с поправками рукой Толстого, 4°, 8 лл. бумаги Каменской фабрики № 7, вложенных в обертку из бумаги фабрики Сергеева; чернила черные; исписано переписчиком пятнадцать с небольшим страниц, затем исправленных рукою Толстого. К странице одиннадцатой две вставки на полулистке почтовой бумаги рукою Толстого. Далее основная рукопись уже без поправок Толстого. В пяти случаях слова при переписке не разобраны, вместо них переписчиком оставлены пустые места. На обороте последнего листа рукописи сведения о гр. Петре Андреевиче Толстом и о других предках Льва Николаевича и их летах в 1720 г. (рукой Толстого). Начало: «Тому назадъ 250 лѣтъ, при царѣ Петрѣ».

E. XXVII (папка XXII) (вар. № 28). Автограф, 4°, 6 лл. бумаги фабрики Говарда, исписано 12 страниц выцветшими чернилами. Читать текст рукописи следует так: сначала идет первая страница, потом четвертая, пятая, восьмая, девятая, десятая, одиннадцатая и двенадцатая, до половины страницы, где поставлен крест и слово «назадъ», приводящие обратно к странице второй, затем страница третья, потом следует основной текст шестой, седьмая страница, поля шестой страницы и, в заключение, самый конец страницы двенадцатой. Данный переход со страницы на страницу явствует из расставленных знаков и находится в соответствии с содержанием отрывка» Начало: «Какихъ бы мы ни были лѣтъ».

E. XXVIII (папка XXII) (вар. № 29). Автограф, 4°, 6 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила порыжевшие, исписано десять с половиной страниц. Начало: «Конспектъ. Предисловіе. Страхъ смерти <уничтожаетъ> отбиваетъ охоту жизни».

E. XXIX (папка XXII) (вар. № 30). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила порыжевшие. Исписано кругом четыре страницы. Начало: «Въ <тотъ самый день> то время какъ родился въ <селѣ Зарѣчномъ> Вяземской <слободѣ> Иванъ Онисимовъ». Текст рукописи обрывается на полуслове; продолжение утрачено.

E. XXX (папка XXII) (вар. № 30-а). Автограф, 4°, 6 лл. Листы неровно вырезаны из тетради, так что обрезаны слова. Чернила рыжеватые, исписано шесть линованых страниц с многочисленными поправками, на обратной стороне этих шести листов имеются лишь две вставки. На обороте седьмого, уже не линованого, последнего листа тетради две вставки в шесть строк. Начало: «Сто лѣтъ. 1 часть. 1 глава. Рожденіе Ивана». В настоящем издании не печатается.

E. XXXI (папка XXII) (вар. № 31). Автограф, 4°, 2лл. бумаги фабрики Говарда № 4, чернила порыжевшие, исписано две с половиной страницы. Начало: «156 <года> лѣтъ тому назадъ, въ царствованіе Петра I <въ селѣ Вяземскомъ Чернскаго уѣзда ро> у крестьянина села Вяземскаго Чернскаго уѣзда родился ребенокъ — мальчикъ.

E. XXXII (папка XXII) (вар. № 32). Автограф, 4°, 1 л. бумаги фабрики Говарда, Чернила выцветшие, исписана одна четверть первой страницы. Начало: «Онисимъ <Бодровъ> родился въ 1721 году».

E. XXXIII (папка XXII) (вар. № 33). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Каменской фабрики, чернила порыжевшие, исписано две страницы с небольшим. Начало: «1. Съ тѣхъ поръ какъ онъ сталъ себя помнить».

Иллюстрации

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1880—1881 гг. (фотография Везенберг и К° в С.-Петербурге) между XII и 1 стр.

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

В настоящий том включены писания, относящиеся почти исключительно к 1870-ым годам. Центральное место среди них занимают многочисленные «начала» ненаписанных романов из эпохи конца XVII — начала XIX вв. и «начала» тоже ненаписанного романа «Декабристы».

Первая группа «начал» в свою очередь распадается на два цикла: на «начала» романа времен Петра I и «начала» романа «Сто лет». Первый цикл включает двадцать пять вариантов, из которых до настоящего времени опубликовано лишь три варианта. Восемь вариантов «Ста лет» в печати вовсе неизвестны и опубликовываются впервые. Два других исторических романа, писавшихся в конце 1870-ых годов, «Кн. Федор Щетинин» и «Труждающиеся и обремененные» оставались невыявленными в прессе даже по названиям. В настоящем томе содержатся пять вариантов первого и четыре второго романа. Также впервые появляются в печати подготовительные материалы к романам эпохи конца XVII — начала XIX вв. в виде разнообразных выписок Толстого из исторических книг, им изучавшихся («Бумаги Петра»), и текста пятидесяти девяти отдельных листков-карточек со справками исторического характера.

Тексты романа «Декабристы» представляют собою, во-первых, опубликованные Толстым три главы романа, написанные осенью 1863 г., во-вторых, четыре «плана» и ряд «начал», дающих семнадцать вариантов, из которых десять печатаются впервые. Впервые печатаются и подготовительные к роману записи Толстого в записных книжках и на отдельных листах и пометы его на копии списка декабристов.

Кроме текстов исторических романов в том вошли: четыре художественных наброска — «Сказка», приготовленная к печати H. Н. Гусевым, «житие Юстина», «Разговор о науке» и «Два путника», из которых первые три публикуются впервые; три печатающиеся в собраниях сочинений Толстого статьи: «Письмо к издателям» [О методах обучения грамоте], другое «Письмо к издателю» [о самарском голоде] и «О народном образовании» и впервые публикуемые черновые наброски одиннадцати статей: «Новый суд в его приложении», начало педагогической статьи, «О будущей жизни вне времени и пространства», «О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни». «Определение религии — веры», «Психология обыденной жизни», «О царствовании Александра II», «Христианский катехизис», «О значении христианской религии», «Собеседники» и «Прение о вере». Последняя статья отредактирована В. И. Срезневским.

В сверке текстов и составлении аннотированного указателя принимала участие А. И. Толстая-Попова.

П. С. Попов
В. Ф. Саводник
М. А. Цявловский.

14 сентября 1935 г.

————

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения окончательно не отделанные, неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как напр., крючок вниз вместо конечного «ѣ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. е. «абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или: [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся в сноске, но в отдельных случаях допускается воспроизведение зачеркнутых слов в ломаных < > скобках в тексте, а не в сноске.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Обозначения: *, **, ***, **** в оглавлении томов, шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и **** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Примечания

[1]

Цыфра: 20 ошибочно зачеркнута.

[2]

Зачеркнуто: князь Вяземской, но потомъ они перешли къ Нестерову.

[3]

В подлиннике: ели ели

[4]

В подлиннике: ни

[5]

Зачеркнуто: Анисимъ Жидковъ, Павелъ Шинтякъ

[6]

Благодаря вставке, включенной в текст, оказалось неприуроченное место: Дядя Евстигней <накинувъ тулупъ,> подсѣлъ къ старику. Онъ скоблилъ ножемъ лыку, сидѣлъ у огня. Карнею не хотѣлось спать. <Мѣсяцъ еще не заходилъ, и лошади видны были въ логу и мужики разговорами стали коротать уже не лѣтнюю, не короткую ночь — Корней говорилъ: Да такъ вотъ и живешь, дядя Евстигнѣй>

[7]

В подлиннике: ни

[8]

В подлиннике: 250

[9]

В подлиннике: и

[10]

Слово: онъ по ошибке написано дважды.

[11]

По ошибке не зачеркнуто: На краю жневья и вершины.

[12]

В подлиннике: темный

[13]

Не зачеркнуто: по

[14]

Цыфра: 80 переделана из: 70

[15]

Зачеркнуто: Объясненіе этаго смысла нашей жизни, — такое, которое не уничтожается смертью, — есть вѣра.

[16]

В подлиннике: имѣющее

[17]

В подлиннике: зло,

[18]

В подлиннике: человѣку

[19]

Не зачеркнуто: между совѣстью

[20]

В подлиннике: онъ

[21]

Зачеркнуто: Я буду писать о частныхъ лицахъ, о государственныхъ лицахъ, но и тѣхъ я буду описывать и буду судить о нихъ только по отношенію того вѣчнаго вопроса всякаго человѣка, на сколько онъ служилъ Богу или мамонѣ.

[22]

В подлиннике: тольку

[23]

Не зачеркнуто: составившiяся и

[24]

В подлиннике: о

[25]

В подлиннике: положены

[26]

В подлиннике: тѣ же лица

[27]

Против слов: этимъ лицамъ. на полях написано: 1) Герои — власть 2) Приближенные историки выгоды 3) государственное

[28]

Не зачеркнуто: имѣлъ

[29]

В подлиннике: Мазарина

[30]

Зачеркнуто: Аракчеевъ уже опре[дѣленно] пpя[мо]

[31]

Не зачеркнуто: тутъ

[32]

Не зачеркнуто: б[ыло]

[33]

В подлиннике: слугу

[34]

В подлиннике: представленіяхъ

[35]

Цыфра: 100 переделана из: 150

[36]

В подлиннике: обасобленіи

[37]

В подлиннике: Онисимого

[38]

В подлиннике: не

[39]

На полях написано: рундукъ?

[40]

Зачеркнуто: собрался только, закусилъ хлѣбушка теплаго съ квасомъ и

[41]

Зачеркнуто: верев[кой]

[42]

На полях написано: кафтанъ?

[43]

Зач.: Поповой горы

[44]

В подлиннике: Росно

[45]

Переделано из: на

[46]

По ошибке не зачеркнуто: раз зачеркнуто: вязала

[47]

Зачеркнуто: опять боль въ поясницѣ

[48]

Зач.: не могла больше пить, она сѣла къ одонью въ холодокъ и застонала. —

[49]

Зач.: Онисимъ

[50]

Зачеркнуто: — Матушка, поди подай съ другаго воза, мочи моей нѣтъ. — Сказала она, входя въ избу. Старушка оправила платокъ на головѣ и пошла на гумно.

[51]

В подлиннике: Машки

[52]

В подлиннике: услухала

[53]

Зачеркнуто: Дмитрій снялъ шапку.

[54]

В подлиннике: солнышку

[55]

Зач.: Придя домой, онъ послушалъ въ сѣняхъ, какъ кричалъ мальчикъ, улыбнулся и ничего не сказавъ женѣ, прошелъ въ избу. Умывшись и помолившись, Онисимъ сѣлъ за столъ. Мать подала ему щи, накрошила хлѣба и квасу съ лукомъ. Когда не нашли ножа, мать отворила

дверь и спросила у Марѳы ножъ. «На шесткѣ, матушка», — прокричала изъ клѣти Марѳа, — да онучи то на дворѣ въ саняхъ.

[56]

В подлиннике: Бога

[57]

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: въ

[58]

Зачеркнуто: не оставила этого дѣла взахалась, да ужъ поздно

[59]

Зач.: крестному отцу

[60]

Зач.: Баскачиха выѣхала отъ себя послѣ Святой, но покуда доѣхала до Москвы, пока въ Москвѣ погостила, поѣздила по своимъ милостивцамъ, пока доѣхала въ Петербургъ, опять Государь уѣхалъ въ море съ кораблями, такъ что только въ Сентябрѣ въ самое то время, когда былъ большой маскарадъ <и> праздновали миръ съ Швеціей, ей удалось добраться до Государя.

Въ первый разъ ей удалось видѣть Государя 3-го числа въ саду у Князя Меньшикова, куда ее провелъ сынъ крестный Ѳедоръ Матвѣевичъ Апраксин.

Она и въѣхала прямо въ домъ Апраксина со всѣми людьми и у него и стояла. Она одарила всѣхъ людей Апраксина. Деньщику его, Савоськѣ, подарила 10 рублей, любезной его Матренѣ Марковнѣ подарила шапку и деревенскіе гостинцы, меду 5 пудовъ....

Ѳедоръ Матвѣичъ обѣщалъ ей сказать объ ней Царю 2-го числа, когда Царь былъ у него со всеми гостями, да не успѣлъ и велѣлъ ей пріѣзжать 3-го въ садъ Меньщикова съ Матреной Марковной. Для представленія этаго Матрена Марковна нарядила Баскачиху по нѣмецки, надѣла ей самару красную и парикъ завитой и башмаки нѣмецкіе съ каблуками. Въ саду Менщикова Настасья Ѳедоровна насмотрѣлась на все и Царя видѣла много разъ вблизи, но не вышло ей ни разу подойти къ нему. Да и Ѳедоръ Матвѣичъ велѣлъ ей сказать, чтобы не подходила, что Царь сердитъ, а еще бъ выждала.

[61]

Не зачеркнуто: въ

[62]

Слово: съ ошибочно повторено два раза.

[63]

Не зач.: На

[64]

Не зач.: вста

[65]

В подлиннике: сырую и

[66]

В подлиннике: попучекъ

[67]

В подлиннике: заломила

[68]

Зачеркнуто: лавку

[69]

Зач.: Москвѣ

[70]

Слово: со написано дважды

[71]

Зачеркнуто: святымъ

[72]

Зач.: касатикъ

[73]

См. об этом подробнее стр. 647—649.

[74]

Год явствует из предшествующей записи Толстого в Записной книжке от 15 января 1872 г., тоже имеющей отношение к роману времен Петра.

[75]

Л. Н. Толстой. Собрание сочинений, XVIII т., изд. Саблина, 1911, стр. 176.

[76]

ПТ, стр. 231.

[77]

Там же, стр. 234.

[78]

Толстой. Собр. соч., XVIII т., изд. Саблина, стр. 187.

[79]

ПТ, стр. 241.

[80]

А. А. Фет, «Мои воспоминания», II, стр. 256. (Датировано неверно)

[81]

С. А. Берс, «Воспоминания о Толстом», 1894, стр. 45.

[82]

ПТСО, стр. 8—9. В архиве С. А. Толстой (ГТМ) сохранился счет книжного магазина И. Г. Соловьева от 4 декабря 1872 г. Из него явствует, что для своей работы над романом Толстым были приобретены следующие книги: 1) П. В. Туманский, «Собрание разных записок и сочинений служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого»,

тт. 1, 2, 3, 4, 7. 1787—1788. 2) «Записки Желябужского с 1682 по 2 июля 1709 г.», Спб. 1840. 3) «Словарь достопамятных людей русской земли...», сост. Бантышом-Каменским. М. 1836. 4) «Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России, в царствование Петра Великого, с 1721—1725 гг.». Перевод с немецкого И. Аммона. 4 части. 1721—1725 гг. Изд. 2. М. 1863. (Сохранился в Яснополянской библиотеке со многими пометами Толстого). 5) «Словарь русских светских писателей соотечественников и чужестранцев, писавших в России, сочинение митрополита Евгения». М. 1845. 6) «Альбом 200-летнего юбилея Петра Великого (1672—1872)». Текст П. Н. Петрова и С. Н. Шубинского. Спб. 1872 и 7) «Современники и деятели императора Петра 1-го Великого». Исторический альбом портретов известных лиц. Составлен художником А. М. Лушевым. Спб. 1872.

[83]

Толстой. Собр. соч., XVIII, стр. 193—194. Датировано неверно.

[84]

Берс, «Воспоминания о Толстом», стр. 45.

[85]

Стр. 414—444.

[86]

ПТСО, стр. 10.

[87]

Текст письма опубликован в «Литературной газете», 1935 г., № 64 (555).

[88]

Вероятно А. Олеария: «Подробное писание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах». Срв. содержание книги III, гл. VI—IX.

[89]

Дневники С. А. Толстой, I, стр. 34 и 35.

[90]

ПТСО, стр. 10—11.

[91]

Дневник С. А. Толстой, I, стр. 35.

[92]

Берс, стр. 45.

[93]

Письмо от 18 марта. Фет, «Мои воспоминания», II, стр. 263.

[94]

Дневники С. А. Толстой, т. I, стр. 35.

[95]

Неопубликованное письмо от 20 марта 1873 г.

[96]

Берс, стр. 45.

[97]

Б, 2, стр. 203.

[98]

«Новый мир», 1925, стр. 27.

[99]

Там же, стр. 36.

[100]

Л. Толстой. Полное собрание художественных произведений, III. Л—М. 1929, стр. 534.

[101]

ПС, 2, стр. 215

[102]

Дневники С. А. Толстой, т. I, стр. 39—40.

[103]

ПС, стр. 173—175.

[104]

ТС, стр. 36.

[105]

См. настоящий том стр. 225—232.

[106]

См. стр. 233—239.

[107]

См. стр. 213—215.

[108]

ПС, стр. 215.

[109]

Там же, стр. 220.

[110]

См. стр. 216, 218, 240.

[111]

Срв. пометы Николева на последней странице выписок из дела Сената № 356 лл. 314—348: «На сем месте застало письмо вашего сиятельства о прекращении дальнейших выписок, а потому окончания этого дела и не продолжаю».

[112]

ПТ, стр. 319.

[113]

«Красный архив», 1927, т. III, стр. 248.

[114]

«Красный архив» 1927, т. III, стр. 249.

[115]

См. рукописи №№ XXV и XXVI, стр. 216—225.

[116]

Срв. Бумаги Петра, стр. 396—397.

[117]

ТС, стр. 51.

[118]

Б, И, стр. 203.

[119]

Толстовский ежегодник за 1912 г., стр. 63.

[120]

См. Берс, стр. 46. В иностранной литературе о творчестве Толстого высказывается тот же взгляд. Моод, объясняя почему не состоялся роман времен Петра I, пишет: «Толстой почувствовал, что его оценка Петра Великого шла бы в разрез с общепринятой, ибо он ни в характере, ни в деятельности Петра не нашел ничего достойного внимания или что бы могло вызвать его симпатии» (Aylmer Maude, «The life of Tolstoy. First fifty years», London, 1908, p. 344 [Моод, «Жизнь Толстого. Первые пятьдесят лет»].

[121]

Л. Толстой. Полное собр. худ. произведений, III. Л.—М. 1928, стр. 534.

[122]

Единственное свидетельство, которое может до известной степени подтвердить отзыв Толстого о Петре со слов С. А. Берса и подкрепить позицию названных выше исследователей, исходит от А. С. Суворина. Его характеристика ценна тем, что относится к 1875 г., когда эволюция взглядов Толстого конца 1870-ых гг. не могла еще отразиться на переоценке личности Петра I. Слабая сторона отзыва заключается в плохой осведомленности Суворина, который в своем «литературном портрете» Толстого допускает ряд промахов. Суворин писал: «Если (Толстой) напишет роман из времен Петра Великого — года два тому назад об этом много говорили — эту нелюбовь к выдающимся людям мы увидим еще яснее. По рассказам людей, с которыми граф Л. Н. беседовал о Петре Великом, выходит, что этого государя он низведет в разряд скорее смешных, чем великих людей. Я не выдаю этого за истину, но я считаю, что это возможно, потому что ни мало не противоречит его логике. «Народу Петр представлялся шутом», говорил будто бы о нем граф Л. H., «народ смеялся над ним, над его затеями и все их отвергнул. Опять народ и его воззрение («Незнакомец» (А. С. Суворин) «Очерки и картинки», I, изд. 2, Спб. 1875, стр. 20—21). — Как видим, Суворин сам пишет о взглядах Толстого на Петра I очень условно и предположительно.

[123]

ТС, стр. 45.

[124]

Там же, стр. 51.

[125]

«Новый мир» 1925, 5, стр. 29, 32.

[126]

ПТ, стр. 241.

[127]

При описании рукописей не принимались во внимание римские цыфры, проставленные, судя по чернилам, рукой С. А. Толстой в левом углу первой страницы каждой отдельной рукописи. С последовательностью рукописей эти цыфры не совпадают.