Лев Николаевич
Толстой

Нет в мире виноватых

(1909 г.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 38-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 38-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Reproduction libre pour tous les pays.

Л. Н. Толстой

1909 г.

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

НѢТЪ ВЪ МІРѢ ВИНОВАТЫХЪ.

1.

Порхуновъ Иванъ Федоровичъ, предводитель дворянства большого, богатаго уѣзда одной изъ великорусскихъ губерній, вчера еще на ночь пріѣхалъ изъ деревни въ уѣздный городъ и, выспавшись на своей городской квартирѣ, въ одиннадцать часовъ утра пріѣхалъ въ присутствіе. Дѣлъ оказалось пропасть: и земское собраніе, и по опекѣ, и воинское присутствіе, и санитарный и тюремный комитетъ, и училищный совѣтъ.

Порхуновъ былъ потомкомъ стараго рода Порхуновыхът владѣвшихъ съ древнихъ временъ большимъ селомъ Никольскимъ-Порхуновымъ. Воспитывался онъ въ пажескомъ корпусѣ, но не пошелъ въ военную службу, а поступилъ въ университетъ и кончилъ тамъ курсъ по словесному факультету. Потомъ служилъ недолго при генералъ-губернаторѣ въ Кіевѣ, женился тамъ по любви на дѣвушкѣ, стоявшей ниже его по общественному положенію и бѣдной, баронессѣ Клодтъ, вышелъ въ отставку и уѣхалъ въ деревню, гдѣ его на первыхъ же выборахъ выбрали въ предводители, должность, которую онъ исполнялъ третье трехлѣтіе. Порхуновъ былъ человѣкъ и умный и образованный — онъ много читалъ и обладалъ большою памятью и умѣньемъ выражать мысли ясно и кратко. Главная же хорошая черта его, вызывавшая почти общую любовь къ нему, была его скромность. Мнѣніе его о своихъ внѣшнихъ качествахъ: образованіе, честность, доброта, правдивость, [было] очень низко именно потому, что [онъ] постоянно старался не переставая какъ можно больше образовать себя, старался быть какъ можно честнѣе, добрѣе, правдивѣе. Такъ что видимый знаменатель своего мнѣнія о себѣ былъ очень малъ въ Иванѣ Федоровичѣ, и людямъ, съ которыми онъ входилъ въ сношенія, онъ представлялся именно такимъ, какимъ и долженъ и не можетъ быть инымъ, всегда пріятный, добрый, честный, правдивый Иванъ Федоровичъ. Жизнь велъ Иванъ Федоровичъ по понятіямъ того круга, въ которомъ онъ жилъ, нравственную — не дѣлалъ невѣрности женѣ, не кутилъ (періодъ кутежей прошелъ для него очень быстро во время его жизни въ Кіевѣ до женитьбы), съ крестьянами своего имѣнія и вообще работниками былъ только настолько требователенъ насколько это было необходимо для того, чтобы могло итти хозяйство. Въ политическихъ вопросахъ былъ просвѣщеннымъ консерваторомъ, считалъ, что лучше вносить свою долю просвѣщеннаго и либерального вліянія въ существующiй строй, чѣмъ желать того, чего нѣтъ, всѣхъ и всё осуждать и самому не участвовать въ дѣлахъ правительства. Онъ долженъ былъ быть выбранъ въ Думу, если бы не появился болѣе привлекательный для избирателей кандидатъ бывшій профессоръ хорошiй ораторъ, который и былъ выбранъ вмѣсто Ивана Федоровича.

Въ самомъ главномъ — для каждаго человѣка, въ религіозномъ вопросѣ, Иванъ Федоровичъ былъ также просвѣщеннымъ консерваторомъ. Онъ не позволялъ себѣ и тѣни сомнѣнія въ догматахъ православной церкви, хотя и допускалъ съ точки зрѣнія науки изслѣдованіе, въ особенности историческое, о вопросахъ вѣры, и былъ очень начитанъ въ этой области. Но въ высшей степени былъ остороженъ по отношенію самыхъ догматовъ. Всякія разсужденія въ бесѣдахъ или въ книгахъ проходилъ молчаніемъ. Въ жизни же регулярно и неуклонно исполнялъ всѣ церковныя правила, не говоря уже совершенія таинству но и крестнаго знамени въ опредѣленныхъ случаяхъ и ежедневно утромъ и вечеромъ молитвы, которой онъ былъ наученъ еще матерью. Вообще онъ съ особенной осторожностью оберегалъ тотъ фундаментъ, на которомъ свойственно стоять человѣческой жизни, но самъ не становился на него, какъ бы сомнѣваясь въ его твердости. Въ жизни, въ бесѣдахъ, въ разговорахъ былъ въ высшей степени пріятенъ умѣлъ кстати вспомнить цитату, анекдотъ. Вообще былъ остроуменъ, умѣлъ шутить и разсказывать самое смѣшное съ спокойнымъ и серьезнымъ видомъ. Любилъ охоту и всякаго рода игры, шахматы, карты, и игралъ хорошо.

2.

Въ серединѣ занятій съ Секретаремъ вошелъ Председатель Земской Управы, крайній реакціонеръ, но съ которымъ Порхуновъ былъ, несмотря на различіе взглядовъ, въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ.

Потомъ пришелъ докторъ: совершенно противуположныхъ взглядову демократъ, чуть не революціонеръ. Съ нимъ Порхуновъ былъ въ еще лучшихъ отношеніяхъ и, добродушно посмѣиваясь, спрашивалъ его иногда о томъ, скоро ли объявленiе россійской соціалистической республики, на что докторъ также отвѣчалъ шуткой.

— Ну что, Иванъ Ивановичъ (это былъ Предсѣдатель управы), какъ поигрываете, не попадаетесь какъ тотъ разъ безъ шести? — обратился онъ къ Предсѣдателю Управы. — Но шутки шутками, а пора начинать. Дѣла пропасть.

— Да, пора.

— Только у меня къ вамъ обоимъ, любезные сотрудники, просьба: выскажу вамъ, a потомъ и въ присутствіе. — И на вопросъ Доктора, о чемъ просьба, Порхуновъ разсказалъ, что бывшій у его дѣтей учитель студентъ уходитъ, и ему нуженъ учитель. — Знаю, — къ Предсѣдателю Управы, — у васъ люди знакомые въ этой области и у васъ также, — къ доктору. — Такъ не можете ли мнѣ рекомендовать.

— Да вѣдь мои знакомые слишкомъ, какъ сказать... прогрессивны для васъ.

— Ну вотъ. Вѣдь уживался же съ Неустроевымъ, а ужъ на что красенъ.

— А что же вашъ Неустроевъ?

— Уходитъ. Вы говорите, ваши знакомые слишкомъ красны для моего дома. Ужъ на что краснѣй Неустроевъ. А уживался жъ я. И даже искренно полюбилъ его. Славный юноша. Разумѣется, какъ должно по нынѣшнимъ временамъ, въ головѣ каша, да и еще сырая, не упрѣвшая, не съѣдобная, но онъ по душѣ хорошій малый, и мы съ нимъ дружили.

— Отчего жъ онъ уходитъ?

— Онъ мнѣ не говоритъ правды. Необходимость лгать входитъ вѣдь въ программу революціонеровъ. — Но не въ томъ дѣло. Пріѣзжалъ къ нему какой-то его другъ. Останавливался на деревнѣ у Соловьева и видѣлся съ нимъ. Очевидно, его партія или фракція, группа (Иванъ Федоровичъ особенно выставилъ два п), или какъ это у васъ называется, потребовала его, и онъ заявилъ, что не можетъ больше оставаться. A хорошій былъ, добросовѣстный учитель и, повторяю, малый прекрасный, несмотря на то, что вашъ братъ революціонеръ и, очевидно, принадлежитъ къ группѣ, — прибавилъ Порхуновъ, улыбаясь и похлопывая по колѣнкѣ доктора.

Докторъ, какъ и почти всѣ, подчинился ласковой улыбкѣ и самъ улыбнулся. «Баричъ, аристократъ, реакціонеръ въ душѣ, а не могу не любить его», подумалъ докторъ.

— Отчего бы не взять Соловьева? — сказалъ Предсѣдатель Управы.

Соловьевъ былъ сельскій учитель въ школѣ имѣнія Ивана Федоровича, человѣкъ очень образованный, бывшій семинаристъ и потомъ студентъ.

— Соловьева? — улыбаясь сказалъ Иванъ Федоровичъ. — Я бы взялъ, да Александра Николаевна (жена Порхунова) не допускаетъ и мысли взять его.

— Отчего? Что пьетъ. Вѣдь это только рѣдко съ нимъ бываетъ.

— Пьетъ, это бы еще ничего. А за нимъ болѣе важныя нарушенія высшихъ законовъ, — сказалъ Порхуновъ, дѣлая то спокойное и серьезное лицо, при которомъ онъ высказывалъ свои шутки, — для Александры Николаевны онъ невозможенъ, онъ, страшно сказать, «съ ножа ѣстъ».

Собесѣдники засмѣялись. —

— Есть у меня семинаристъ, просящій мѣста, да онъ вамъ не понравится. Слишкомъ ужъ онъ консерватив[енъ].

— Вотъ то и бѣда, мой слишкомъ либеральный, а Ивана Ивановича слишкомъ отсталый. — Впрочемъ у меня есть одинъ юноша. Я напишу ему.

— Ну вотъ. Это дѣло если не кончено, то начато, пойдемъ начинать другое. Степанъ Степанычъ, — обратился онъ къ Секретарю. — Собрались?

— Собрались, пожалуйте.

Началось съ воинскаго присутствія. Одинъ за другимъ входили молодые парни, были холостые, но большинство были женатые. Задавались обычные вопросы, записывали и, не теряя времени, такъ какъ много было работы впереди, выпроваживали однихъ и призывали другихъ. Были такіе, которые не скрывали своего огорченія и насилу отвѣчали на вопросы, какъ бы не понимая ихъ, такъ они были подавлены. Были и такіе, которые притворялись довольными и веселыми. Были и такіе, которые притворялись больными, и были и такіе, которые были точно больны. Былъ и одинъ такой, который, къ удивленію присутствующихъ, попросилъ позволенія сдѣлать, какъ онъ сказалъ, заявленіе.

— Какое заявленіе? Что тебѣ нужно?

Просившій сдѣлать заявленіе былъ бѣлокурый курчавый человѣкъ съ маленькой бородкой, длиннымъ носомъ и нахмуреннымъ лбомъ, на которомъ во время рѣчи постоянно содрогались мускулы надъ бровями.

— Заявленіе въ томъ, что я въ солдатахъ, — онъ поправился, — въ войскѣ служить не могу. — И сказавъ это, у него задрожали не только мускулы лба и лѣвая бровь, но и щеки, и онъ поблѣднѣлъ.

— Что жъ ты нездоровъ? Чѣмъ? — сказалъ Порхуновъ. — Докторъ, пожалуйста....

— Я здоровъ. А не могу присягать, оружія брать не могу по своей убѣжденіи.

— Какое убѣжденіе?

— А то, что я въ Бога вѣрую и Христа вѣрую и убійцей быть не могу...

Иванъ Федоровичъ оглянулся на сотоварищей, помолчалъ. Лицо его сдѣлалось серьезно.

— Такъ, — сказалъ онъ. — Я вамъ (онъ сказалъ уже вамъ, а не тебѣ) доказывать не могу и не считаю себя къ этому обязаннымъ, можете или не можете вы служить. Мое дѣло зачислить васъ какъ принятаго. А свои убѣжденія вы выразите ужъ своему начальству. Слѣдующій...

Воинское присутствіе протянулось до двухъ часовъ. Позавтракавъ, опять взялись за дѣла: съѣздъ земскихъ начальниковъ, потомъ тюремное, и такъ дальше до пяти часовъ.

Вечеръ Иванъ Федоровичъ провелъ на своей квартирѣ, сначала подписывая бумаги, а потомъ за винтомъ съ Предсѣдателемъ, Докторомъ и воинскимъ начальникомъ. Поѣздъ шелъ рано утромъ. Не выспавшись, онъ всталъ рано утромъ, сѣлъ въ поѣздъ, вышелъ на своей станціи, гдѣ ждала его прекрасная, съ бубенчиками тройка караковыхъ своего полурысистаго завода и старый кучеръ Ѳедотъ, другъ дома. И къ девяти часамъ утра подъѣзжалъ мимо парка къ большому двухъэтажному дому въ Порхуновѣ-Никольскомъ.

3.

Семья Егора Кузьмина состояла изъ отца уже старѣющаго и пьющаго человѣка и меньшаго брата, старухи матери и своей молодой жены, на которой его женили, когда ему было только восемнадцать лѣтъ. Работать ему приходилось много. Но работа не тяготила его, и онъ, какъ и всѣ люди, хотя и безсознательно, но любилъ земледѣльческій трудъ. Онъ былъ способный къ умственной дѣятельности человѣкъ и въ школѣ былъ хорошимъ ученикомъ и пользовался всякимъ часомъ досуга, особенно зимой, чтобы читать. Учитель любилъ его и давалъ ему книги образовательныя, научныя и по естественнымъ наукамъ, и по астрономіи. И когда ему еще было только семнадцать лѣтъ, въ душѣ его совершился измѣнившій все его отношеніе къ окружающему переворотъ. Ему вдругъ открылась совершенно новая для него вѣра, разрушившая всё то, во что онъ прежде вѣрилъ, открылся міръ здраваго смысла. Поражало его не то, что поражаетъ многихъ людей изъ народа, когда для нихъ открывается область науки — величіе міра — разстоянія, массы звѣздъ, не глубина изслѣдованія, остроумныхъ догадокъ, но поразило, главное, больше всего здравый смыслъ, признаваемый обязательнымъ для всякаго познанія. Поразило то, что надо вѣрить не тому, что старики сказываютъ, даже не тому, что говоритъ попъ, ни даже тому, что написано въ какихъ бы то ни было книгахъ, а тому, что говоритъ разумъ. Это было открытіе, измѣнившее всё его міровоззрѣніе, а потомъ и всю его жизнь.

Скоро послѣ этого къ нимъ пріѣхавшіе на праздникъ изъ Москвы жившіе тамъ на заводѣ молодые люди ихъ деревни привезли революціонныя книги и свободныя рѣчи. Книги были: Солдатскій подвигъ, Царь голодъ, Сказка о четырехъ братьяхъ и Пауки и мухи. И книги эти подѣйствовали на него теперь особенно сильно.

Они теоретически объяснили значеніе того, что онъ только видѣлъ и понималъ, но боками своими чувствовалъ: У него и отца было два съ половиной надѣла, двѣ съ половиной десятины. Хлѣба не хватало въ средніе года, про сѣно и говорить нечего. Мало того, лѣтомъ кормить скотину, коровъ, для молока ребятамъ, было не на чемъ. Пары были обглоданы до земли, и какъ только не было дождя, голодная скотина мычала безъ корма, а у купца и у барыни-сосѣдки сады, лѣса, поляны, луга, приходи за деньги — 50 въ день косить. Имъ накосишь, они продадутъ, а твоя скотина реветъ безъ корма, и ребята безъ молока. Всё это было и прежде, но онъ не видалъ этого. Теперь же онъ не только видѣлъ, но чувствовалъ всѣмъ существомъ. Прежде былъ міръ суевѣрій, скрывавшій это. Теперь ничто уже не скрывало для него всю жестокость и безуміе такого устройства жизни. Онъ не вѣрилъ уже ни во что, а всё провѣрялъ. Повѣряя экономическую жизнь, онъ увидалъ не только ужасающія неправды, но еще болѣе ужасную нелѣпость. То же самое онъ увидалъ и въ религіозной жизни окружающихъ. Но ему казалось это не важно, и онъ продолжалъ жить, какъ всѣ, ходилъ и въ церковь и говѣлъ и посты соблюдалъ, и крестился, садясь за столъ и выходя, и молился утромъ и вечеромъ.

4.

На зиму Егоръ поѣхалъ въ Москву. Товарищи обѣщали ему мѣсто на фабрикѣ. Онъ поѣхалъ и мѣсто вышло, 20 рублей въ мѣсяцъ, и обѣщали прибавку. Здѣсь въ Москвѣ среди фабричнаго народа Егоръ увидалъ съ такой же ясностью, какъ онъ видѣлъ въ деревнѣ, всю жестокость и несправедливость положенія крестьянина, еще худшее положеніе фабричнаго. Люди, женщины, слабые больные дѣти по 12 часовъ въ сутки, убивая свои жизни, работали какія-нибудь ненужныя глупости для богачей: конфеты, духи, бронзы и всякую дрянь, и эти богачи спокойно забирали въ свои лопающіеся отъ избытка сундуки деньги, добываемыя этими затратами жизней человѣческихъ. И такъ шли поколѣнія за поколѣніями и никто не видѣлъ, не хотѣлъ видѣть ни неправды, ни безумія этого. Въ Москвѣ онъ еще больше сталъ ненавидѣть людей, творящихъ неправду, и сталъ все больше и больше надѣяться на возможность уничтоженія этой неправды. Но онъ не дожилъ въ Москвѣ и мѣсяца. Его арестовали въ собраніи рабочихъ, судили и присудили на три мѣсяца тюрьмы.

Въ тюрьмѣ, въ общей камерѣ, онъ сначала сошелся съ такими же соціалъ-революціонерами, какъ и онъ, но потомъ, чѣмъ ближе онъ узнавалъ ихъ, тѣмъ больше его отталкивало отъ нихъ ихъ самолюбіе, честолюбіе, тщеславіе, задоръ. Онъ еще серьезнѣе, строже къ себѣ сталъ думать. И тутъ случилось то, что въ ихъ камеру былъ посаженъ крестьянинъ за поруганіе святыни, т.-е. иконъ, и общеніе съ этимъ кроткимъ, всегда спокойнымъ и ко всѣмъ любовнымъ человѣкомъ открыло еще болѣе простое и разумное пониманіе жизни. Человѣкъ этотъ, Митичка, какъ его прозвали всѣ уважавшіе его сожители, объяснилъ ему то, что всё зло, всѣ грѣхи міра не оттого, что злые люди людей обижаютъ, отняли землю, труды отбираютъ, а оттого, что сами люди не по Божьи живутъ. Живи только по Божьи и «никто табѣ ничего не сдѣлатъ», что вѣра вся въ Евангеліи. Въ Евангеліи. Попы его все переворотили. Надо жить по Евангелію, а не по поповской вѣрѣ. А по Евангелію жить надо не служить князю міра сего. А только Богу.

И Егоръ сталъ понимать все больше и больше и, когда вышелъ изъ тюрьмы, разошелся съ прежними товарищами и сталъ совсѣмъ по иному жить. На мѣсто прежнее его не взяли и Егоръ поѣхалъ къ отцу и женѣ и сталъ, какъ прежде, работать. И все бы было хорошо, да теперь ужъ Егоръ не могъ по-прежнему исполнять всѣ церковные обычаи, пересталъ ходить въ церковь, не соблюдалъ посты, даже не крестился. И когда отецъ и мать укоряли его, старался толковать имъ, но они не понимали. Отецъ даже разъ пьяный побилъ его. Егоръ сдержался. Но отпросился опять въ Москву и уѣхалъ. Въ Москвѣ долго не было мѣста, и потому не могъ посылать денегъ, а отецъ сердился и писалъ ему такъ:

«вопервыхъ строкахъ моего писма дорогому моему сыну Егору Иванову отъ матушки вашей Авдотьи Ивановни посылаю я тибе свое родитилское благословения которое можетъ служить погробъ вашей жизни навеки нирушымай и посылаю я тибе ниской поклонъ и желаю быт здоровымъ навсегда благополучнимъ дорогому нашему братцу Егору Ивановичу отъ сестрицивъ вашехъ варвари и Анни и Александри Ивановыхъ посылаемъ мы тибе по нискому поклону и желаемъ быть здоровымъ дорогому моему супругу Егору Иванову отъ супруги вашей варвари михалловни и здочкою нашей катеринои егоровни посылаю я тибе свое супружецкое почтения ниской поклонъ и желаю я тибе быть здоровымъ и навьсегда благо получнимъ милой мой сынъ Егоръ Иванычъ пополучению моего писма Абирай свою жену и Ачищай мою квартеру чтобы ей небыло А я сней жить нимогу и она нажаловаласъ своемъ роднимъ бывто я не учаю что ты деникъ нишлеш и Атымаю веснорядъ которой мы купили и Астрамили мою сестру навсю диревню смеху наделали А я и ничево и низнаю Я ей слова ниговорила ни проденьги ни пронорядъ А если ты ее ни возмеш то я своемъ судомъ ее выгоню вонъ чтобы небыло ей унасъ вдому наетои нидели Ачиститъ квортеру а еще повестку принесъ урядникъ тибе на ставку иттить».

Получивъ это письмо, Егоръ пріѣхалъ домой и, молча выслушавъ ругательства отца и жалобы жены, пѣшій пошелъ въ городъ на ставку.

5.

Въ тотъ самый поздній вечеръ, во время котораго Иванъ Федоровичъ Порхуновъ не могъ удержаться отъ охватившей его радости о томъ, что онъ такъ искусно передалъ доктору, бывшему его партнеромъ, семерку бубенъ съ тѣмъ, чтобы онъ, отыгравъ свои, передалъ ему въ руку, и большой шлемъ безъ козырей былъ бы выигранъ, и что все совершилось такъ, какъ онъ предвидѣлъ; въ это самое время въ большой гостиной его стариннаго дома въ Порхуновѣ-Никольскомъ жена Ивана Федоровича, Александра Николаевна Порхунова, бесѣдовала съ уѣзжавшимъ отъ нихъ, прожившимъ у нихъ десять мѣсяцевъ учителемъ, тѣмъ самымъ Неустроевымъ, о которомъ Иванъ Федоровичъ говорилъ въ городѣ съ своими сослуживцами.

Александра Николаевна, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ и шестерыхъ дѣтей, была еще красива той вечерней или осенней красотой сильной женщины передъ закатомъ женской жизни. Большіе сѣрые глаза, прямой носъ, густые вьющіеся волосы, чувственный ротъ еще со всѣми, чужими или своими, но бѣлыми зубами, бѣлый, нѣжный цвѣтъ лица и такія же прекрасныя, выхоленныя руки съ двумя перстнями. Нехорошо было въ ней только излишняя полнота и чрезмѣрно развитая грудь. Одѣта она была въ простое, но модное шелковое платье съ бѣлымъ воротничкомъ. Она сидѣла на диванѣ и горячо, взволнованно говорила, внимательно и напряженно вглядываясь въ глаза молодому челоѣвку, сидѣвшему противъ нея.

Онъ былъ невысокій, худощавый, правильно сложенный челіовѣкъ, съ неразвитыми мускулами и добрымъ, умнымъ лицомъ, съ узко прорѣзанными глазами, густыми, коротко обстриженными волосами, рѣзкими черными бровями и такими же усами и бородкой. Невольно бросающейся въ глаза чертой его лица былъ его выдающійся подбородокъ съ ямочкой посерединѣ.

— То, что я говорю, я говорю вамъ не для себя — какъ мнѣ ни жалко лишиться васъ.... для дѣтей, — сказала она и покраснѣла. — Но я для васъ, любя, — принимая участіе въ васъ, совѣтую, очень совѣтую — не уѣзжать.... Ну сдѣлайте это... для меня, — сказала она съ тѣмъ выраженіемъ женщины, вѣрящей въ свою силу.

Лицо его всегда было серьезно и строго, и потому улыбка на этомъ строгомъ лицѣ, особенно среди черноты волосъ и загорѣлаго лица выставлявшая яркіе бѣлые зубы, была прекрасная, притягивающая и заражающая. Онъ и сейчасъ улыбнулся этой улыбкой, не могъ удержаться не улыбнуться отъ удовольствiя, которое доставили ему ея слова, въ которыхъ онъ не могъ не видѣть того, что въ нихъ было нѣчто большее, чѣмъ простое участіе, не могъ не видѣть того, чего онъ всегда боялся: вызова чувственности, противъ которой онъ зналъ, что не въ силахъ устоять. Но это было совершенно безсознательное чувство. Онъ не только самъ себѣ, но никому бы не повѣрилъ въ то, что эта гордая женщина, аристократка, эта хозяйка большого дома, мать дѣтей, можетъ имѣть къ нему, къ врагу аристократовъ, буржуа — она знаетъ это, такое чувство. Онъ не вѣрилъ этому, но чувствовалъ то, во что не вѣрилъ.

— Не могу, Александра Николаевна. Не могу и не могу, какъ мнѣ ни дорого ваше доброе чувство ко мнѣ.

— Доброе! не доброе, а гораздо больше, и совсѣмъ дру.... Ну да все равно. Только не ѣздите.

Онъ опять улыбнулся.

— Хотите, я скажу правду, всю правду, игнорируя всю относительную разницу нашихъ положеній. Если бы я любилъ васъ, какъ любитъ мужчина женщину, я бы не отдался этой любви въ виду различія нашихъ міровоззрѣній.

— Да почему вы думаете, что я не всей душой съ вами. Я не могу не быть съ вами.... — Она помолчала. — Прошедшаго не воротишь. Но и чувство не удержишь. Послушайте, еще разъ прошу васъ: не уѣзжайте. Не уѣдете? Да? — и она протянула ему руку. Онъ взялъ за руку.

— Александра Николаевна, вѣдь съ тѣхъ поръ, какъ узналъ васъ, понималъ васъ — любилъ (онъ съ трудомъ выговорилъ это слово), любилъ васъ.

Онъ самъ не зналъ, что онъ говорилъ. Онъ лгалъ, но все теперь казалось ему позволено для достиженія вдругъ представившейся и неудержимо манившей цѣли.

— Да?

— Да и да, всѣми силами души, какъ можетъ любить пролетарій какъ я, снизу вверхъ.

— Не говорите, не говорите.

Они были одни, и случилось то, чего не ожидалъ ни онъ, ни она, и что въ одинъ часъ погубило всю ея восемнадцатилѣтнюю замужнюю счастливую и чистую жизнь, и что для него осталось навсегда мучительнымъ воспоминаніемъ.

Было два часа ночи, она все еще не спала и вспоминала то, что было, съ ужасомъ и наслажденіемъ, и сознаніе ужаса своего положенія увеличивало наслажденіе воспоминанія объ его любви.

6.

Михаилъ Неустроевъ былъ сынъ умершаго отъ пьянства ветеринарнаго фельдшера. Мать его, необразованная женщина, была жива и жила у его брата Степана, магистра государственнаго права, оставленнаго при университетѣ.

Самъ онъ былъ студентомъ университета уволенъ вмѣстѣ съ другими товарищами за революціонную дѣятельность.

Какъ и не могло быть иначе въ то время, въ которое онъ жилъ, Неустроевъ, особенно послѣ изгнанія изъ университета, какъ даровитый, нравственный и рѣшительный человѣкъ, попалъ въ кружокъ революціонеровъ. Кружокъ этотъ ставилъ своей задачей измѣненіе существующаго правительства разными способами и въ томъ числѣ и устраненіе (убійствомъ) самыхъ вредныхъ лицъ. Въ самомъ началѣ участія Неустроева провокатора шпіонъ, выдалъ членовъ кружка, захватили нѣкоторыхъ, но самые важные скрылись. Неустроевъ же и вовсе не былъ привлеченъ къ суду. Оставшись на свободѣ, Неустроевъ рѣшилъ пожить въ деревнѣ среди народа и для этого согласился, по совѣту Соловьева, принять на время мѣсто учителя у Порхуновыхъ. Такъ онъ и прожилъ у нихъ десять мѣсяцевъ, но три дня тому назадъ пріѣзжалъ къ Соловьеву, гдѣ Неустроевъ видѣлся съ нимъ, его товарищъ по партіи и привезъ ему отъ исполнительнаго комитета требованіе пріѣхать въ Москву для важнаго дѣла, въ которомъ онъ былъ нуженъ. Дѣло это было завладѣніе деньгами казначейства для расходовъ партіи. Нужны были энергическіе люди, и приглашали Неустроева. Это-то и вызвало его отказъ отъ мѣста и то странное, случившееся съ нимъ въ этотъ вечеръ, неожиданное событіе, которое еще больше, чѣмъ все другое, поощряло его къ немедленному отъѣзду. Поѣздъ шелъ только на другой день утромъ. И онъ рѣшилъ зайти къ другу своему сельскому учителю Соловьеву, переночевать у него, отъ него послать за своими вещами и, не возвращаясь въ домъ, уѣхать.

Такъ онъ и сдѣлалъ.

Соловьевъ жилъ въ самой школѣ, въ задней комнаткѣ съ однимъ окошкомъ. Неустроевъ никого кромѣ сторожа не встрѣтилъ на деревнѣ. Ночь была темная, и сторожъ строго окликнулъ его.

— Я Неустроевъ.

— Кто я?

— а съ барскаго двора.

— А, куда же Богъ несетъ?

— Да къ Петру Федоровичу. Что онъ дома?

— A гдѣ же ему быть. Спитъ, я чай.

Неустроевъ подошелъ къ окну школы и началъ стучать. Долго никто не отзывался. Потомъ вдругъ совсѣмъ бодрый, энергичный, веселый голосъ прокричалъ:

— Кого Богъ даетъ? Говори, не то оболью.

И слышно было, какъ босыя ноги подошли по скрипучимъ доскамъ къ окну.

— А, Миша! Ты чего жъ по ночамъ бродишь? Иди, иди въ дверь, отопру.

Соловьевъ впустилъ Неустроева, засвѣтилъ лампочку и, усѣвшись на промятую лодкой кровать, потирал одну босую ногу о другую, сталъ разспрашивать Неустроева о томъ, зачѣмъ онъ пришелъ и что ему нужно. Въ комнатѣ кромѣ кровати былъ столъ въ красномъ углу, и въ углѣ иконы, много иконъ, лампадка, и у стола два стула. Одинъ уголъ былъ занятъ книгами, другой чемоданомъ съ бѣльемъ. Неустроевъ сѣлъ у стола и разсказалъ Соловьеву, что онъ простился со всѣми и уѣзжаетъ по тому дѣлу, о которомъ Соловьевъ знаетъ. Соловьевъ слушалъ, сгибая голову на сторону и кося глазами.

Соловьевъ былъ немного постарше Неустроева и совсѣмъ другого склада. Онъ былъ повыше ростомъ, немного сутуловатъ, съ длинными руками, которыми онъ, разговаривая, особенно часто и широко размахивалъ. Лицо же Соловьева было ужъ совсѣмъ другое, чѣмъ лицо Неустроева. Прежде всего останавливали на себѣ въ лицѣ Соловьева большіе, почти круглые, лазурно-голубые, добрые глаза подъ нависшимъ, широкимъ лбомъ. Волосъ у него было много, и всѣ они курчавились и на головѣ и на бородѣ, носъ скорѣе широкій и ротъ большой. Улыбка, очень частая, открывала гнилые зубы.

— Ну что жъ, — сказалъ Соловьевъ, когда Неустроевъ разсказалъ все, что хотѣлъ. — Ну что жъ, пошлемъ. Только знаешь что... — началъ Соловьевъ, махая правой рукой, а лѣвой поддерживая сползающее одѣяло.

— Знаю, знаю, знаемъ твои теоріи, да только очень ужъ они медлительны.

— Тише ѣдешь

— И безъ Бога ни до порога? Такъ вѣдь это все мы знаемъ.

— Вотъ и не знаешь. Не знаешь, потому что Бога не знаешь. Не знаешь, что такое Богъ.

И Соловьевъ началъ излагать свое пониманіе Бога, точно какъ будто это было не въ два ночи, когда его разбудили среди перваго сна, и не одинъ на одинъ съ человѣкомъ, съ которымъ онъ уже говорилъ объ этомъ же десятки разъ и про котораго зналъ, что онъ, какъ онъ самъ выражался, непромокаемъ для религіозной жидкости. Неустроевъ слушалъ и улыбался, а Соловьевъ говорилъ и говорилъ. Онъ зналъ, что вызываютъ Неустроева на какое-нибудь террористическое дѣло, и, хотя не отказывался быть посредникомъ между нимъ и его товарищами, считалъ своимъ долгомъ сдѣлать все, что можетъ, для того, чтобы отговорить его.

Неустроевъ слушалъ его, иногда улыбался. И когда Соловьевъ на минуту остановился, сказалъ:

— Все это хорошо тебѣ говорить, когда у тебя ожидаемая награда вотъ отъ нихъ — онъ указалъ на иконы — есть, а нашему брату надо только дѣлать, что можешь, пока живешь, и дѣлать не для себя.

Соловьевъ въ это время вертѣлъ папиросу.

— Ты говоришь, — горячо заговорилъ Соловьевъ, — награда моя тамъ, — онъ указалъ на потолокъ. — Нѣтъ, братъ, награда моя вотъ гдѣ, — онъ кулакомъ ударилъ себя въ грудь. — Тутъ она, и дѣлать, что я дѣлаю, я дѣлаю не для другихъ, — чортъ съ ними, съ другими, — а для Бога и для себя, для того себя, который заодно съ Богомъ.

И онъ закурилъ папиросу и жадно сталъ затягиваться.

— Ну — эта метафизика мнѣ не по силамъ. Такъ я засну.

— Ложись, ложись.

7.

Неустроевъ, какъ рѣшилъ, рано утромъ послалъ сторожа за своими вещами и, получивъ ихъ, нанялъ телѣгу и уѣхалъ на станцію. Соловьевъ же спалъ и не слыхалъ, какъ онъ ушелъ.

Проснувшись же, онъ, какъ и всегда, всталъ передъ иконами и прочелъ всѣ съ дѣтства произносимыя молитвы: Отче нашъ, Вѣрую, помянулъ родителей (они ужъ умерли), Богородицу и послѣднюю Царю Небесный, которую онъ особенно любилъ: «Приди и вселися въ ны, и очисти ны отъ всякія скверны, и спаси, блаже, души наши». Онъ произнесъ нынче съ особеннымъ чувствомъ, вспоминая свой разговоръ съ Неустроевымъ.

На душѣ ему было очень хорошо. Спать уже не хотѣлось. Было воскресенье, школы не было, и онъ рѣшилъ самъ снести письма на почту. Почтовая контора была за двѣ версты. Онъ умылся, посоображалъ, на сколько времени еще станетъ ему обмылокъ, начатый на праздникахъ. «Если дотянетъ до Пасхи, то все хорошо будетъ», думалъ онъ, не опредѣляя того, что будетъ хорошо. Потомъ надѣлъ сапоги большіе, потомъ пиджачокъ, очень требующій починки, такъ какъ правая рука попадала всегда въ дыру вмѣсто рукава. «Надо будетъ вдову Афанасьевну попросить», подумалъ онъ и тотчасъ же вспомнилъ о Натальѣ, дочери Афанасьевны, и за тѣ мысли, которыя пришли ему о Натальѣ, самъ на себя укоризненно помоталъ головой. Чудесный бѣлый снѣгъ, прикрывшій все, и свѣжій, холодный воздухъ еще болѣе радостно возбудилъ его. На станціи онъ отдалъ свое одно письмо и получилъ письмо, очень нерадостное для него. Письмо было отъ его брата меньшаго, несчастнаго 26-лѣтняго малаго, не кончившаго семинаріи (Соловьевъ былъ сынъ дьякона), поступившаго въ лавку къ купцу, уличеннаго тамъ въ кражѣ, поступившаго потомъ въ писцы къ становому и тамъ сдѣлавшаго что-то нечестное. Братъ описывалъ свое бѣдственное положеніе, что онъ по два дня не ѣстъ, и просилъ денегъ. У Петра Федоровича денегъ было мало; онъ получалъ сорокъ рублей въ мѣсяцъ и много раздавалъ и тратилъ на книги, такъ что теперь у него было всего семь рублей шестьдесятъ копѣекъ. Онъ пересчиталъ ихъ тутъ же, а надо было Афанасьевнѣ за харчи отдать. Нечего дѣлать, рѣшилъ трешницу послать, а съ Афанасьевной какъ-нибудь справлюсь. Но грустно было то, что Вася (такъ звали брата) пропадаетъ, и помочь нельзя. Не послать деньжонокъ нельзя, а послать — онъ повадится. Надо отказать не столько для себя, сколько для него, и отказать нельзя.

Такъ съ этимъ неразрѣшеннымъ вопросомъ онъ пошелъ домой, разсуждая иногда вслухъ самъ съ собою. Ужъ и бѣлый снѣгъ не такъ радовалъ его. По пути нагналъ его мужичокъ изъ Никольскаго, той деревни, въ которой училъ Соловьевъ, на санкахъ, и, поздоровавшись, предложилъ подвезти. Петръ Федоровичъ сѣлъ, и они разговорились. Мужичокъ не безъ умысла предложилъ подвезти учителя. Мужикъ ѣздилъ къ Земскому по судебному дѣлу. Его сестру, вдову, старую женщину, въ сосѣднемъ селѣ, Земскій приговорилъ на три мѣсяца въ тюрьму зa то, что она просила господъ отсрочить оброкъ, а они не отсрочили, и Старшина пріѣхалъ къ вдовѣ, потребовалъ оброкъ. Сестра сказала:

— И рада бы отдать, да нечѣмъ, повремените, молъ, справлюсь отдамъ.

Старшина слушать не сталъ, давай сейчасъ.

— Да говорю, что нѣту.

— Нѣту, корову веди.

— Корову не поведу, у меня ребята, намъ безъ коровы нельзя.

— А я приказываю веди.

— Не поведу, говоритъ, сама. Если, говоритъ, ваша власть, ведите, а я не поведу.

— Такъ вотъ [за] эти самыя слова Земскій призвалъ, приговорилъ на высидку, а ей какъ дѣтей оставить? Такъ вотъ ѣздилъ просить за сестру. — Нельзя, говоритъ. Состоялся, значитъ, и крышка. — Нельзя ли, Петръ Федоровичъ, батюшка, похлопочите какъ.

Соловьевъ выслушалъ, еще ему грустнѣй стало.

— Надо, — говоритъ, — попытаться на Съѣздъ подать. Я напишу.

— Батюшка, отецъ родной.

Слѣзъ въ деревнѣ Соловьевъ съ саней, пошелъ домой къ себѣ. Сторожъ ему самоваръ поставилъ, только сѣлъ чай пить съ Федотомъ и закурилъ, какъ пришла баба отъ сосѣдей. Вся въ крови, избилъ ее мужъ за то, что холстовъ ему пропить не дала.

— Усовѣсти ты его, ради Христа, онъ, можетъ, тебя послушаетъ. Мнѣ и домой не велѣлъ приходить.

Пошелъ Петръ Федоровичъ. Баба за нимъ, а мужикъ въ дверяхъ стоить. — Началъ Петръ Федоровичъ говорить:

— Нехорошо ты, Парменъ, дѣлаешь, развѣ это можно?

Не далъ Парменъ ему и слова договорить.

— Ты свое дѣло помни, ребятъ учи, а какъ знаю, такъ и учу, кого мнѣ надо.

— Побойся ты Бога.

— Бога-то я боюсь, тебя не боюсь. Ступай себѣ своей дорогой, а то поди, какъ намесь, набузуйся пьянъ, тогда и учи самого себя, а не людей. Такъ-то. Буде толковать. Иди домой, что ль, — крикнулъ мужикъ на жену. И оба вошли въ избу и захлопнули дверь.

Петръ Федоровичъ постоялъ, покачалъ головой и пошелъ не домой, а къ Аринѣ, торговавшей виномъ, взялъ полбутылки и началъ пить и курить, и когда напился и накурился, ужъ совсѣмъ пьяный пошелъ къ Афанасьевнѣ.

Афанасьевна покачала головой, увидавъ его.

— Что жъ ты сомнѣваешься, что я пьянъ, не сомнѣвайся, пьянъ, а пьянъ потому, что слабъ, а слабъ потому, что нѣтъ во мнѣ Бога. Нѣту. — А Наталья гдѣ?

— Наташа на улицу пошла.

— Ахъ, Афанасьевна, хороша твоя дѣвушка, я люблю ее, только бы поняла она жизнь настоящую, я бы посваталъ. Отдашь?

— Ну будетъ болтать пустое. Ложись лучше, поспишь до обѣда.

— Можно, — и Петръ Федоровичъ залѣзъ на полати и довольно долго что-то внушалъ Афанасьевнѣ о праведной жизни, но когда Афанасьевна вышла изъ избы, онъ заснулъ и проспалъ до обѣда.

8.

Петръ Федоровичъ Соловьевъ былъ сынъ дьякона Костромской губерніи большого села Ильинскаго. Отецъ отдалъ его въ духовное училище. Изъ училища онъ первымъ ученикомъ поступилъ въ семинарію. И въ семинаріи все время шелъ и кончилъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ. Какъ всѣмъ кончающимъ курсъ въ семинаріи, предстоитъ выборъ: монашество, съ возможностью высшихъ церковныхъ должностей, или священство, связанное съ обязательной женитьбой. Соловьевъ, выйдя изъ семинаріи, выбралъ первое. Въ выборѣ этомъ руководило имъ никакъ не честолюбіе, а, напротивъ, желаніе жить для души, для Бога. Но еще до постриженія мысли его вдругъ измѣнились: измѣнились преимущественно потому, что не только товарищи его, но и начальство прямо высказывали ему увѣреннось въ томъ, что онъ достигнетъ высшихъ іерархическихъ степеней. Болѣе всего въ этомъ отношеніи подѣйствовало на него увѣщаніе Архіерея, узнавшаго о томъ богословскомъ спорѣ, который велъ Соловьевъ съ преподавателемъ о значеніи вселенской церкви, спорѣ, въ которомъ Владыка признавалъ правымъ Соловьева. Архіерей, призвавъ къ себѣ Соловьева, сказалъ ему слѣдующее:

— Знаю и слышалъ про тебя все похвальное, и, хотя въ прѣніи твоемъ съ отцомъ Макаріемъ истина на твоей сторонѣ, ты не долженъ былъ предаваться своей горячности и долженъ былъ сдерживать себя, дабы не оскорбить старшего. Помни всегда, что въ томъ положеніи церковнаго первенства, къ которому ты стремишься и котораго, по всѣмъ вѣроятіямъ, достигнешь, нужна осторожность и мудрая сдержанность. Иди теперь.

И выслушавъ эти слова, Соловьевъ вдругъ понялъ, что въ душѣ его рядомъ съ желаніемъ служить Богу и жить для души жило другое, гнусное чувство: желаніе чести и славы людской. И понявъ это, онъ вдругъ сталъ самъ себѣ такъ противенъ, что рѣшилъ оставить путь монашескій. Но, оставляя путь монашеский, неизбѣжное условіе вступленія на путь священства была женитьба. Отецъ, еще жившій тогда, приготовилъ ему уже невѣсту и приходъ. Но мысль женитьбы только для того, чтобы стать священникомъ, была такъ непріятна Петру Федоровичу, такъ казалась ему противна нравственности, что онъ не могъ рѣшиться на этотъ шагъ и отказался, къ великому огорченію родителей, и отъ священническаго мѣста.

Оставалось одно народное учительство. И Соловьевъ поступилъ на мѣсто народнаго учителя въ село Никольское-Порхуново. Мѣсто, доставленное ему полюбившимъ его учителемъ — Соловьевъ имѣлъ всегда счастье быть любимымъ очень многими — было очень выгодно, такъ какъ, кромѣ жалованья по школѣ, онъ получалъ хорошо оплачиваемые уроки дѣтямъ въ домѣ уѣзднаго предводителя Порхунова. Соловьевъ и поступилъ въ домъ Порхуновыхъ и жилъ тамъ, уча дѣтей, но очень скоро онъ не понравился Александрѣ Николаевнѣ и за то, что онъ былъ грязенъ, ѣлъ съ ножа и, главное, раза два напивался пьянъ съ крестьянами. Александра Николаевна какъ-то сказала ему, что, живя въ порядочномъ домѣ, нельзя позволять себѣ... Она не успѣла докончить, какъ онъ перебилъ ее.

— Очень благодарю васъ, Александра Николаевна, за вашу ко мнѣ снисходительность, что вы такъ долго терпѣли меня. Простите. Я не буду больше срамить... нѣтъ, нѣтъ, просто утруждать васъ.

И проживъ еще нѣсколько недѣль до тѣхъ поръ, пока не пріѣхалъ новый учитель, Неустроевъ, онъ переѣхалъ въ школу къ великому сожалѣнію дѣтей, особенно двухъ маленькихъ: восьмилѣтней Тани и десятилѣтняго тезки Пети.

Съ тѣхъ поръ уже болѣе года онъ жилъ въ деревнѣ и не заходилъ къ Порхуновымъ, a отвѣчалъ дружбой на выказываемую ему дружбу Неустроевымъ.

Неустроевъ никакъ не могъ понять и куда-нибудь причислить Соловьева. Онъ былъ ужъ никакъ не консерваторъ, не монархистъ, напротивъ, но не былъ и революціонеръ, а между тѣмъ по убѣжденіямъ былъ народникъ и ни въ чемъ не расходился съ соціалистами. И вмѣстѣ съ тѣмъ былъ какъ-то странно православный, соблюдалъ посты, праздники, ходилъ въ церковь, причащался и любилъ Евангеліе и часто поминалъ его и зналъ наизусть. Въ деревнѣ тоже мало уважали его за его чудачество, а главное за то, что онъ зашибалъ. Харчился онъ у Афанасьевны, и между нимъ и здоровой, круглолицей, веселой Наташкой установились какія-то странныя отношенія: онъ любилъ быть съ ней, говорить не столько съ ней, — потому что она мало говорила, больше смѣялась, — любилъ говорить ей о доброй жизни, разсказывать ей о святыхъ, а главное о Христѣ, училъ ее грамотѣ. Грамота плохо давалась ей; но [она] старалась, желая угодить ему, старалась также и слушать то, что онъ разсказывалъ ей, дѣлая видъ, что это занимаетъ ее, и что она понимаетъ то, что онъ разсказываетъ.

То, что онъ сказалъ въ это воскресенье о томъ, что онъ посватался [бы] за ней, онъ сказалъ съ пьяна то, что у него было на умѣ. «Здоровая, простая женщина, будетъ добрая хозяйка, мать. Можетъ, когда-нибудь заведусь землицей, домомъ. А главное дѣло, одинъ не проживешь безъ грѣха. А ужъ этого грѣха нѣтъ хуже», думалъ онъ.

Такъ онъ думалъ и въ это воскресенье, обѣдая у Афанасьевны вмѣстѣ съ Натальей и ласково разговаривая съ ней.

9.

Иванъ Федоровичъ Порхуновъ вернулся на другой день позднимъ утромъ. Александра Николаевна заснула только передъ утромъ, и дочь Александра, которую звали Линой, и англичанка-гувернантка съ тремя малышами — два у няни — встрѣтили его въ передней.

Перецѣловавъ дѣтей и, кромѣ поцѣлуя, ласково коснувшись курчавившагося затылка Лины, очень хорошенькой, съ открытымъ, веселымъ, здоровымъ лицомъ 16-ти-лѣтней дѣвочки, онъ улыбнулся ей.

— Ну что мама? — сказалъ онъ.

— Она, кажется, очень поздно легла. А то была здорова.

— А что Неустроевъ? Не остался?

— Нѣтъ, нынче Петръ Васильевичъ — это былъ старый слуга дома — сказалъ, что совсѣмъ уѣхалъ и вещи взялъ.

— Жалко. Хорошій былъ и учитель и человѣкъ хорошій, даромъ что революціонеръ. Я все надѣялся. — Ну и ты молодецъ, все такой же забіяка, — сказалъ онъ сынишкѣ Петѣ и прошелъ къ себѣ.

Возвращеніе домой, въ свою семью, къ привычной не только вещественной, но и духовной обстановкѣ, всегда было не то что радостно, а было что-то въ родѣ того, что снялъ узкій мундиръ, надѣлъ халатъ и туфли, пересталъ приглядываться, выбирать, а пустилъ поводья и спокойно правя подвигаешь и куда надо. Сильныя, какъ на подборъ, дѣти, хорошія, спокойныя отношенія съ крестьянами, прислугой, привычные часы принятія пищи, отдыхъ, диванъ, письменный столъ, всегда интересное чтеніе и, главное, та же добрая, съ своими недостатками, восторженностью, легкомысленностью, несмотря на годы, но хорошая, съ золотымъ сердцемъ, любимая и любящая жена, другъ, больше чѣмъ другъ, а именно alter ego[1], которое разнообразило его одно свое однообразное ego[2].

Онъ самъ задремалъ у себя въ кабинетѣ, разбудила его жена.

— Ахъ, прости, я не думала, что ты спишь.

— Что за бѣда, спасибо, что пришла. Дѣтей я видѣлъ. Ты какъ?

— Да я — я хорошо.

Они поцѣловались. Онъ замѣтилъ, что она была какъ бы взволнована чѣмъ-то. Но это часто съ ней бывало, и потому онъ, какъ и всегда дѣлалъ, когда замѣчалъ, что она взволнована, дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ этого, и разсказалъ ей про свою поѣздку.

— Ну а что нашъ Неустроевъ уѣхалъ?

— Думаю, что уѣхалъ. — Онъ...

— Такъ ты не удержала его?

— Что жъ я могла, — сказала она.

«Боже мой, какъ я отвратительна», думала она про себя.

«И какъ я гадокъ, — думалъ про себя Иванъ Федоровичъ, — что позволялъ себѣ думать про нее, что она могла увлечься имъ. Да, очень мы гадкіе люди, не жившіе чисто въ своей молодости».

— Ну, что жъ дѣлать. Я напишу Мишѣ. Онъ найдетъ намъ студента.

— Да, надо будетъ. Звонокъ къ завтраку. Я пойду. Ты придешь?

— Только просмотрю письма и приду. Ты не можешь себѣ представить, какъ хорошо вернуться домой, къ тебѣ, къ дѣтямъ, къ дивану своему.

«Неужели я буду имѣть силы продолжать жить въ этой лжи, въ этой... гадости. Сказать нельзя. За что погубить его спокойствіе, а молчать тоже нельзя», думала она, выходя. Но тутъ же вспомнила его. Его восторженно-влюбленное лицо и почувствовала, что счастье его любви такъ велико, что можно страдать за него. Только бы онъ не погубилъ себя, остался бы живъ. Это навѣрное какое-нибудь отчаянное дѣло, и онъ возьмется за него. И тюрьма, смерть. Охъ — не могу думать.

Стыдъ, раскаяніе ея были такъ велики, что она не могла бы перенести ихъ, если бы не вѣрила въ непреодолимость своей любви, и она невольно преувеличивала свою любовь. Это одно избавляло ее отъ муки стыда и раскаянія.

Она не то что воображала его человѣкомъ такимъ, подобныхъ которому она никогда не встрѣчала въ своей жизни, даже такимъ, лучше котораго не могло быть человѣка, но она дѣйствительно видѣла въ немъ всѣ высшія совершенства. A видѣла она ихъ оттого, что она любила его. Все не только нехорошее, что было въ немъ, исчезало для нея, а весь онъ былъ для нея составленъ изъ тѣхъ добрыхъ чертъ, которыя были въ немъ. И умъ, и тонкость пониманія, художественное чутье, и доброта, и правдивость, и, главное, самоотверженіе, то самое самоотверженіе, которое и погубитъ его.

Она вышла къ завтраку, и обычныя заботы поглотили ее и отвлекли — на время только отвлекли — и отъ ужаса раскаянія, и отъ любви къ нему, и страха за него.

Но тѣмъ-то и страшна жизнь, что тѣлесныя пораненія, всякія болѣзни не забываются и заставляютъ страдать и бороться; пораненія же нравственныя, духовныя сглаживаются для людей, не живущих духовной жизнью, сглаживаются просто обычнымъ теченіемъ жизни, мелкими интересами обихода, засыпаются мелкимъ соромъ обыденной жизни. Такъ это было для Александры Николаевны.

Прошло три мѣсяца. Жизнь шла обычнымъ обиходомъ. Одно время усложнилась коклюшемъ дѣтей. Съ мужемъ были прежнія, обычныя, добрыя отношенія, съ дѣтьми тоже, учитель новый, рекомендованный предсѣдателемъ управы, былъ смирный человѣкъ; пріѣзжала семья брата мужа, приходилось ѣздить въ городъ нѣсколько разъ и въ столицу, гдѣ видѣлась съ старыми друзьями. Про «него» ничего не было извѣстно. Она слѣдила внимательно за тѣмъ, что дѣлалось въ революціонномъ мірѣ. Шли экспропріаціи, террористическія дѣла. Но про «него» не было слышно. Главное же, невидное, но самое ужасное для нея событіе было то, что она теперь безъ сомнѣнія узнала то, что она готовится быть матерью его ребенка.

10.

Въ бѣдномъ кварталѣ большого университетскаго города, въ домѣ вдовы Перепелкиной, уже второй годъ жилъ Матвѣй Семенычъ Николаевъ, по мірскому званію своему земскій статистикъ, по революціонному же положенію своему членъ исполнительнаго комитета народовольцевъ и глава кружка распространенія соціалистическихъ идей между рабочими. Ему было тридцать два года. И онъ уже восемь лѣтъ, съ четвертаго курса университета, изъ котораго онъ вышелъ не окончивъ, весь отдался дѣлу революціи и занималъ среди революціонеровъ видное положеніе.

ВАРИАНТЫ РАССКАЗА
«НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ» [I]

* № 1.

Въ серединѣ занятій съ Секретаремъ вошелъ <......и принесъ карточку.

— Пріѣхалъ Господинъ и желаетъ видѣть ваше Превосходительство.

Ив. Фед. съ досадой взялъ карточку.

— Кто такой?

— Не могу знать.

Ив. Фед. взглянулъ на карточку, прочелъ и вдругъ всегда доброе хорошее лицо его разсіяло <особенной радостью>. Онъ вскочилъ несмотря на свою начинающуюся 50 лѣтнюю толщину и пошелъ своимъ крѣпкимъ рѣшительнымъ шагомъ[3] къ двери.

На карточкѣ было напечатано: Викторъ Адуевскій.

Ив. Фед. еще разъ посмотрѣлъ на карточку и мотнулъ головой.

— Вотъ какъ! сказалъ онъ себѣ, ужъ не князь Адуевскій, а просто В... А...>

* № 2.

И въ ней онъ увидалъ еще больше неправды и нелѣпости. И онъ прямо и выражалъ это несогласіе съ принятыми въ деревенской жизни и въ его семьѣ обычаями и не исполнялъ ихъ: не ходилъ въ церковь, не говѣлъ, не соблюдалъ постовъ, не крестился садясь за столъ и выходя, не молился утромъ и вечеромъ. Отецъ ругалъ его и даже въ пьяномъ видѣ побилъ его. Егоръ сдержался, но ему стало трудно жить и онъ отправился въ Москву.

* № 3.

— Мих. Вас., милый М. В., выговорила она въ первый разъ cлово: милый, но и говорить не нужно было этого слова, глаза, взглядъ ея восторженно любовный, ея подавшееся впередъ все тѣло говорили гораздо больше, чѣмъ это слово.

* № 4.

Началось съ призывомъ запасныхъ. Были такіе которые очевидно любовались сами на себя какъ на <солдатъ> знающихъ всѣ условія и пріемы военной службы и вытягивали руки по швамъ въ своихъ поддевкахъ и выкрикивали: слушаю ваше Превосходительство, ради стараться ваше благородіе и т. п. Были и <явно> не скрывающіе своего огорченія, просившіе отпуска или отсрочки безъ <всякихъ> достаточныхъ основаній.

* № 5.

Хотя Порхуновъ и сдѣлалъ видъ, что этотъ случай не нарушилъ его спокойствіе, онъ во все время своего пребыванія въ присутствіи и занятія дѣлами безпрестанно вспоминалъ лицо этого человѣка Кузьмина Егора и его дрожащіе мускулы лба и щеки.

* № 6.

Егоръ Кузьминъ на 21 году былъ взятъ въ солдаты, отслужилъ свои три года въ артиллеріи и вернулся домой къ отцу крестьянину средняго достатка. Какъ только онъ вернулся [женился] на дѣвушкѣ сосѣдней деревушки.

* № 7.

И вотъ возвратясь въ деревню къ той средѣ, гдѣ все было основано на вѣрованіяхъ и преданіяхъ, его тяготила эта среда.

Еще и въ батареѣ онъ встрѣтился съ револ[юціонерами] социалистами. Таковъ былъ батарейный писарь московскій мѣщанинъ. Но во время службы соц[іалъ] демокр[атія] не увлекла его. Увлекся онъ революціонными идеями въ деревнѣ, гдѣ сошелся съ пріѣзжавшими на праздникъ изъ Москвы ребятами.

* № 8.

Главное же подѣйствовали на него эти книги тѣмъ, что они говорили про то самое, что онъ теперь не только видѣлъ и понималъ, но боками своими чувствовалъ. И земельный и капиталистическій вопросъ не только теоретически, но прямо жизненно мучали его и не находили другого рѣшенія какъ революціонное.

* № 9.

— Мих. Вас. не ѣздите, я прошу васъ, сказала она. Милый Мих. В. не ѣздите туда <въ этотъ ужасный городъ>. Я не для себя, я для васъ говорю это. Вѣдь я знаю, знаю, что вы <съ этой ужасной революціей,> съ своей готовностью отдать свою жизнь для другихъ погубите себя, не Ѣздите.

— Да развѣ отдать свою жизнь за другихъ значить погу...

— Знаю, знаю, но мнѣ страшно, мнѣ больно думать о васъ, что вы погибнете. И какъ!

Такъ говорила 45-лѣтняя жена Предводителя, мать 7-хъ дѣтей, изъ которыхъ старшей дѣвочкѣ было 16 лѣтъ, говорила это 25-лѣтнему бывшему студенту, <незаконному> сыну мѣщанки <торговки уѣзднаго города> и неизвѣстнаго отца. Мих. Вас. Чежовъ въ домѣ Предводителя [былъ] учителемъ дѣтей.

* № 10.

Она аристократка, только терпѣвшая его, также какъ и дуракъ ея мужъ — такъ онъ думалъ — уже не снисходить, а любитъ, любитъ его, покорена имъ, какъ бываютъ покорены всѣ, кого онъ хочетъ покорить.

* № 11.

Онъ еще больше приблизился къ ней. Она встала. Они были одни. Былъ вечеръ. Влад. Ив. мужъ былъ въ городѣ, дѣти спали, прислуга была отпущена.

* № 12.

<Этотъ первый опытъ такъ оттолкнулъ Неустроева отъ революціонной дѣятельности и такъ ему захотѣлось>

* № 13.

о побѣдѣ надъ этимъ гордымъ, сильнымъ, совсѣмъ особеннымъ отъ всѣхъ людей, какихъ она знала, человѣкомъ.

2.

Онъ тоже не спалъ и съ смѣшаннымп чувствами гордости, удовлетвореннаго самолюбія, благодарности къ ней и вмѣстѣ съ тѣмъ упорства въ исполненіи рѣшеннаго и того, что онъ считалъ единственнымъ и святымъ дѣломъ своей жизни вышелъ изъ дома и шелъ на деревню къ своему пріятелю сельскому учителю Петру Федоровичу Соловьеву съ тѣмъ чтобы черезъ него сообщить своимъ сотоварищамъ соціалистамъ революціонерамъ, требовавшимъ его пріѣзда въ столицу, что онъ согласенъ ѣхать и только заѣдетъ въ Рязань къ своей старухѣ матери и къ 12 марта будетъ въ Москвѣ. Товарищи его с[оціалисты] р[еволюціонеры] переписывались съ нимъ черезъ Соловьева, боясь прямыхъ сношеній съ лицомъ, живущимъ въ домѣ предводителя, Соловьевъ же былъ, какъ выражались о немъ, душа человѣкъ, который все сдѣлаетъ и навѣрное никого не выдастъ. Дѣло же, для котораго вызывался Неустроевъ, состояло въ устранении одного изъ главныхъ враговъ народа Генерала NN.

* № 14.

Такъ какже, напишешь имъ, вотъ адресъ.

— Извѣстно напишу. А всетаки скажу, что напрасно.

3.

Окончивъ свое дѣло съ Соловьевымъ, Неустроевъ пошелъ домой на барскій дворъ. Уже начинало свѣтать <когда онъ легъ въ постель> и валилъ крупный снѣгъ. Все было покрыто бѣлой пеленой. Онъ легъ въ постель въ 5-мъ часу и тотчасъ заснулъ. Соловьевъ между тѣмъ cвернулъ и закурилъ папироску, написалъ письмо, записалъ въ свой дневникъ пришедшія ему въ разговорѣ съ Неустроевымъ мысли и какъ всегда <съ самаго дѣтства>

* № 15.

Много было для него интереснаго въ эту поѣздку въ городъ и даже много пріятнаго и значительнаго. А именно его свиданіе съ старымъ товарищемъ по лейбъ-гусарскому полку княземъ Одуевскимъ и дѣло крестьянина, отказавшагося отъ военной службы. Но какъ ни интересно и пріятно могло быть что либо внѣ дома

* № 16.

Уже не жена — (онъ уже болѣе года какъ вмѣстѣ рѣшилъ съ ней перестать быть ея мужемъ), а другъ

* № 17.

про свиданье съ Адуевскимъ, который нарочно пріѣзжалъ, чтобы повидаться съ нимъ.

— Что же, онъ къ намъ не заѣдетъ?

— Нѣтъ. Да ты и не узнаешь его. Это совсѣмъ другой человѣкъ. Ничего похожаго не осталось на прежняго Митю Адуевскаго. Весь въ религіозномъ мірѣ, евангеліе, христіанство... et tout le tremblement[4], но очень, очень милъ и какъ всегда во всемъ искрененъ, весь въ томъ, чѣмъ живетъ.

* № 18.

Для людей нравственно, религіозно чуткихъ не только сглаживаются и раскаяніемъ, и духовнымъ просвѣтлѣніемъ, но движатъ впередъ [къ] нравственному совершенствованію

Н[ѢТЪ] В[Ъ] М[ІРѢ] В[ИHОВАТЬІХЪ] (II).

Загорѣлось ночью отъ грозы, и спалило половину деревни. Изъ первыхъ двухъ дворовъ ничего почти не успѣли вытащить. Сгорѣла и лошадь. Обгорѣлъ мужикъ. Бабы голосили, мужики работали. Евдокимъ Михашинъ, молодой малый — нын[че] осенью на призывъ — вмѣстѣ съ отцемъ вытаскивалъ съ двора обгорѣлыя снасти.[5]

— Чего бѣльма-то выпучилъ, берись за переводину-то. Аль оглохъ? — крикнулъ на него отецъ. — Евдокимъ встряхнулся, точно разбудили его и[6] подался къ отцу. — Смотрѣлъ Евд[окимъ], въ то время, какъ отецъ окликнулъ его, на подъѣхавшую къ пожарищу коляску на парѣ рысистыхъ сѣры[хъ]. Въ коляскѣ сидѣла барыня съ дѣвочкой. На козлахъ гладкій съ расчесанной бородой бравый кучеръ въ синей рубахѣ и плисовой безрукавкѣ.

— Чего не видалъ? Полюбоваться пріѣхали. Ну берись что ль?

Евдокимъ взялся, но онъ плохо слуша[лъ] и понималъ отца, онъ весь б[ылъ] полонъ своим[и] мыслями.[7] Онъ думалъ не о пожа[рѣ], не объ отцѣ, матери, а объ совсѣмъ другомъ. Въ деревнѣ было важное событіе — пожаръ, но у него въ душѣ вчера только произошло такое важное событіе, что онъ не могъ даже и припи[с]ывать какую нибудь важность общей бѣдѣ всей слободы — 9 дворовъ пожару,[8] такъ важно б[ыло] то, ч[то] случилось въ его душѣ.[9] А именно вчера послѣ прочтенія книжки, к[отор]ую ему далъ дьяконовъ сынъ, въ первый разъ понялъ, что не ему надо подчиняться той жизни,[10] среди к[отор]ой онъ жилъ,[11] а[12] надо сдѣлать жизнь такую, какую требуетъ его разумъ, что эти бабы съ иконами, к[отор]ыя должны потушить пожаръ, съ царицей небесной, съ этой барыней на рысакахъ рядомъ съ вдовой Ульяной съ голодными раздѣтыми ребятами, съ урядникомъ, требующимъ подати, съ гладкимъ попомъ, собирающимъ волну,[13] съ Царемъ, сидящимъ тамъ, гдѣ то и думушки не думающимъ объ измученномъ народѣ,[14] съ этими тысячами десятинъ богачей, съ ихъ завода[ми] и фабриками, на к[оторыхъ] живутъ рабами голодные рабочіе, ч[то] всего этого не должно быть, что все это только отъ того, что какъ онъ прежде и какъ отецъ его, и дѣти, и самые уважаемые, умные мужики, запутаны, обмануты, не понимаютъ и не видятъ правды. Вчера это сдѣлалось съ нимъ, вчера онъ въ первой понялъ, что онъ былъ окруженъ, какъ и всѣ деревенскіе, стѣной, даже сводомъ обмана, невѣжества, суевѣрія, и вчера часті этого свода развалилась въ его душѣ, и онъ увидалъ весь просторный свѣтъ Божій. И ему страшно, съ одной стороны, стало думать о томъ, какъ онъ могъ жить въ этомъ мракѣ, и какъ его отецъ и всѣ деревенскіе могутъ жить такъ. Отвалился одинъ камень изъ свода, и онъ увидалъ весь вольный свѣтъ и почувствовалъ, что камни[15] свода плохо держатъ и что теперь кто вывали[тъ] одинъ изъ нихъ, стоитъ только поналечь хорошенько, и все развалится. И вотъ теперь онъ былъ полонъ этими мыслями и не слышалъ отца и не думалъ о дѣлѣ, а только о томъ, ч[то] происходило въ его душѣ.

Сдѣлалось это вчера, но готовилось это долго, давно уже.

————

**НѢТЪ ВЪ МІРѢ ВИНОВАТЫХЪ. [III]

1.

Какая странная, удивительная моя судьба. Едва ли есть какой бы то ни было забитый, страдающій отъ насилія и роскоши богачей бѣднякъ, который бы въ сотой долѣ чувствовалъ, какъ я чувствую теперь, всю ту несправедливость, жестокость, весь ужасъ того насилія, издѣвательства богатыхъ надъ бѣдными и всей подавленности, униженности — бѣдственности положенія всего огромнаго большинства людей настоящаго, трудящагося и дѣлающаго жизнь рабочаго народа. Чувствовалъ я это давно, и чувство это съ годами росло и росло и дошло въ послѣднее время до высшей степени. Мучительно чувствую теперь все это и, несмотря на то, живу въ этой развращенной, преступной средѣ богатыхъ и не могу, не умѣю, не имѣю силъ уйти изъ нея, не могу, не умѣю измѣнить свою жизнь такъ, чтобы каждое удовлетвореніе потребности тѣла, ѣда, сонъ, одежда, передвиженіе — не сопровождалъ сознаніемъ грѣха и стыда за свое положеніе.

Было время, когда я пытался измѣнить это мое, несогласное съ требованіями души, положеніе, но сложныя условія прошедшаго, семья и ея требованія не выпускали меня изъ своихъ тисковъ, или, скорѣе, я не умѣлъ и не имѣлъ силъ отъ нихъ освободиться. Теперь же, на девятомъ десяткѣ, ослабѣвшій тѣлесными силами, я уже и не пытаюсь освободиться и, странное дѣло, по мѣрѣ ослабленія тѣлесныхъ силъ, все сильнѣе и сильнее сознавая всю преступность своего положенія, я все болѣе и болѣе страдаю отъ этого положенія.

И вотъ мнѣ приходитъ мысль, что положеніе это мое не даромъ, что положеніе это требуетъ отъ меня того, чтобы я высказалъ правдиво то, что я испытываю, и этимъ высказываніемъ противодѣйствовалъ бы, можетъ-быть, тому, что такъ сильно мучаетъ меня, открылъ бы, можетъ-быть, глаза тѣмъ, или хотя бы нѣкоторымъ изъ тѣхъ, которые не видятъ еще того, что я такъ ясно вижу, и облегчилъ бы, можетъ-быть, хотя отчасти положеніе того огромнаго большинства рабочаго народа, которое страдаетъ и тѣлесно и духовно отъ того положенія, въ которомъ его держатъ обманывающіе ихъ и сами обманутые люди. И въ самомъ дѣлѣ, то положеніе, въ которомъ я нахожусь, для того чтобы обличить всю ложь и преступность установившихся между людьми отношеній, едва ли не самое лучшее и выгодное, для того чтобы сказать объ этомъ положеніи всю настоящую правду, не затемненную ни желаніемъ оправдать себя, ни завистью бѣдныхъ и угнетенныхъ противъ богатыхъ и угнетателей. Я нахожусь именно въ этомъ положеніи: я не только не желаю оправдываться, но мнѣ нужно усиліе, чтобы не преувеличить обличеніе преступности властвующихъ классовъ, среди которыхъ я живу, общенія съ которыми стыжусь, положеніе которыхъ ненавижу всѣми силами души и отъ участія въ жизни которыхъ не могу освободиться. Точно такъ же я не могу впасть въ обычную ошибку людей угнетеннаго и порабощеннаго народа и демократовъ, его защитниковъ, которые не видятъ недостатковъ и ошибокъ этого народа, а также не хотятъ видѣть тѣ смягчающія вину обстоятельства, сложныя условія прошедшаго, которыя дѣлаютъ почти невмѣняемымъ большинство людей властвующихъ классовъ. Безъ желанія оправдания себя и страха передъ освобожденнымъ народомъ, а также безъ зависти и озлобленія народа къ своимъ угнетателямъ, я нахожусь въ самыхъ выгодныхъ условіяхъ для того, чтобы видѣть истину и умѣть сказать ее. Можетъ-быть, для этого самаго я и былъ поставленъ судьбой въ это странное положеніе. Постараюсь, какъ умѣю, использовать его. Хоть это хотя отчасти облегчитъ мое положеніе.

2.

Въ богатомъ деревенскомъ домѣ владѣльца болѣе тысячи десятинъ земли гостилъ двоюродный братъ его жены Александръ Ивановичъ Волгинъ, уважаемый въ своемъ мірѣ холостякъ, служащій въ московскомъ банкѣ съ жалованьемъ въ восемь тысячъ. Съ вечера, уставъ отъ игры съ домашними по тысячной [въ] винтъ, Александръ Ивановичъ, войдя въ спальню, выложилъ на покрытый салфеточкой столикъ золотые часы, серебряный портсигаръ, портфель, большой замшевый кошелекъ, щеточку и гребенку, потомъ снялъ пиджакъ, жилетъ, крахмальную рубашку, двое панталонъ, шелковые носки, англійской работы ботинки и, надѣвъ ночную рубашку и халатъ, вынесъ все это за дверь, а самъ легъ на чистую, нынче перестеленную пружинную кровать, съ двумя матрасами, тремя подушками и подшитымъ простыней одѣяломъ. Часы показывали двѣнадцать. Александръ Ивановичъ закурилъ папиросу, полежалъ навзничь минутъ пять, перебирая впечатлѣнія дня, потомъ задулъ свѣчу и повернулся на бокъ и, хотя и долго ворочался, все-таки заснулъ около часа. Проснувшись утромъ въ восемь, онъ надѣлъ туфли, халатъ, позвонилъ. Старый, уже тридцать лѣтъ служащій въ домѣ, отецъ семейства, дѣдъ шести внуковъ, лакей Степанъ поспѣшно, на согнутыхъ ногахъ, вошелъ къ нему съ вычищенными до блеска вчера снятыми ботинками и всей выбитой и вычищенной парой и сложенной крахмальной рубашкой.

Гость поблагодарилъ, спросилъ, какова погода — сторы были задернуты, чтобы солнце не мѣшало спать хотя бы до одиннадцати, какъ спали нѣкоторые изъ хозяевъ. Александръ Ивановичъ взглянулъ на часы: «Еще не поздно», и началъ чиститься, умываться, одѣваться. Вода была приготовлена, приготовлены, т.е. вымыты и вычищены вчера запачканныя умывальныя и чесальныя принадлежности: мыло, щеточки, для зубовъ, для ногтей, для волосъ, для бороды, ножички и пилки для ногтей. Не торопясь умывши лицо, руки, вычистивъ старательно ногти и оттянувъ полотенцемъ кожу на ногтяхъ, потомъ обмывъ губкой бѣлое жирное тѣло и вымывъ ноги, Александръ Ивановичъ сталъ чесаться. Сначала двойной англійской щеткой разчесалъ передъ зеркаломъ курчавую, сѣдѣющую по сторонамъ бороду на обѣ стороны, потомъ пробралъ рѣдкимъ черепаховымъ гребнемъ, потомъ уже рѣдѣющіе волосы на головѣ. Потомъ частымъ гребнемъ вычесалъ голову, выкинулъ нечистую вату и задѣлалъ свѣжей. Надѣлъ нижнее бѣлье, носки, ботинки, штаны, поддерживаемые блестящими помочами, жилетъ и, не надѣвая пиджака, чтобы отдохнуть послѣ одѣванья, присѣлъ на мягкое кресло и, закуривъ папиросу, задумался о томъ, куда онъ направитъ сегодняшнюю прогулку. «Можно въ паркъ, а можно и въ Порточки (такое смѣшное названіе лѣсу). Должно бы въ Порточки. Да еще Сем. Н. письмо нужно отвѣтить. Ну да это послѣ». Онъ рѣшительио всталъ, взялъ часы, было ужъ безъ пяти девять, положилъ въ карманъ жилета, въ карманъ штановъ кошелекъ съ деньгами, то, что оставалось отъ ста восьмидесяти рублей, которые онъ взялъ для дороги и мелкихъ расходовъ у пріятеля во время тѣхъ двухъ недѣль, которыя онъ намѣренъ былъ прожить у него. Серебряный портсигаръ и электрическую машинку для зажиганія папиросъ и два платка положилъ въ пиджакъ, вышелъ, оставивъ, какъ это само собой разумѣлось, убирать весь безпорядокъ и всю нечистоту, произведенные имъ, Степану, пятидесятилѣтнему лакею, ожидавшему, какъ это всегда бывало, хорошій «гонораръ», какъ онъ называлъ это, отъ Александра Ивановича и до такой степени привыкшему къ этому дѣлу, что при исполненіи его не чувствовалъ уже ни малѣйшаго отвращенія. Посмотрѣвшись въ зеркало и одобривъ свою наружность, Александръ Ивановичъ пошелъ въ столовую. Тамъ заботами другого лакея, экономки и буфетнаго мужика, успѣвшаго до зари уже сбѣгать къ себѣ на деревню, чтобы наладить малому косу, въ столовой на чистой, камчатной бѣлой скатерти уже блестѣлъ и кипѣлъ серебряный или серебрянаго вида самоваръ, стоялъ кофейникъ, горячее молоко, сливки, масло и всякаго рода бѣлый хлѣбъ и печенье. За столомъ былъ только студентъ, учитель второго сына, и этотъ мальчикъ, и переписчица статей земскаго дѣятеля, хозяина дома и большого сельскаго хозяина. Онъ ужъ съ восьми часовъ ушелъ по хозяйству. За кофеемъ Александръ Ивановичъ поговорилъ съ учителемъ и переписчицей о погодѣ, о вчерашнемъ винтѣ и о Феодоритѣ, о вчерашней его выходкѣ, что онъ безъ всякаго повода нагрубилъ отцу. Феодоритъ былъ взрослый неудавшійся сынъ хозяевъ. Звали его Федоромъ, но кто-то какъ-то шутя или нарочно назвалъ его Феодоритъ, и это показалось смѣшно, и такъ продолжали называть его и тогда, когда то, что онъ дѣлалъ, было уже совсѣмъ не смѣшно. Такъ это было теперь. Былъ онъ въ университетѣ, со второго курса бросилъ, потомъ пошелъ въ кавалергарды и тоже бросилъ и теперь жилъ въ деревнѣ, ничего не дѣлалъ и все осуждалъ, и всѣмъ былъ недоволенъ. Феодоритъ этотъ еще спалъ, и спали и всѣ домашніе, а именно: сама хозяйка Анна Михайловна, сестра хозяина, вдова бывшаго губернатора, и пишущій пейзажи живописецъ, жившій въ домѣ.

Александръ Ивановичъ взялъ въ передней шляпу панама (она стоила двадцать рублей), трость съ слоновой кости рѣзнымъ набалдашникомъ (пятьдесятъ рублей) и пошелъ изъ дома. Выйдя черезъ обставленную цветами террасу, мимо партера, въ которомъ въ серединѣ была конусообразная клумба, убранная правильными полосами бѣлыхъ, красныхъ, синихъ цвѣтовъ, и по бокамъ которой изъ цвѣтовъ же были сдѣланы вензеля, иниціалы имени, отчества и фамиліи хозяйки, мимо этихъ цвѣтовъ Александръ Ивановичъ вошелъ въ вѣковыя аллеи липъ. Аллеи эти чистили крестьянскія дѣвушки съ лопатами и метлами. Садовникъ же что-то вымѣрялъ, а молодой малый везъ что-то на телѣгѣ. Пройдя ихъ, Александръ Ивановичъ вошелъ въ паркъ старыхъ деревъ, на разстояніи не менѣе пятидесяти десятинъ изрѣзанный прочищенными дорожками. Покуривая папироску, Александръ Ивановичъ прошелъ по своимъ любимымъ дорожкамъ мимо бесѣдки и вышелъ въ поле. Въ паркѣ было хорошо, а въ полѣ еще лучше. Направо такъ красиво красно-бѣлыми пятнами виднѣлись собирающія картофель женщины, налѣво лугъ и жневье и пасущееся стадо, а впереди, немного вправо, темно-темно-зеленые дубы Порточекъ. Александръ Ивановичъ дышалъ полной грудью и радовался на свою жизнь вообще и особенно теперь, здѣсь у сестры, гдѣ онъ такъ пріятно отдыхалъ отъ своихъ трудовъ въ банкѣ.

«Счастливые люди, живутъ въ деревнѣ», думалъ онъ. «Правда, Николай Петровичъ и здѣсь въ деревнѣ не можетъ быть покоенъ съ своими агрономическими затѣями и земствомъ, да вольно же ему». И Александръ Ивановичъ, покачивая головой, закуривая новую папироску и бодро шагая сильными ногами въ твердой, толстой, англійской работы обуви, думалъ о томъ, какъ онъ по зимамъ трудится въ своемъ банкѣ. «Отъ десяти и до двухъ, а то и до пяти, иногда и каждый день. Вѣдь это легко сказать, а потомъ засѣданія, а потомъ частныя просьбы. А потомъ Дума. То ли дѣло здѣсь. Я такъ доволенъ. Положимъ, она скучаетъ, ну да это не надолго». И онъ улыбнулся. Погулявъ въ Порточкахъ, онъ пошелъ назадъ прямикомъ, полемъ по тому самому пару, который пахали. По пару ходила скотина крестьянская, коровы, телята, овцы, свиньи. Прямой путь къ парку шелъ прямо черезъ стадо. Овцы испугались его, одна за другой кинулись бѣжать, свиньи тоже, худыя, небольшія двѣ коровы уставились на него. Пастушонокъ мальчикъ крикнулъ на овецъ и хлопнулъ кнутомъ. «Какая отсталость, однако, у насъ въ. сравненіи съ Европой», подумалъ онъ, вспоминая свои частыя поѣздки за границу. «Во всей Европѣ не найдешь ни одной такой коровы». И Александру Ивановичу захотѣлось спросить, куда ведетъ та дорога, которая подъ угломъ сходилась съ той, по которой онъ шелъ, и чье это стадо. Онъ подозвалъ мальчика.

— Чье это стадо?

Мальчикъ съ удивленіемъ, близкимъ къ ужасу, смотрѣлъ на шляпу, расчесанную бороду, а главное на золотыя очки, и не могъ сразу отвѣтить. Когда Александръ Ивановичъ повторилъ вопросъ, мальчикъ опомнился и сказалъ:

— Наше.

— Да, чье наше, — покачивая головой и улыбаясь, сказалъ Александръ Ивановичъ.

Мальчикъ былъ въ лаптяхъ и онучахъ, въ прорванной на плечѣ, грязной суровой рубашонкѣ и въ картузѣ съ оторваннымъ козырькомъ.

— Чье наше?

— А Пироговское.

— A тебѣ сколько лѣтъ?

— Не знаю.

— Грамотѣ знаешь?

— Нѣтъ, не знаю.

— Что жъ развѣ нѣтъ училища?

— Я ходилъ.

— Что жъ не выучился?

— Нѣтъ.

— А дорога эта куда?

Мальчикъ сказалъ, и Александръ Ивановичъ пошелъ къ дому, размышляя о томъ, какъ онъ подразнитъ Николая Петровича о томъ, какъ все-таки плохо, несмотря на всѣ его хлопоты, стоитъ дѣло народнаго образованія.

Подходя къ дому, Александръ Ивановичъ взглянулъ на часы и къ досадѣ своей увидалъ, что былъ уже двѣнадцатый часъ, а онъ вспомнилъ, что Николай Петровичъ ѣдетъ въ городъ, а онъ. съ нимъ хотѣлъ отправить письмо въ Москву, а письмо еще не написано. Письмо же было очень нужное, о томъ чтобы пріятель и сотоварищъ его оставилъ бы за нимъ картину, Мадону, продававшуюся съ аукціона. Подходя къ дому, онъ увидалъ, что четверня крупныхъ, сытыхъ, выхоленныхъ, породистыхъ лошадей, запряженныхъ въ блестящей на солнцѣ чернымъ лакомъ коляскѣ, съ кучеромъ въ синемъ кафтанѣ съ серебрянымъ поясомъ, стояли уже у подъѣзда, изрѣдка побрякивая бубенцами.

Передъ входной дверью стоялъ крестьянинъ, босой, въ прорванномъ кафтанѣ и безъ шапки. Онъ поклонился. Александръ Ивановичъ спросилъ, что ему нужно.

— Къ Николаю Петровичу.

— Объ чемъ?

— По нуждѣ своей, лошаденка пала. —

Александръ Ивановичъ сталъ разспрашивать. Мужикъ сталъ разсказывать о своемъ положеніи, сказалъ, что пятеро дѣтей и лошаденка одна и была, и заплакалъ.

— Что же ты?

— Да милости просить.

И сталъ на колѣни, и прямо стоялъ и не поднялся, несмотря на уговоры Александра Ивановича.

— Какъ тебя звать?

— Митрій Судариковъ, — отвѣчалъ мужикъ, не вставая съ колѣнъ.

Александръ Ивановичъ досталъ три рубля и далъ мужику. Мужикъ сталъ кланяться въ ноги. Александръ Ивановичъ вошелъ въ домъ. Въ передней стоялъ хозяинъ, Николай Петровичъ.

— А письмо, — спросилъ онъ, встрѣчая его въ передней. — Я сейчасъ ѣду.

— Виноватъ, виноватъ. Если можно. Я сейчасъ напишу. Совсѣмъ изъ головы вонъ. Ужъ такъ хорошо у васъ. Все забудешь. Такъ хорошо.

— Можно-то можно, но только, пожалуйста, поскорѣе. Лошади и такъ ждутъ съ четверть часа. А мухи злыя.

— Можно подождать, Арсентій? — обратился Александръ Ивановичъ къ кучеру.

— Отчего же не подождать? — сказалъ кучеръ, а самъ думалъ: «И чего велятъ закладать, когда не ѣдутъ. Спѣшилъ съ ребятами не знаю какъ, а теперь корми мухъ».

— Сейчасъ, сейчасъ.

Александръ Ивановичъ пошелъ было къ себѣ, но вернулся и спросилъ у Николая Петровича про крестьянина, просившаго помочь.

— Ты видѣлъ его?

— Онъ пьяница, но, правда, что жалкій. — Пожалуйста, поскорѣе.

Александръ Ивановичъ пошелъ къ себѣ, досталъ бюваръ со всѣми письменными принадлежностями и написалъ письмо, вырѣзалъ чекъ изъ книжки, надписалъ на сто восемьдесятъ рублей и, вложивъ въ конвертъ, вынесъ Николаю Петровичу.

— Ну до свиданья.

До завтрака Александръ Ивановичъ занялся газетами. Онъ читалъ однѣ Русскія Вѣдомости, Рѣчь, иногда Русское Слово, но Новое Время, выписываемое хозяиномъ, не бралъ въ руки.

Переходя спокойно и привычно отъ политическихъ извѣстій, о поступкахъ царей, президентовъ, министровъ, рѣшеній парламентовъ къ театрамъ и научнымъ новостямъ, и самоубійствамъ, и холерѣ, и стишкамъ, Александръ Ивановичъ услыхалъ звонокъ къ завтраку. Трудами болѣе чѣмъ десяти занятыхъ исключительно только этимъ людей, считая всѣхъ отъ прачекъ, огородниковъ, истопниковъ, поваровъ, помощниковъ, лакеевъ, экономокъ, судомоекъ, столъ былъ накрытъ на восемь серебряныхъ приборовъ съ графинами, бутылками водъ, квасу, винъ, минеральныхъ водъ, съ блестящимъ хрусталемъ, скатертью, салфетками, и два лакея не переставая бѣгали туда сюда, пронося, подавая, убирая закуски, кушанья, холодныя и горячія. Хозяйка не переставая говорила, разсказывая про все то, что она дѣлала, думала, говорила, и все то, что она дѣлала, думала и говорила, все это, какъ она явно думала, было прекрасно и всегда доставляло величайшее удовольствіе всѣмъ кромѣ самыхъ глупыхъ людей. Александръ Ивановичъ чувствовалъ и зналъ, что все, что она говоритъ, глупо, но не могъ показать этого и поддерживалъ разговоръ. Феодоритъ мрачно молчалъ, учитель говорилъ изрѣдка съ вдовой. Иногда наступало молчаніе, и тогда Феодоритъ выступалъ на первый планъ, и становилось мучительно скучно. Тогда хозяйка требовала какого-нибудь новаго, не поданнаго кушанья, и лакеи летали туда и назадъ, въ кухню и къ экономкѣ. Ни ѣсть, ни говорить никому не хотѣлось. Но всѣ, хотя и черезъ силу, ѣли и говорили. Такъ шло все время завтрака.

[3.]

Крестьянина, который приходилъ просить на падшую лошадь, звали Митрій Судариковъ. Наканунѣ того дня, когда онъ приходилъ къ барину, онъ весь день прохлопоталъ съ дохлымъ мериномъ. Первое дѣло ходилъ къ Санину драчу въ Андреевку. Драча Семена не было дома. Пока дождался, уговорился въ цѣнѣ за шкуру, дѣло было уже къ обѣду. Потомъ выпросилъ у сосѣда лошадь свезти мерина на погостъ. Не велятъ закапывать, гдѣ сдохъ. Андреянъ не далъ лошади, самъ картошку возилъ. Насилу у Степана выпросилъ. Степанъ пожалѣлъ. Подсобилъ и взвалить на телѣгу мерина. Отодралъ Митрій подковы съ переднихъ ногъ, отдалъ бабѣ. Одна половинка только была, другая хорошая. Пока вырылъ могилу, заступъ тупой былъ, и Санинъ пришелъ. Ободралъ мерина, свалилъ въ яму, засыпали. Уморился Митрій. Съ горя зашелъ къ Матренѣ, выпилъ съ Санинымъ полбутылки, поругался съ женой и легъ спать въ сѣняхъ. Спалъ онъ не раздѣваясь, въ порткахъ, покрывшись рванымъ кафтаномъ. Жена была въ избѣ съ дѣвками. Ихъ было четыре, меньшая у груди пяти недѣль.

Проснулся Митрій по привычкѣ до зари. И такъ и ахнулъ, вспомнивъ про вчерашнее, какъ бился меринъ, скакивалъ, падалъ, и какъ нѣтъ лошади, осталось только четыре рубля восемь гривенъ за шкуру. Онъ поднялся, оправилъ портки, вышелъ сначала на дворъ, а потомъ вошелъ въ избу. Изба вся кривая, грязная, черная, ужъ топилась. Баба одной рукой подкладывала солому въ печь, другой держала дѣвку у выставленной изъ грязной рубахи отвислой груди.

Митрій перекрестился три раза на уголъ и проговорилъ не имѣющія никакого смысла слова, которыя онъ называлъ Троицей, Богородицей, Вѣрую и Отче.

— Что жъ воды нѣтъ?

— Пошла дѣвка. Я чай, принесла. Что жъ пойдешь въ Угрюмую къ барину?

— Да, надо итти.

Онъ закашлялся отъ дыма и, захвативъ съ лавки тряпку, вышелъ въ сѣни. Дѣвка только что принесла воду. Митрій досталъ воды изъ ведра, забралъ въ ротъ и полилъ руки, еще забралъ въ ротъ и лицо обмылъ, обтерся тряпкой и пальцами разодралъ и пригладилъ волосы на головѣ и курчавую бороду и вышелъ въ дверь. По улицѣ шла къ нему дѣвчонка лѣтъ десяти, въ одной грязной рубашонкѣ.

— Здорово, дядя Митрій. Велѣли приходить молотить.

— Ладно, приду, — сказалъ Митрій.

Онъ понялъ, что Калушкины, такіе же, почитай, бѣдняки, какъ и онъ самъ, звали отмолачивать за то, что на прошлой недѣлѣ у него работали на наемной конной молотилкѣ.

— Ладно, приду, скажи въ завтракъ приду. Надо въ Угрюмую сходить.

И Митрій вошелъ въ избу, досталъ онучи, лапти, обулся и пошелъ къ барину. Получивъ три рубля отъ Александра Ивановича и столько же отъ Николая Петровича, онъ вернулся домой, отдалъ деньги бабѣ и, захвативъ лопату и грабли, пошелъ.

У Калушкиныхъ молотилка уже давно равномѣрно гудѣла, только изрѣдка заминаясь отъ застревавшей соломы. Кругомъ погоняльщика ходили худыя лошади, натягивая постромки. Погоняльщикъ однимъ и тѣмъ же голосомъ покрикивалъ на нихъ: «Ну вы миленькія. Но-но». Однѣ бабы развязывали снопы, другія сгребали солому и колосъ, третьи бабы и мужики собирали большія охапки соломы и подавали ихъ мужику на ометъ. Работа кипѣла. На огородѣ, мимо котораго проходилъ Митрій, босая въ одной рубашонкѣ дѣвочка руками выкапывала и собирала въ плетушку картошку.

— A дѣдъ гдѣ? — спросилъ Митрій.

— На гумнѣ дѣдъ.

Митрій прошелъ на гумно и тотчасъ же встулилъ въ работу. Старикъ хозяинъ зналъ горе Митрія. Онъ, поздоровавшись съ нимъ, указалъ, куда становиться — къ омету подавать солому.

Митрій раздѣлся, свернулъ и положилъ къ сторонкѣ свой прорванный кафтанъ подъ плетень, а самъ особенно усердно взялся за работу, набирая вилами солому и вскидывая ее на ометъ. Работа безъ перерыва шла такъ до обѣда. Пѣтухи ужъ раза три перекликнулись, но имъ не то что не вѣрили, но не слышали ихъ за работой и переговорами о работѣ. Но вотъ съ барскаго гумна за три версты послышался свистокъ паровой молотилки. И тутъ же подошелъ къ гумну хозяинъ, высокій восьмидесятилѣтній еще прямой старикъ Масей.

— Что ж, шабашь, — сказалъ онъ, подходя къ погоняльщику. Обѣдать.

Еще живѣй пошла работа. Въ мигъ убрали солому того, что было вымолочено, на ометъ и очистили зерно съ мякиной на току отъ колоса, и пошли въ избу.

Изба топилась тоже по-черному, но была ужъ прибрана, и вокругъ стола стояли лавки, такъ что весь народъ, помолившись на иконы — всѣхъ было безъ хозяевъ девять человѣкъ, [сѣлъ]. Похлебка съ хлѣбомъ, картошка вареная съ квасомъ.

Во время обѣда въ избу вошелъ нищій безрукій, съ мѣшкомъ за плечами и съ большимъ костылемъ.

— Миръ дому сему. Хлѣбъ да соль. Подайте Христа ради.

— Богъ подастъ, — сказала хозяйка, уже старуха, невѣстка старикова, — не взыщи.

Старикъ стоялъ у двери въ чуланъ.

— Отрѣжь, Марфа. Нехорошо.

— Я только гадаю, какъ бы хватило.

— Охъ, нехорошо, Марфа. Богъ велить пополамъ дѣлить. Отрѣжь.

Марфа послушалась. Нищій ушелъ. Молотильщики встали, помолились, поблагодарили хозяевъ и пошли отдохнуть.

Митрій не ложился, a сбѣгалъ къ лавочнику купить табаку. Страсть курить хотѣлось. И покуда покалякалъ съ Деменскимъ мужикомъ, разспросилъ о цѣнахъ на скотъ. Не миновать было продавать корову. И когда вернулся, ужъ люди становились опять на работу. Такъ шла работа до вечера.

————

И вотъ среди этихъ забитыхъ, обманутыхъ, ограбленныхъ и ограбляемыхъ, развращаемыхъ, медленно убиваемыхъ недостаточной пищей и сверхсильной работой, среди нихъ на каждомъ шагу своей праздной, мерзкой жизни, прямо непосредственно пользуясь сверхсильнымъ, унизительнымъ трудомъ этихъ рабовъ, не говорю ужъ о трудахъ техъ милліоновъ рабовъ фабричныхъ, унизительными трудами которыхъ, самоварами, серебромъ, экипажами, машинами и пр. пр., которыми они пользуются, среди нихъ живутъ спокойно люди, считающіе себя одни христіанами, другіе — настолько просвѣщенными, что имъ не нужно уже христіанство или какая бы то ни было другая религія, настолько выше ея они считаютъ себя. И живутъ среди этихъ ужасовъ, видя и не видя ихъ, спокойно доживающіе свой вѣкъ, часто добрые по сердцу старики, старухи, молодые люди, матери, дѣти, несчастный, развращаемый, приготовляемыя къ нравственной слѣпотѣ дѣти. —

Вотъ старикъ владѣтель тысячъ десятинъ, холостякъ, всю жизнь прожившій въ праздности, обжорствѣ и блудѣ, который, читая статьи Новаго Времени, удивляется на неразумность правительства, допускающаго Евреевъ въ университеты. Вотъ гость его, бывшій губернаторъ, съ оставленнымъ окладомъ Сенаторъ, который читаетъ съ одобреніемъ свѣдѣнія о собраніи юристовъ, признавшихъ необходимость смертной казни. Вотъ противникъ ихъ Н. П., читающій Русскія Вѣдомости, удивляющiйся на слѣпоту правительства, допускающаго союзъ Русскаго Народа, и.........

Вотъ милая, добрая мать дѣвочки, читающая ей исторію собаки Фукса, пожалѣвшаго кроликовъ. И вотъ эта милая дѣвочка, которая видитъ на гуляньи босыхъ, голодныхъ, грызущихъ зеленую падаль яблоки и привыкающая видѣть въ этихъ дѣтяхъ не себя, а что-то въ родѣ обстановки, пейзажа.

Отчего это?

ВАРИАНТЫ «НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ». [III]

* № 1.

Живу въ деревнѣ, у <богатаго> владѣльца болѣе тысячи десятинъ земли. <Возвращаюсь съ прогулки черезъ деревню. Утромъ лакей въ туфляхъ, чтобы не шумѣть, въ бѣломъ фартук во всю грудь, убралъ мою комнату, подалъ отдѣльно дѣтямъ и всѣмъ домашнимъ[16] на балконѣ среди цвѣтовъ и передъ клумбами цвѣтовъ, мнѣ же отдѣльно принесъ кофе съ молокомъ, два сорта сухариковъ домашнихъ и англійскихъ. Я <напился кофе> умылся душистымъ мыломъ, утерся двумя полотенцами, вычистилъ ногти, разчесалъ бороду двумя щетками, голову частымъ гребнемъ, надѣлъ вычищенные для меня сапоги и одежду и пошелъ въ паркъ.>

* № 2.

<пошелъ въ хату, перекстился и никакой не сказалъ молитвы, потому что никакой не зналъ. Баба уже встала и топила печку. Изба была полна дыма (изба топилась по черному)>

* № 3.

слушалъ Варю Панину въ грамофонѣ. Снявъ золотыя очки, снялъ платье, надѣлъ ночную рубашку. Легъ онъ поздно — золотые часы показывали 12

————

Комментарии Б. М. Эйхенбаума

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [I].

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

В Дневнике Толстого от 29 декабря 1908 г. записано: «В первый раз, хотя и плохо, но охотно писал — не знаю, как назвать. Может быть: Нет виноватых. Могу себе представить, вижу возможность, и с удовольствием». После этого, в январе, феврале, марте и апреле 1909 г. Толстой не раз принимался зa продолжение рассказа, но чувствовал себя слабым. Далее, в Дневнике Толстого есть запись от 23 апреля 1909 г. о впечатлении, произведенном на него рассказами его друга и единомышленника Ф. А. Страхова о жизни близкого к Толстому Владимира Федоровича Орлова (см. о нем в томе 63): «Странное дело, рассказы Страхова вызвали во мне желание художественной работы; не желание настоящее, не такое, какое прежде — с определенной целью, а без всякой цели, или, скорее, с целью невидной недоступной мне: заглянуть в душу людскую. И очень хочется». Описанный в рассказе учитель Петр Федорович Соловьев является, повидимому, портретом В. Ф. Орлова.

26 апреля Толстой записал в Дневнике: «Третьего [дня] начал писать художественное и много написал, но не хорошо и не переписывал. Но не разочаровался и хочу и знаю, как исправить».

26 мая 1909 г. — новая запись: «Вчера продолжал писать «Никто не виноват», и — порядочно. Но нынче не пошло». 29 мая: «Нынче чуть-чуть поправил «Н[ет] в М[ире] В[иноватых]». Рассказ остался незаконченным, прервавшись в начале 11-й главы.

Мысль о том, что «нет в мире виноватых», занимала Толстого уже давно. 14 марта 1878 г. он писал А. А. Толстой про свою работу над «Декабристами»: «Надобно, чтоб не было виноватых» («Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», изд. «Общества Толстовского музея», Спб. 1911, стр. 296; ср. запись в дневнике С. А. Толстой от 8 января 1878 г. — «Дневники С. А. Толстой», I, стр. 41). 6 мая 1908 г., в связи с разговором о смертной казни, Толстой, между прочим, сказал: «Мне вот именно, если бог приведет, хотелось бы показать в моей работе, что виноватых нет. Как этот председатель суда, который подписывает приговор, как этот палач, который вешает, как они естественно были приведены к этому положению, так же естественно, как мы теперь тут сидим и пьем чай, в то время, как многие зябнут и мокнут». (H. Н. Гусев, «Два года с Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 140.)

Рассказ появился впервые после смерти Толстого, в издании А. Л. Толстой «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого» (М. 1911, т. II, стр. 95—116) и в берлинском издании И. Ладыжникова (без цензурных пропусков). В настоящем издании печатается по рукописи № 2.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В рукописном отделении ИРЛИ хранятся следующие рукописи «Нет в мире виноватых» [I]:

№ 1. Черновой автограф — 30 листов разного формата (сложенные пополам полулисты обыкновенной писчей бумаги, листы почтовой бумаги, бумага в линейку и пр.). Заглавия нет. По почерку, бумаге и нумерации глав видно, что лл. 14—28 (начинается «—Мих. Вас. не ездите») были началом рассказа и представляли собой первые 5 глав; затем было написано новое начало (первые 4 главы), а прежнее использовано в качестве глав 5—9.

Текст полный, прерывается на л. 29 (гл. 10) словами: «распространения социалистических идей между рабочими. Он был человек». Лл. 12—13 представляют собой вставленный в текст экземпляр подлинного письма, в котором вычеркнуты только заключительные строки («Товарищи! прочитайте это письмо. И развлекитесь им маленько».), подпись («Иван Скворцов») и дата (19-21/V 09). Из даты на этом письме видно, что редакция эта писалась после 21 мая 1909 г. (по записи в Дневнике — 25 мая).

На обложке (плотной желтой бумаги) рукой Н. Н. Гусева написано: «Из бумаг, переданных Л. Н-чем А. Л-не 28 окт. 1910 г. Нет в мире виноватых. (1909.) Черновая рукопись».

Из этого автографа мы приводим варианты №№ 1, 2 и 3. № 1 — вычеркнутое начало главы 2; № 2 — конец главы 3 (после слов «и религиозной жизни окружающих»); № 3 — из главы 5.

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1. 57 листов, из которых большинство 4° обыкновенной писчей бумаги. Много новой авторской правки (чернилами и карандашом). Обороты некоторых листов (лл. 26, 27, 53) покрыты новым текстом. Последние строки приписаны автором (со слов: «Ему было 32 года»).

На обложке рукой Толстого написано чернилами и вычеркнуто карандашом заглавие: Никто не виноватъ. Под этим его же рукой (карандашом): Нѣтъ въ мірѣ виноватыхъ и другія начала.

На внешней обложке (плотной желтой бумаги) написано рукой Н. Н. Гусева: «Из бумаг, переданных Л. Н-чем А. Л-не 28 окт. 1910 г. Нет в мире виноватых. (1909.) Ремингтонный список с черновой рукописи, с поправками Л. Н-ча».

Варианты №№ 4—18 взяты из этой рукописи. № 4 — вычерк в машинке (см. в главе 2 абзац «Началось с воинского присутствия»); № 5 — вычерк в машинке (см. в главе 2 абзац «Воинское присутствие»); № 6 — тоже (начало главы 3); № 7 — тоже (см. в главе 3 абзац «Скоро после этого»); № 8 — тоже (там же); № 9 — тоже (прежнее начало главы 5); № 10 — тоже (в главе 5 перед абзацем «— Не могу»); № 11 — тоже (там же, перед абзацем «Они были одни»); № 12 — вписано (в главе 6, после слов «не был привлечен к суду») и здесь же вычеркнуто; № 13 — вычерк в машинке (в главе 6, между абзацами «Так он и сделал» и «Соловьев жил»); № 14 — вычерк в машинке (см. конец главы 6, после слов «метафизика мне не по силам»); № 15 — тоже (глава 9, после слов «прошел к себе»); № 16 — тоже (глава 9, абзац «Возвращение домой», после слов «любимая и любящая жена»); № 17 — тоже (там же, перед абзацем «— Ну, а что наш Неустроев»); № 18 — тоже (конец главы 9, после слова «сглаживаются»)

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [II]

Второй вариант начала повести «Нет в мире виноватых» датируется вполне определенно. В Дневнике Толстого под 26 июня 1909 г. записано: «Вчера 25. Опять тоже. Всё больше и больше просится Казнь Евдокима.... Нынче ошибся часом и встал в 6 часов. Погулял, начал новое Н[ет] в м[ире] в[иноватых] и кое-что сделал».

Не может быть сомнения, что в данной записи речь идет именно об отрывке, озаглавленном в рукописи первыми буквами «Н. в м. в.» («Нет в мире виноватых») и начинающемся словами: «Загорелось ночью от грозы»... Героя здесь зовут именно Евдокимом.

Толстой не только не продолжал начатого, но даже не отдал его в переписку. Рукопись сохранилась в Архиве A. Л. Толстой, переданном ею в Рукописное отделение ГТМ.

В рукописи 2 лл. обыкновенной писчей бумаги. На лицевой стороне л. 2 написаны только 10 строк. На обороте л. 2 написаны названия популярных революционных брошюр, которые очевидно должны были упоминаться в рассказе: «Хитрая механика», «Царь голод», «Пауки и мухи».

Отрывок впервые напечатан H.H. Гусевым в газете «Вечерняя Москва» 1935 № 241 от 19 октября, а затем в «сборнике Государственного Толстовского Музея», Гослитиздат 1936.

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [III].

Весной 1910 г. Толстой стал думать о новом произведении на прежнюю тему — «Нет в мире виноватых». Об этом записал А. Б. Гольденвейзер 13 апреля 1910 г.: «Если бы я был молод (говорил Толстой), я бы написал хороший роман и назвал бы его «Нет в мире виноватых»... я очень хотел бы написать художественное. И чувствую, что неспособность моя временная. Сейчас сил нет, но я надеюсь, — это пройдет» («Вблизи Толстого», II, стр. 11 и 12). Об этом же замысле — записи в Дневнике Толстого от 10 мая 1910 г. (в Кочетах): «Ясное представление о том, как должно образоваться сочинение: «Нет в мире виноватых» и еще кое-что» и от 11 мая: «Если Б[ог] велит, напишу, буду писать: и Безумие и Н[ет] в М[ире] в[иноватых]». Как видно по датам на рукописях, работа над этой вещью продолжалась в сентябре 1910 г. Об этом свидетельствует и Дневник от 24 сентября: «Да, немножко просмотрел: «Нет в мире виноватых». Можно продолжать». В. Ф. Булгаков записал в своем дневнике 26 сентября 1910 г.: «Говорил мне и М. А. Шмидт, что начал писать в Кочетах художественное произведение, — на тему, о которой он часто раньше говорил, — «Нет в мире виноватых». Уже написал первую главу. Вкратце рассказал содержание ее. — Знаете, такая милая, богатая семья, вот как у Сухотиных. И тут же это противоречие — деревенские избы... Но сейчас не могу писать. Нет спокойствия...» («Лев Толстой в последний год его жизни», изд. «Задруга». М. 1918, стр. 318). В этот момент работа, повидимому, и остановилась.

Этот незаконченный рассказ появился впервые после смерти Толстого, в издании А. Л. Толстой: «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого» (М. 1911, т. II, стр. 119—130), с цензурными пропусками и в одновременном издании И. Ладыжникова (Берлин) — без пропусков.

В рукописном отделении ИРЛИ хранятся следующие рукописи, относящиеся к рассказу «Нет в мире виноватых» [II]:

№ 1. Черновой автограф — 23 листа разного формата (отрезанные листы почтовой бумаги, сложенные полулисты писчей и пр.). Листы 1—16 составляют первые 2 главы; листы 17—20 (главы 3-я и 4-я до черты) лежат в отдельной обложке, на которой рукой А. П. Сергеенко карандашом написано: «Черновики. Художественное. Конец Авг. 1910 г. Кочеты»; листы 21—23 (конец) лежат тоже в отдельной обложке, на которой рукой A. Л. Толстой написано: «Черновые <новой> 4 Сентября 10 г. Кочеты».

Заглавия нет. Текст полный (кончая словами: «Отчего это?»).

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1. 20 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. На лл. 1, 3, 4, 5, 13, 14 и 15 есть поправки, вставки и вычерки рукой Толстого. Знаки препинания и машинописные описки исправлены чужой рукой.

Заглавия нет. Текст полный. На л. 14 машинописная дата: «3 Сентября, 10 года. Кочеты».

На внешней обложке (плотной желтой бумаги) рукой H. Н. Гусева написано: «Получено A. Л—ной от T. Л Сухотиной. Нет в мире виноватых. (1910). Ремингтонный список с черновой рукописи, с поправками Л. Н—ча. На отдельных листах».

Кроме того в ГТМ хранится Записная книжка Толстого (№ 5), в которой Толстым записан черновик первой главы второго варианта «Нет в мире виноватых», опубликованный в т. 58, стр. 212—213. Начало: Странная моя судьба... Конец. боятся истинной вѣры.

————

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОМУ ТОМУ.

В состав тридцать восьмого тома входят последние произведения Толстого, написанные им в 1909—1910 гг. Том заканчивается статьей «Действительное средство», над которой Толстой работал уже после ухода из Ясной поляны — в Оптиной пустыни, за несколько дней до своей смерти (последняя дата — 29 октября 1910 г.).

В настоящий том входят как художественные, так и теоретические произведения Толстого. Художественные произведения были опубликованы после смерти Толстого (в России — в издании A. Л. Толстой, с цензурными купюрами, за границей — в издательстве «Свободное слово» (издатель И. Ладыжников) полностью) — за исключением очерков «Благодарная почва» и «Три дня в деревне», которые появились в печати еще при жизни Толстого. Проверка этих произведений по сохранившимся автографам привела к исправлению многочисленных ошибок, сделанных переписчиками и не замеченных Толстым (см., например, финал комедии «От ней все качества»). Рассказ «Ходынка» печатался до сих пор без последних заключительных строк, автограф которых только теперь был найден в другой рукописи. Среди вариантов, относящихся к произведениям этого отдела, особого внимания заслуживают варианты комедии «От ней все качества», не только дающие картину сложной работы Толстого, но и дополняющие текст комедии очень существенными и интересными деталями.

Что касается статей и статей-писем, входящих во второй отдел тома, то некоторые из них появляются здесь впервые: «О Вехах», «О ругательных письмах», «По поводу статьи Струве», «Письмо в «Русь» с ругательными письмами», «О безумии» и «О социализме». Одни из этих статей не были посланы в печать потому, что Толстой считал их слишком резкими или ненужными, другие остались незаконченными. Остальные статьи печатались частью еще при жизни Толстого, частью — после его смерти (в заграничных изданиях и в 12-м издании сочинений Толстого, 1911 г.). В этих статьях содержатся отклики на все главные события общественной жизни 1909—1910 гг., но особое внимание уделено в них двум темам: вопросу о «неизбежном перевороте», который должен произойти в современном цивилизованном мире (а в связи с этим — вопросу о государстве), и вопросу об интеллигенции, науке, воспитании и пр. Здесь Толстой подводит итоги своим давнишним мыслям, теориям и взглядам. Характерно, что многие из этих статей являются ответами на полученные Толстым письма: отвечая авторам этих писем, Толстой выходил за пределы обыкновенного частного письма и превращал ответ в статью, предназначенную для печати. Таковы, например, статьи: «Письмо революционеру» (Вруцевичу), «Письмо студенту о праве» (Крутику), «О воспитании» (В. Ф. Булгакову), «О науке» (крестьянину Ф. А. Абрамову), «Ответ польской женщине» (имя адресата неизвестно), «О безумии» (выросло из ответа на письмо Р. С. Лабковской). Остальные статьи были вызваны газетными сообщениями, журнальными статьями, книгами, приглашениями на съезды, посещениями корреспондентов и разными событиями этих лет. Отметим, наконец, что в последние годы жизни Толстой неоднократно получал анонимные ругательные письма, наполненные проклятиями и угрозами за его «революционное» и антицерковное учение. Он собирался ответить на них письмом в газеты, но, написав, признал такое выступление излишним.

Ряд подробностей и фактических данных, относящихся к истории писания Толстым входящих в этот том произведений, сообщили H. Н. Гусев, Н. С. Родионов и К. С. Шохор-Троцкий.

Указатель собственных имен составлен М. М. Чистяковой.

А. И. Никифоров.

Б. М. Эйхенбаум.

В. С. Шохор-Троцкая.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОМУ ТОМУ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, а также тексты посмертных художественных произведений, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и начертаний до-гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Толстого и лиц его круга («брычка», «цаловать»).

При воспроизведении текстов статей и незаконченных черновых редакций и вариантов художественных произведений, не печатавшихся при жизни Толстого, соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенноотей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, вводятся в прямых скобках, без всякой оговорки.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как, напр., крючок вниз вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. н. абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» — лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте, и ставятся в ломаных < > скобках; но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске, и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации соблюдаются следующие правила: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки препинания в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых скобках.

Пометы: *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуц-титулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Толстого, *** — что не вошло ни в одно собрание сочинений Толстого и **** — что ранее печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Иллюстрации.

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1909 г. (размер подлинника) между XI и 1 стр. стр.

Примечания

[1]

[второе «я»]

[2]

[Я]

[3]

Зачеркнуто: в канцелярию.

[4]

[и весь этот треск]

[5]

Первоначально было: обгорѣлую снасть; слово снасть не исправлено во множественное число,

[6]

Зачеркнуто: взялся

[7]

Зач.: ничего но слу

[8]

Зач.: то что

[9]

Зачеркнуто карандашом: Случилось же въ его душѣ то что онъ вдругъ

[10]

Зач.: какая

[11]

Зачеркнуто: съ баба[ми]

[12]

Зач.: жить

[13]

Зач.: и мн. и мн. др.

[14]

Зач.: всего этого не должно быть.

[15]

Зач.: эти

[16]

Зачеркнуто: въ <залѣ> столовой