Лев Николаевич
Толстой

Календарь с пословицами
на 1887 год
(1886 г.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1956

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронных копий томов 39 и 40

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленных

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 40-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно

КАЛЕНДАРЬ
С ПОСЛОВИЦАМИ НА 1887 г.

Плод же правды в мире сеется

у тех, которые хранят мир.

(Посл. Иакова, гл. 3, стр. 18)

ЯНВАРЬ

1.

Жить — богу служить.

Человек не для себя родится.

2.

Спесивый высоко мостится, да низко ложится.

Смиренных бог спасает.

3.

Где наболело, там не тронь.

Обиженного обижать, двойной грех.

4.

За добро бог плательщик.

Человек жалью живет.

Друг по друге, а бог по всех.

5.

Правдой жить, от людей отбыть, неправдой жить, бога прогневить.

6.

Заработанный ломоть лучше краденого каравая.

Лучше по миру сбирать, чем чужое собирать.

7.

Не ищи правды в другом, коль в тебе ее нет.

Говоришь правду, правду и делай.

8.

Богатство гниет, а нищета живет.

Была бы голова на плечах — живы будем, а дети будут — сами добудут.

9.

Своего спасибо не жалей, а чужого не жди.

Хорош тот, кто поит да кормит, а и тот не худ, кто хлеб-соль помнит.

10.

Бог терпел, да и нам велел.

Не узнав горя, не узнаешь и радости.

11.

В мире жить — с миром жить.

Хоть на себя поступиться, да помириться.

12.

Думка за горами, смерть за плечами.

Что копил, того не заберешь, а о чем не пеклись — то с собой понесли.

13.

Язык мой, враг мой, прежде ума рыщет, беды ищет.

Слово не воробей — вылетит, не поймаешь.

14.

Не дорог час временем, а дорог улучкой.

15.

Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу.

Скорбит человек по человеку.

16.

Что больше есть, то больше надо.

Тяжело нагребешь, домой не донесешь.

17.

Муж с женой, что вода с мукой — сболтать сболтаешь, а разболтать — не разболтаешь.

18.

Не тот живет больше, кто живет дольше.

Жить, дела божия творить.

19.

Не та земля дорога, где медведь ревет, а где курица скребет.

С огнем, с водой, с ветром не дружись, а дружись с землею.

От земли вышел, земля кормит, в землю и пойдешь.

20.

Над другим посмеялся, над собой поплачешь.

Закрой чужой грех, бог два простит.

21.

Правду похоронишь, да сам из ямы не вылезешь.

22.

Кто правды ищет, того бог сыщет.

Правда со дна моря выносит.

23.

Ты к худшему, а бог к лучшему.

Человек ходит, а бог водит.

24.

На человеческую глупость есть божья премудрость.

Стоит мир не человечьим умом, а божьим судом.

25.

Огонь маслом не тушат.

Милость над грехом, что вода над огнем.

26.

Поневоле старуха клянется, коли врет.

На правду мало слов, либо да, либо нет.

27.

Бочка меду, ложка дегтю — всё испортит.

Один грех всю душу оскверняет.

28.

Хорошую речь хорошо и послушать.

В умной беседе ума набраться, а в глупой свой растерять.

29.

Богатому не спится, он вора боится.

Бедному горе, а богатому вдвое.

30.

Чего стыдимся, того и таимся.

Повиниться, что богу помолиться.

31.

Как ни крой, а швы наружу выйдут.

Как ни мудри, концов не отрубишь.

РАБОТЫ В ЯНВАРЕ

Время глухое; по дому только и работы: воду возить, да скот кормить, да молотить, у кого не обмолочено. Если мужик мастерства никакого не знает, то больше и работы нет. Да отчего ж мужику мастерству такому не выучиться, чтоб по зимам дома работать. Была бы охота — всему выучиться можно, а нет охоты, так и лаптей не выучишься плесть. Считаем мы, что на зиму не из-за чего мужику дома оставаться, а лучше в город на заработки идти — на подати добывать. И ходят мужики в город, дома скотину на старика или на баб прикажут, и живут полгода в городе, на лето домой ворочаются. Бывает точно, что принесет мужик из города 20 или 30 рублей в дом, бывает, что и ничего не принесет. А принесет ли, не принесет мужик в дом, а в дому без мужика за зиму упущенье будет. Где бы корму до вешнего Николы хватило, его бабы без толку, да не во-время давали, больше столкла скотина, чем съела. Корму нет, и скотина худа, а то и вовсе издох жеребенок, телушка или корова, от неприсмотру. На сарай снегу навалило, без мужика счистить некому было; сарай завалится — надо строить.

Как разочтешь, что хороший мужик домой принесет, да что упустит — так и не найдешь расчетов. А то много таких, что в город уйдут, да оттуда вместо денег — баловства, прихотей всяких, да еще французскую болезнь принесут. Без сапог придут, а лаптей не наплели.

А то еще и то бывает, что мужик ушел, в городе баловался, а баба без мужа за то же дома взялась. Вернулся мужик к жене, а его место уж занято. Брак великое дело. Соблазнов бояться надо и не разлучаться мужу с женой без крайней нужды.

Всё говорят, от нужды в город за податями ходят; да не от нужды больше в город ходят, а за роскошью. На нужду и дома добудешь, а на прихоти и всего мира не хватит. Не нужда, а соблазны в город тянут. В городе пища слаще, а работа легче — всё готовое, думать не о чем; и никто не видит, как мы по трактирам гуляем, да еще хуже какими делами занимаемся. А в деревне и пища и одежда посерее, обо всем позаботиться да подумать надо и всё на виду у жены и домашних: баловаться совестно. Не за податями в город ходят, а за соблазнами. Прежде все дома жили и все кормились. Охота бы была дома жить — найдешь и дома работу. Мастерству выучился, а то хоть и лапти плесть, да порядком зимой дом вести. На поверку сходнее будет, чем в город идти.

Недаром пословица: ближняя копейка дороже дальнего рубля.

Бабья работа в этом месяце: кроме молотьбы — за ягнятами, за теленком ухаживать, корову доить, масло бить, да прясть, мотать пряжу, шить. Говорят бабы, что по пятницам прясть грех, и по пятницам пряжу мотают, а по воскресеньям шьют. Пятница, говорят, что-то над пряхой сделает, если она прясть будет. Всё это пустое. Пятница день в неделе и больше ничего. И праздника даже такого нет. А прясть, мотать и шить надо когда по делу нужно, а не дни разбирать.

ФЕВРАЛЬ

1.

Не загадывай в год, а загадывай в рот.

2.

Промеж мужа и жены нитки не продернешь.

Муж да жена — одна душа.

3.

Носи платье не складывай, терпи горе не сказывай.

Терпенье и труд всё перетрут.

4.

Работай до поту, так и поешь в охоту.

В полплеча работа тяжела, оба подставишь, легче справишь.

5.

Рубаха к телу близко, а смерть еще ближе.

Жить надейся, а умирать готовься.

6.

Завали правду золотом, затопчи ее в грязь — всё в наружу выйдет.

Ржа на железе, а неправда в человеке не утаится.

7.

Бил жену разочек, да плакал годочек.

Муж голова, жена душа.

8.

Горе вам, богатые, ибо вы уже получили свое утешение (Луки VI, 24).

Деньги что камень на душу ложатся.

9.

Отойди — и сотворишь благо.

Ты тянешь, и он тянет, кто ни перетянет, а обоим падать.

10.

Даст бог день, даст и пищу.

Дал бог роток, даст и кусок.

11.

На бога положишься — не обложишься.

Ни он тебя, ни ты его не обманешь.

12.

Не смотри высоко, глаза запорошишь.

Выше носу плюнешь, себя заплюешь.

13.

Бойся жить, не бойся умирать.

Не бойся смерти, бойся грехов.

14.

Видим, кто скачет, а не видим, кто плачет.

Видим, как гуляют, а не видим, как работают.

15.

Любящих и бог любит.

Где любовь, тут и бог.

16.

От сумы да от тюрьмы никто не отказывайся.

Не хвались сумою — кому бог дает.

17.

Простота — половина спасенья.

Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного.

18.

Рабочий конь на соломе, а пустопляс на овсе.

19.

Ласковое слово не трудно, а споро.

Где грозно, там розно.

20.

Кто горя не видал, тот счастья не знавал.

Не вкусив горького, не узнаешь и сладкого.

21.

За малое судиться — большое приложить.

22.

У бога все равны.

23.

Бедность учит, а счастье портит.

Пусть деньги за богачом, лишь бы хлеб за нами.

24.

Злой человек злее волка.

Волк волка не боится, а злой человек человека боится.

25.

Много деньги смогут, а правда всё.

За правду бог и добрые люди.

26.

Не горюй по вчерашнему, не жди завтрашнего, не покидай нынешнего.

27.

Добро не умрет, а зло пропадет.

Добрые умирают, да дела их живут.

28.

Лжей много, а правда одна.

Лгуну надо памятливу быть.

РАБОТЫ В ФЕВРАЛЕ

Мужикам работа по дому та же, что и в январе: воду возить, скотину кормить; да еще снег счищать с крыш, а то много в этом месяце мокрого снега выпадает, крыши ломает. Хорошо в этом месяце на мельницу лишний раз съездить, замолоть вперед, чтоб по распутице не ездить.

Бабья работа: прясть, сновать пряжу, шить.

У кого куры в призоре — нестись начнут. Хорошо яйца в гнезда класть, чтоб зарились куры. Если теленок есть, то не жалеть на него молока. На продажу ли, на племя ли, — окупится вдесятеро то молоко, что в первые недели давать.

Если с начала заморить, после уж не справишь.

Если на продажу выкармливать, то болтушку делать. Затереть гречневой муки с водой, потом обдать кипятком. Да туда же два яйца сболтать и молоком долить. Тем и поить.

С 8-го по 14-е масляница.

Праздника нет никакого и закона такого нет, чтоб на этой неделе не работать, а праздновать. Кому досуг и охота, — пусть и наряжается, и блины ест, и водку пьет; а кому недосуг и неохота, пусть как и в будни всю неделю живет и на людей не смотрит. Люди осудят? Это не беда. Бог бы не осудил.

А то повелось так, что считает каждый самым непременным важным делом масляницу справлять. Бедняку другому и есть нечего, а он норовит последнее продать, на весь пост себя оголодить, только бы масляницу справить. Другой украдет, только бы от людей не отстать, масляницу справить.

И богатому другому и неохота гулять и вино пить, а он тоже перед людьми совестится. «Как же, — говорит, — бедные справляют, а мне не справить?» Так все кругом стоят, за руки держатся, и крайнего не найдешь, кому начинать.

«Так, — говорят, — наши отцы, деды делали, так и в городах делают, так и мы делаем». — В добром деле хорошо по старине жить и с городских пример брать, а в худом деле надо отставать от старины и своим умом жить. А то как каждый будет говорить: «Мне против людей нельзя, пусть другие начнут», тогда никогда никто не начнет. И какая глупость ни заведется, так ей до конца века и быть. На то человеку и разум особо каждому дан, чтоб каждый своим умом думал и чего не понимает — учился бы от умных, и если что понимает, учил бы тех, кто глупее его.

Видишь, что добра от масляницы нет, не справляй ее. Не учи других делать худое. А худого в маслянице много. Не то худо, что ребята на скамейках катаются. Это самое хорошее дело. Веселье богу приятно. Отчего не поделать ребятам скамейки и самому с ними на гулянках не покататься. Отчего и блинов не поесть и водки не выпить. Можно блины и постом и мясоедом для переменки есть, когда есть на что муки купить. Можно и вина выпить, когда озяб или гость заехал, да зачем же целую неделю сряду блины есть и водку пить? Первое — одуреет человек и на скотину похож станет; а второе — расходу много; а третье — греха много.

Только и хорошего в маслянице, что последний день, когда ходят друг у дружки прощенья просить. Только и то дело от гульбы испорчено. Ходят больше пьяные, да по кумовьям. А по-христиански надо трезвому пойти, к тому, кого обидел, да попрощаться. Это дороже всей масляницы. И не мудреное дело, а коли сделать его по-христиански, в прощеный день с недругом помириться и всё зло затушить, то радости и спокоя много в жизни прибавится.

МАРТ

1.

Наша доля — божья воля.

Бог по силам крест налагает.

2.

Бояться смерти — на свете не жить.

Откуда вышли, туда же пойдем.

3.

Посердишься — перестанешь, а любить начнешь и конца не найдешь.

Любовь кольцо; а у кольца нет конца.

4.

Будешь жив, будешь и сыт.

На охочего работника и дело найдется.

5.

Скупой копит, а чёрт мошну тачает.

У скупого, что больше денег, то больше горя.

6.

Простота человека приводит к богу.

В простых душах бог почивает.

7.

Кто к богу, к тому и бог.

Ты от него на пядень, он от тебя на сажень, ты к нему на пядень, он к тебе на сажень.

8.

Всяк потужит, да не всяк послужит.

Всяк добр, да не до всякого.

9.

И барину деньги господин.

Кусают и комары до поры.

10.

Богач в неволе у прихотей своих.

Убогого докука, богатого скука одолевает.

11.

Не то сквернит, что в уста, а что из уст.

12.

Божью власть не руками скласть.

Бог не захочет, и пузырь не вскочит.

13.

Люди — божьи невольники.

Делай дело божье, свое само сделается.

14.

Тихо не лихо, а смирней прибыльней.

На кнуте далеко не уедешь.

15.

Лихо думаешь, богу не молись.

16.

Чёрт бессилен, да батрак его силен.

Ничего бы ему не сделать, кабы мы ему не помогали.

17.

Нужда приводит к богу.

Кто нужды не видал, тот и богу не маливался.

18.

Корысть глаза слепит.

Ваши пьют, а наших пьяных бьют.

19.

И через золото слезы льются.

Богатство с золотом, а бедность с весельем.

20.

В кривом глазу всё криво.

На сердце ненастье, так и в вёдро дождь.

21.

Кто своего не уступает да чужого желает, того суд донимает.

22.

Богатство перед богом великий грех, а бедность — перед людьми.

23.

В тесноте люди живут, на просторе волки.

С любовью везде простор, со злом везде теснота.

24.

Свет плоти — солнце, свет духа — истина.

25.

Добрая слава дороже богатства.

Земля на могиле задернеет, а худой славы не покроет.

26.

Час честиться, да год пыхтеть.

Люби смородинку, люби и оскоминку.

27.

На охочего рабочего и дело и хлеб найдется.

На Руси еще никто с голода не умирывал.

28.

Когда золото всплывает, то правда тонет.

29.

Молись втайне, воздастся въяве.

Молитва места не ищет.

30.

Завистливый по чужому счастью сохнет.

Железо ржа съедает, а зависть завистливого человека.

31.

У богатого соболиное одеяльце в ногах, да потонули подушки в слезах.

А бедный лег камешком, встал перышком.

РАБОТЫ В МАРТЕ

Мужикам та же работа: воду возить, скот кормить, снег сгребать, еще воду спускать, когда таять начнет. Корму в этом месяце поменьше сразу давать, да почаще. Мокро бывает на дворе. Если нет решеток, да дуро́м корм кидать, много ногами затолкут. — Время уж к пахоте идет. Надо лошадей подкармливать, соху и борону снять, осмотреть. Оправить, что разладилось. Хомуты пахотные справить, перечинить. Гужи, постромки, подвои перевить или новые. Сошники свозить в кузню, понадить и поперить. Пахота подойдет, тогда некогда будет.

Бабья работа: стан установить, холсты ткать, ягнят и маток подкармливать, наседку сажать.

В марте общественные дела бывают: земли снимают и накладывают. Брата с братом, отца с сыном разводят, судят, мирят; вдову, сирот, стариков обдумывают.

Не мудреное дело на сходку с палочкой выдти и не тяжелая работа час, два на улице постоять, послушать, что народ говорит, и не важность самому слово сказать: так оно кажется; а сходка из всех крестьянских дел самое мудрое, и самое трудное, и самое важное дело. Не мудрено это дело тому, кто и слушать не слушает того, что люди говорят, а стоит только, дожидается, скоро ли водку пить станут; а мудрено тому, кто во всякое слово вникает и помнит, и думает не о том, как бы поскорее отделаться, а о том, как бы рассудить да помирить отца с сыном, или брата с братом, или мужа с женой, или вдову, сирот, стариков обдумать. И не трудно это дело тому, кто не о том думает, как бы по-божьи рассудить, а только о том, как бы свата, брата, кума застоять. Это не трудно. Только горло дери. А трудно то, чтобы на сходке и свойство, и кумовство, и родство забыть, а одну правду помнить, да по-божьи рассудить, да обдумать, чтобы меньше обиды да зла было. И не важное это дело тому, кто думает: что как ни есть, порешим дело, запишем в книгу, и делу конец, до меня, мол, дело не дойдет. Кто так думает, тому сходка дело не важное. Но важное оно дело тому, кто понимает, что всякое худое дело назад на того ворочается, кто его сделал. Нынче решу я, чтоб человека против закона обидеть или без призору старика бросить. Ан прошло лет 10, и мне пришлось на сходке судиться или у мира милости просить. Как я рассудил, так и меня рассудят. Мирское дело — дело великое. На сходку выходить надо богу помолясь, да и стоять-то на ней, как в церкви. Помнить надо, что коли мы соберемся во имя его, то и он будет среди нас. Старика, старуху успокоить, сирот призреть, вдов определить, спорящих, ссорящихся примирить: всё это дело сходки мирской, и всё это — любимые дела божии. Так есть ли на свете дело важнее сходки? Не с шутками и бранью и водкой надо на сходку идти, а с богом.

АПРЕЛЬ

1.

Всякая сорока от своего языка пропадает.

Кабы на дятла не его носок, никто бы про него не знал.

2.

Овца руно растит, а скупой деньги копит — не для себя.

Богатый бедного не кормит, а все сыты бывают.

3.

Счастье искать — от него бежать.

Добро под рукой, а он худа, как клада, ищет.

4.

Беручи рука приберется, а даючи не придается.

Брось калач на гору, придет на пору.

5.

Жив бог, жива душа моя.

6.

Богатство спеси сродни.

Барская спесь на самом сердце нарастает.

7.

Лучше гнуться, да не переломиться.

Упрямая овца волку корысть.

8.

Скупому душа дешевле гроша.

Сам в могилу глядит, а над копейкой дрожит.

9.

У кого желчь во рту, тому всё горько.

Как аукнется, так и откликнется.

10.

Ласковое слово не трудно, а споро.

Ласковое слово что весенний день.

11.

Брось хлеб-соль позади, очутится впереди.

Хлеб-соль — взаимное дело.

12.

Под чужую голову идти, поперек свою нести.

На зачинающего бог.

13.

Сердито — не умно, а хлопотливо — не сбойливо.

У сердитого губы толще, а брюхо тоньше.

14.

Лихо помнится, а добро век не забудется.

15.

Не избывай постылого, приберет бог милого.

Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

16.

Делай добро и жди добра.

Доброму бог на помочь.

17.

Кошку, что больше гладить, то больше она хвост дерет.

Хорошего человека употчуешь кусом, а худого не употчуешь гусем.

18.

Никакое худо до добра не доведет.

Доброго не бегай, а худого не делай.

19.

Голосом завывает, а сердцем кутьи поджидает.

20.

От нужды умнеют, а от богатства дуреют.

С жиру и собака взбесится.

21.

Мать, прятавши от детей, пазуху прорвала, а дети, прятав от матери, две прорвали.

22.

Не бойся богатых угроз, а бойся убогих слез.

23.

Плохой поп свенчает — и хороший не развенчает; женитьба дело вечное, не часовое.

Жена не лапоть — с ноги не скинешь.

24.

Лучше умная хула, чем дурацкая похвала.

Не люби понаровщика, люби встречника.

25.

Нет друга, так ищи, а найдешь, береги.

Новых друзей наживай, старых не теряй.

26.

Долгие сборы на короткий век.

Думы за горами, смерть за плечами. Нынче жив, а завтра жил.

27.

Будешь богат, будешь и скуп, будет и грехов вволю и денег много.

28.

Веревка крепка с повивкой, а человек с помощью.

Согласие крепче стен каменных.

29.

Вино уму не товарищ.

Хмель головой высок, да ногами жидок.

30.

Выше лба не прыгнешь.

По одежке протягивай ножки.

РАБОТЫ В АПРЕЛЕ

Весна. Работа мужицкая: воду спускать, снег раскидывать, крыши оправлять, колья тесать, городить, канавы оправлять, поля осмотреть, перекопать, где заезжать стали, пахать, сеять овес. Яблони развернуть, окопать; пчел выставлять. (Хороша о пчелах книга Бутлерова. Ц. 51 к. в книжном магазине в СПб., по Б. Невке, д. № 14.)

Бабья работа: пеньку мнут, ткут, холсты белят, рассаду сеют. Куры несутся и садятся.

В апреле овсяный посев. В редкой деревне не найдется таких дворов, что время сеять пришло, а у него овса ни зерна и купить не на что. Сеять нечем, и земле либо пустовать, либо продать ее за бесценок тому мужику, у кого семена есть. А бедному мужику без овсяного посева и на лето приждать нечего; не продаст бедный мужик своей пашни, так и пустует она всё лето. Есть овес на семена в той же деревне, двор об двор, да только не в тех руках, кому он на семена нужен. В деревне овса на всю землю слишком хватит, а глядишь — остались полосы не сеяны, а овес повезли продавать в город, и в деревне во всей на лето добра меньше стало. Так же и в другой деревне, и в третьей, и везде. Беднеет народ и от пожаров, и от других бед, и от пьянства, но больше всего беднеет народ оттого, что вместо согласия между людьми вражда стала, всяк за себя, а об другом думать не хочет. Любви стало мало.

Земля семян просит. Кабы была любовь между людьми, не могло бы такого греха быть, что земля семян просит, а мы овес везем продавать. Не потому не даем семена бедному мужику, что нам деньги нужны, — деньги не пропали бы, земля родила бы, и мы свое взяли бы, — а потому не даем, что не любим того, кому семена нужны. Не любим, осуждаем, в вражде с ним.

«Я свои семена берег, старался, а он пропил. А я ему теперь давай. Нет, пускай узнает». Так мы говорим: «Что ж, я и буду на всех нищих семена раздавать. Это не наготовишься». Если бы была любовь, то мы не судили бы так, а есть у меня семена, есть земля, надо посеять, нечего разбирать, кому посеять — другу или недругу, доброму или недоброму. Посеется земля людям на пользу, а семена не пропадут. И самый бессовестный с благодарностью отдаст. То же и с картофелем. Не много нужно дать остатка картошек тому, у кого нечего сажать. А не посади он картошки — целый год голодал бы. Нет дороже подаяния как ко времени. Дорого к пожару ведро воды.

Святая в этом месяце. Три первые дня не работают, а гуляют. Народ из города приходит. Новые люди франтовство приносят. Бабы, девки наряжаются, друг перед дружкой щеголяют. Яйца красят и катают, на качелях качаются, в бабки играют. Бабы и девки хороводы водят, в горелки играют. Худого в этих играх ничего нет. Молодым надо радоваться. И хорошо, когда старые с молодыми вместе играют. И в игре больше порядка будет, и молодые глупости делать не будут, и старым веселее будет, чем из двора на двор ходить, водку пить и в тын головой соваться.

Всю неделю в поле не работают, а с среды принимаются за домашние дела. — Последний отдых перед летней работой. До осени досуга не будет. Что нужно к лету, теперь обдумай. И железные, и деревянные вилки, и телеги, и навозницы, и крыши, и загородки. На святой же всегда и пастуха нанимают. Бывает часто, что пастуха берут какого попало. Того не рассуждают, что от пастуха многое требуется. На пастухе вся скотина. А скотина безгласная тварь божия. Плохой пастух может целое лето всю скотину мучать, а хороший пастух сделает то, что скотина будет радоваться. Пастух важнее старосты и старшины. Надо ему быть заботливому, кроткому и милостивому.

МАЙ

1.

С детьми горе, а без них вдвое.

Дети благодать божья.

2.

Не любит пьяный трезвого, безумный разумного, а злой доброго.

3.

Праведного не осуди, грешному пособи.

4.

Не портит тот, кто не делает.

Не штука промашка, штука поправка.

5.

Горе тому, у кого непорядок в дому.

Порядок — дом; непорядок — содом.

6.

Покорное слово гнев укрощает.

Ласковое слово пуще дубины.

7.

Спотыкается и конь, да поправляется.

Умеешь грешить, умей и каяться.

8.

Переученый хуже недоученого.

Лучше дурак с кротостью, чем умный с гордостью.

9.

Не нужен ученый, а нужен смышленый.

Была бы охота, заладится всяка работа.

10.

Сердцем и соломинки не переломишь. — Бранью прав не будешь.

11.

Каков дядя до людей, таково и ему от людей.

Как аукнется, так и откликнется.

12.

И знает сила правду, да не сказывает.

Правда в лаптях, а кривда в сапогах.

13.

Не делай ложью, всё выйдет по-божью.

Без правды не житье, а вытье.

14.

Нищий болезней ищет, а к богатому они сами идут.

Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой.

15.

Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься.

16.

Мошна пуста, да душа чиста.

Лег свернулся, встал встряхнулся.

17.

Каковы сани, таковы и сами.

18.

Не только света, что в окне. Из избы выйдешь, больше увидишь.

19.

И бедно, да сбойливо, и богато, да рассыпчато.

Богатство полюбится и ум забудется.

20.

Работа и мучит, и кормит, и учит.

21.

Ешь не наедайся, пей не напивайся, вперед не кидайся, в середку не мешайся, позади не оставайся.

22.

Около чего потрешься, того и наберешься.

Около пчелки медок, около жучка навоз.

23.

Пестрава красава, а Буренка с молочком.

Пригож хохолок на несучке.

24.

Конь берет рывом, а человек смирением.

25.

Как поживешь, так и прослывешь. Добрая слава до порога, а худая за порогом.

26.

Чужое взять — свое потерять.

Чужое береги — свое бог даст.

27.

Перед людьми только позолоти, что бело, что черно — всё одно будет. — Хороша правда, да не перед людьми.

28.

Просит убогий, а подаешь богу. — Бог в долгу не останется.

29.

Хвали день вечером, а жизнь при смерти.

30.

Словами туды-сюды, а делами никуды.

Летаешь хорошо, а сесть не умеешь.

31.

Кто старое помянет, тому глаз вон.

РАБОТЫ В МАЕ

Мужицкая работа: в начале мая покончить сев овса, лен посеять, картофель посадить. Картофель часто на семена покупают какой попало. В этом ошибка большая. Работа одно, а хорошая порода вдвое дает, да и вкус приятный и не портится. Хорош красный с пятнами, а то круглый желтый. В конце месяца гречиху сеять; возить навоз. Да возить его надо не туда, где ближе, а куда нужно. Поровнее раскладывать кучи. И не долго держать. Скорее разбивать, да запахивать. Навоз, чем раньше вывозить, тем лучше. Земля больше в себя впитает. Лучше домашние дела, какие нужно до покоса, после навоза, а не прежде навоза, поделать. Отвозивши навоз, плетни какие нужны поплесть, изгороди, крыши, постройки починить. И браться за навоз, да картофель заскородить и выполоть. Уходом за картофелем скучать не надо. Работа не велика, а прибыли много, коли хорошо картофель ухожен.

Бабья работа: овец стричь, волну мочить и мыть. Бабам работы в поле только садка картофеля, да полка лугов, овса; дома — волну прясть. Позаботиться бабам надо в этом месяце об грядках в огороде; чтобы луку, свеклы, редьки, а где можно, огурцов посадить. Работы не много, а в пище подспорье.

В мае Троицын и Духов день. В эти дни кукушку крестят, венки завивают и развивают. Народ собирается, идут все ровно куда-то за делом; а спроси у кого бы то ни было: зачем они идут? Что они будут делать? Где кукушка? Зачем ее крестить? Никто ничего не знает. Да и знать нечего. Потому что к чему это всё делалось, все уж забыли. А делают теперь все сами не знают, что и зачем; только потому, что так в старину делали. В старину в этот день языческого бога Ярилу праздновали, а теперь сами не знают, что празднуют. Не беда, что пойдут в лес, наденут венки, покидают их в воду и попоют песни. Можно венки завить, коли это нарядно, и во всякий другой день и песни петь, когда весело. Нехорошо только то, что думают, это непременно нужно делать в Троицын день, и что тут кукушка в чем-то участвует, и что выйдешь замуж или помрешь от того, как венок поплывет или потонет. Не беда и то, что яичницу в лесу девки и бабы делают, а ребята к ним приходят, их яичницу портят. Всё это, если весело и без греха, то отчего же этого всякое воскресенье не делать. Нехорошо то, что не покидают языческих обрядов, а с языческими обрядами и во многие пустяки верят. Верят не одни бабы, да и мужики многие, что бывает болезнь с глазу, что ее бабки лечить умеют, что бывают колдуны, что они могут портить, поправлять людей, скотину, что могут узнавать, кто что украл, где краденое, что бывают домовые, лешие, водяные и во всякую такую глупость. Всё это язычество. И от этого язычества большой вред. Первый вред, что где бы человеку самому позаботиться надо, он всё на колдовство сворачивает, от колдовства помощи ждет. Заболеет у матери ребенок, вместо того чтобы поберечь его, она несет его под насесть к курам отчитывать или еще какие-нибудь глупости, от которых никакой пользы не бывает. Другой вред тот, что когда над человеком беда, как и со всеми людьми бывает, случится, то человек не переносит ее с покорностью и терпением, а тотчас на других думает, на них злобится. Заболеет кто из молодых, особенно после свадьбы, сейчас начинают указывать на того, кто испортил, и злобятся на него. Заболевают от порчи только те, кто верит в колдовство и порчу. Заболевают не от колдовства, а от думы, начнут думать, скучать и точно заболеют. А кто не верит в пустяки эти, тот ни от какого колдовства не заболеет. Пора оставлять это язычество; хорошо было так думать, когда еще люди истинной Христовой веры не знали, а теперь, когда в каждом почти дворе есть грамотный человек и Новый Завет, в котором людям истинная вера открыта, нельзя уж этим глупостям верить.

Жил я на свете долго и никогда не верил никаким колдовствам, и порчам, и бабкам; и много раз говорил и теперь говорю, когда мне про порчи и колдовства рассказывают, что я тому колдуну 1000 рублей дам, который меня испортит, только бы внутрь ничего не давал. А то пускай подает за упокой на меня; пускай волосы мои сучит, из следа вынимает. До сей поры не нашелся такой. Великий народу вред от веры в колдовство. Это языческая вера, пора ее бросить. Христианину сказано Христом: «Узнаете истину и свободны будете». И потому христианин от всяких страхов, наговоров, порч, колдовства свободен. Страшен для христианина только грех, а остальное ничто не страшно. И никакой никто над другим власти не имеет; только одну власть над людьми дал бог людям, ту, чтобы одни люди других покоряли себе любовью.

ИЮНЬ

1.

Детки подросли, отца растрясли. Оттого растрясли, что умел отец родить, а не умел уму-разуму научить.

2.

Ум без разума — беда.

Ум разумом крепок.

3.

Умей сказать, умей и смолчать.

Кто молчит, тот двух научит.

4.

Своя рогожа чужой рожи дороже.

Не выменять у свиньи шкуры и за куний мех.

5.

Не с богатством жить — с человеком.

На хорошую глядеть хорошо, а с умной жить легко.

6.

Жизнь дана на добрые дела.

Живи не так, как хочется, а так, как бог велит.

7.

Господь повелел от земли кормиться.

8.

Не пожить тех дней, что прошли.

Прожитое, что пролитое — не воротишь.

9.

В грехах, как в репьях.

Грешное тело и душу съело.

10.

Родители берегут дочь до венца, а муж до конца.

Три друга: отец да мать, да верная жена.

11.

Кто служит, тот тужит, а кто орет, тот песни поет.

Держись ближе сохи-Андревны, она не выдаст. — Держись сохи плотней, будет прибыльней.

12.

Пословицы не обойти, не объехать.

Старинная пословица не мимо молвится.

13.

Купить лишнее, продать нужное.

Много желать, добра не видать.

14.

Братская любовь крепче каменных стен.

15.

Дружно не грузно.

В семье и смерть красна.

Веника не переломишь, а по прутику весь переломаешь.

16.

И дурак ездит в карете, и умный ходит пешком.

17.

Правда кус купленый, а неправда краденый.

Дороги твои 40 соболей, а на правду цены нет.

18.

Больше говорить, больше согрешить.

Поменьше говори, побольше услышишь.

19.

Много баить не подобаить.

Бог велит последнюю крошку делить.

Милость творить, с богом говорить.

20.

Обычай бычий, да ум телячий.

За худую привычку и умного дураком называют.

21.

За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь.

У кого жить, тому и служить.

22.

На сердитых воду возят.

23.

Мал язык, да всем телом владеет.

Язык хлебом кормишь, а дело портишь.

24.

Чего в другом не любишь, того и сам не делай.

Дедушка пеняет, что от бабушки воняет, а от самого не продохнешь.

25.

Одна головня и в печи не горит, а две и в поле не гаснут.

Нет того хуже, как жена без мужа.

26.

Барышу наклад большой брат.

От своих рук накладу нет.

27.

Одному за всех легче пропадать.

Все за одного, один за всех.

28.

День мой, век мой.

Что до нас дошло, то и к нам пришло.

29.

Не так живи, чтобы кто кого сможет, тот того и гложет, а так живи, чтоб людям, как себе.

30.

Сказанное слово серебряное, а несказанное золотое.

Кстати промолчать, что большое слово сказать.

РАБОТЫ В ИЮНЕ

Мужицкая работа: навоз доваживать, запахивать и готовиться пар пахать. Сошники загодя понадить и поперить. Хомуты и кожаную снасть не забывать мазать. Жарко. В ненастье грабли к покосу приготовить. Косу купить. Не покупать не умеючи. Разница в косах большая. И плохая коса замучает. Веревки для увязки сена приготовить. Уладить молотки и отбои, чтобы к людям не ходить, а самому послужить тем, у кого нет. Сарай сенной очистить, покрыть. Зачинают покос и пар пахать. Не забыть между дел картофель пораньше перепахать.

Бабья работа вся в поле. Полоть луга, овсы, огороды, навоз разбивать, покосы грести. Не забывать грядки на огородах поливать. А то, коли забыть, не полить, не выполоть во-время, — лучше бы их и не сажать.

Самое тесное время скотине, хлеба стоят, покосы не убраны и пар припахивают. А кроме того, короткие ночи, длинные дни.

Рабочий человек мало высыпается, а пастухи еще меньше. Часто упускают пастухи скотину в хлеба; еще чаще лошадей, если стерегут ребята или сами мужики. Заснут — уйдет лошадь в хлеб или покосы. В этом месяце больше всего бывает потрав, ссор и судбищ. Не столько вреда скотина сделает хлебам, сколько люди друг другу, как начнут судиться за потравы. Поймают скотину, запрут; держат без корму, штрафы за нее взыскивают. Друг у дружки учатся, как за потравы деньги взыскивать. Есть такие, что на свою землю загоняют да потом ловят. Грех большой завелся из-за этого в народе. На людей смотреть нечего. Если они худо делают, незачем у них худому учиться. А о потравах надо судить прямо. Нет того человека, который бы нарочно запустил свою скотину в хлеб или на луга. А если заснул да упустил, так это дело человеческое. Нынче с ним случилось, а завтра со мной. Что ж делать? Бывает — вымокнет, сожжет, червяк съест; а это скотина съела. Что ж делать? Стерпеть надо. Показать, что стравили, выговорить, приказать лучше стеречь, да и всё. А то стравят лугов или хлеба на полтинник, а пойдешь судиться, проходишь дня 3 — в 5 раз дороже того, что потрава стоит, да еще себе ворога наживешь. Такого соседа наживешь, что он только того и ждать будет, как бы твоя скотина к нему зашла, чтоб ему свои деньги назад воротить. Другой раз и сам к себе загонит, а если никто не видит, так нарочно по злобе твою траву или пашню стравит. И грех за потравы судиться и не расчет это делать. А лучше всего загодя миром обдумать так, чтоб где нужно загороди были, да общая пастьба была, да пастух надежный.

ИЮЛЬ

1.

Богатый не тужит, да скучает.

Богачи едят калачи, да не спят ни днем, ни в ночи, а бедный чего ни хлебнет, да заснет.

2.

Порожний колос выше стоит.

Худое колесо громче скрипит.

3.

Не всё то перенять, что но воде плывет.

На ласковое слово не кидайся, на злое не гневайся.

4.

Ласковое слово не трудно, а споро.

Добрый скорее дело сделает, чем сердитый.

5.

Гневаться — дело человеческое, а зло помнить — дьявольское.

6.

Нужда учит, богатство пучит.

Проголодаешься — как достать еды, догадаешься.

7.

Дай бог подать, не дай бог брать.

С нагого взять — кому отдать?

8.

Потная рука таровата, сухая неподатлива.

Не проси у богатого, проси у тароватого.

9.

От умного убережешься, а на глупого напорешься.

Дурак, что мутовка; как ни поверни — кол впереди.

10.

Золото огнем искушается, а человек напастями.

Сума да тюрьма дадут ума.

11.

Все под одним богом ходим, хоть и не в одного веруем.

12.

Коготок увяз, всей птичке пропасть.

13.

Чужую бороду драть, свою подставлять.

Не пеняй на зеркало, коли рожа крива.

14.

Сей слезами, пожнешь радостью.

15.

Не ропщи на бога: крест по силе налагается.

Не под силу воз, так гужи пополам.

16.

Не строй семь церквей, а пристрой семь детей.

17.

Не срывай яблока, пока зелено, созреет — само упадет.

После цвету — налив.

18.

Голому разбой, а мокрому дождь не страшен.

19.

Помрешь, ничего с собой не возьмешь.

20.

Хлеб всему голова: богач ел бы деньги, кабы убогий его не кормил.

21.

Свет в храме от свечи, а в душе от добра.

Не встанет свеча перед богом, а встанет душа.

22.

Чужую беду руками разведу, а к своей и ума не приложу.

Свое горе — велик желвак, чужая болячка — почесушка.

23.

Была бы корова — подойник найдем.

Шубы нет, так и кафтан греет.

24.

Тьма свету не любит, злой доброго не терпит.

25.

Язык до брани доведет.

Губы да зубы — два забора, а языку удержу нет.

26.

Чего душа желает, того и бог даст.

27.

День долог, а век короток.

Когда дрова горят, тогда и кашу варят.

28.

Была пора, так не было ума, а прошла пора, и ум пришел.

За гриву не удержался, за хвост не удержишься.

29.

Белый свет на волю дан.

В рай за волоса не тянут.

30.

Залез в богатство, забыл и братство.

Зазнался, как вошь в коросте.

31.

Господин гневу своему — господин всему.

РАБОТЫ В ИЮЛЕ

В этом месяце все дела вместе сойдутся. И покос, и рожь, и пар двоить надо, и скородить, и рожь возить, и в конце месяца молотить — семена готовить. Загодя надо крюки и цепы приготовить, и падрины расчистить, и ток оправить. Не забыть надо тоже в этом месяце во 2-й раз картошки пропахать.

Бабья работа тоже больше в поле — грести сено, жать, вязать, молотить. Около дома надо только во-время поскань выдергать и выстелить. Июль месяц и дни длинные, и работа самая спешная и тяжелая. Всех дел никак во-время не сделаешь. Все работы не ухватишь. И не в том, так в другом что-нибудь да упустишь. Кажется, никогда всего не успеешь. А пройдет время — всё приберется. Много в эту пору люди себе вреда делают тем, что торопятся. Чем больше торопишься, тем меньше сделаешь. Как загадаешь нынче эту работу кончить, а завтра ту, так сейчас и заторопишься и работать хуже будешь, и сделаешь меньше. Загадывать работу надо не по работе: то-то и то-то сделаю, а по силам: — отработаю упряжку, сколько сил станет, потом отдохну. А отдохнул, хорошо, опять принимайся за работу, не торопясь и не кое-как, а так, чтоб работу как можно лучше, чище сделать. Работай по силам без спеху, спорее будет, и все работы во-время переделаешь.

А еще больше вреда себе люди делают тем, что, на других глядя, зарятся или перед людьми выхваляются, через силу работают. Работа этого не любит. Как пересилил себя, поспешил или покуражился, так и ослабел, после того много меньше сработаешь. А сплошь да рядом и совсем ослабеешь. Разгорячишься очень, да напьешься холодно, или озябнешь по заре, или надорвешься. Хотел поспешить, да вовсе захвораешь в самую рабочую пору. В рабочую пору работника надо применить к лошади, когда едешь с возом в дальнюю дорогу. Как лошадь бережешь, чтобы она до места дошла, так и себя береги. На лошади в дороге лишнего конца не дашь и в гору рысью не погонишь — так и человек в рабочую пору. Каждую каплю пота береги. Чтоб она в дело пошла.

Бывает еще вред и оттого, что слабые работники за сильными тянутся и роженицы бабы или брюхатые за холостыми равняются. А сильные гонят и слабых не жалеют. Много от этого людей и женщин навек портится. Сильному работнику надо с молодым не равняться, а ему отдых давать, за него поработать. Втянется он в работу, он то же другим делать будет. Также и с баб мужикам работы надо поменьше спрашивать. Особенно ребятниц и слабых жалеть.

Человек дороже хлеба. Хлеб купить можно, а дочь, жена испортятся или ребенок помрет — ничем не воротишь.

АВГУСТ

1.

Не выберешь дубинки без кривинки.

Конь о четырех ногах, да спотыкается.

2.

Бедность не грех, а неволя не смех.

3.

Доброму человеку что ни день, то праздник. А злому и в праздник — будни.

4.

Где дрова, там и щепа.

Грязью играть, руки замарать.

5.

Друг на друга глядя, улыбнешься, а на себя глядючи, только всплачешься.

6.

Брюхо не мешок, в запас не наешься.

Богатство на час, а нужда до веку.

7.

С богом не спорься.

Как ни верти, а бог на свое поворотит.

8.

Не загадывай, мало ли что будет. — Еще и то будет, что и нас не будет.

9.

По кривой дороге вперед не видать.

10.

На всякий цветок пчелка садится, да не со всякого цветка поноску берет.

Не всё то богу любезно, что человеку полезно.

11.

Не тот отец, кто вспоил, вскормил, а тот, кто уму-разуму научил.

12.

Простота человека приводит к богу.

В простых душах бог почивает.

13.

Скажешь — не воротишь, напишешь — не сотрешь, отрубишь — не приставишь.

Десятью примеряй, однова отрежь.

14.

Добро помни, а зло забывай.

15.

За чужой щекой зуб не болит.

В друге стрела, как во пне, а в себе, как в сердце.

16.

С кем венчаться, с тем и кончаться.

17.

Добрая жена дом сбережет, а худая рукавом растрясет.

18.

Злой не верит, что есть добрые люди.

Слепому и свет темнота.

19.

Самолюб никому не люб. Он бы ничего — хороший человек, да никуда не годен.

20.

Мир да лад — божья благодать.

Ненадобен клад, как в семье лад.

21.

Лучше жить со змеею, чем с злою женою.

Муж задурит — половина двора горит. А жена задурит — так и весь сгорит.

22.

Всё на свете творится глупостью человеческою, да благостью божией.

23.

Иной по две обедни слушает, да по две души кушает.

24.

У бога света с начала света всего доспето.

25.

Пьяная баба — свиньям прибава.

Не жаль вина, а жаль ума.

26.

Наказанным умом да приданым животом не долго наживешься.

27.

Обручи осаживай до места. Початую кладушку домолачивай.

28.

Сей рассевай, да на небо взирай.

Смелым бог владеет.

29.

Блажен человек иже и скоты милует.

Божья тварь богу работает.

30.

Час терпеть, век жить.

31.

Птицу кормом, а человека словом обманывают.

РАБОТЫ В АВГУСТЕ

Рожь убирается последняя, овес. Гречиху косят. Самая главная мужицкая работа в этом месяце — ржаной посев. Работа не трудная, да умная. Одна неделя целый год кормит. Первое дело, какие семена заготовить. Не торопиться сеять. Лучше побольше обмолотить, да всю рожь на семена от чела отобрать. Разница от этого большая. Второе дело во-время посеять. Не в сырую землю и не под дождь, да и не опоздать севом. До Успения успеть надо. В начале месяца не мешает еще раз картофель пропахать.

Бабья работа: лен, семя брать, поскань перевернуть. Мыть и стричь овец. Что раньше, то лучше, чтоб на зиму тепла была. Кому время — грибы собирать, сушить, солить на зиму.

В августе в начале поле почти всё счищено, уже пастухи скотину гоняют на жнивье, только у бессильных хозяев остаются полоски, которые не вожены, — у хозяина лошади нет, и нигде не допросится, — которая не вязана на рядах лежит — баба родила или больна; а которая и некошена стоит, мотается, сиротская чья-нибудь. Так же и в паровом поле. Люди сеют, а чья-нибудь не двоена, не скорожена, а то и вовсе не пахана. Хорошо помочь человеку ради Христа и хлебом и деньгами, а уж нет угоднее богу помощи, как своим трудом: скосить, связать, свезти хлеб, посеять тому, у кого не убрано, не посеяно. Помощь самая любезная и верная, потому что и деньгами, и хлебом поможешь, бывает твоя помощь не на пользу пойдет, а работа всегда на пользу. Если бы каждый сильный двор в уборку один денек бы на слабых поработал, не пропадало бы много хлеба и земли, и ровнее бы народ жил, и меньше бы кусочков в окно подавать приходилось, потому что много бы добра даром не пропадало, а всё бы в руки приходило, людям на пользу.

И не говори: «Зачем он загодя не подумал? Он будет на боку лежать, а я буду за него ворочать; так, мол, лодырей много разведется». Не говори этого потому, что неправда это. В лени счастья и радости нет. И всяк это знает. А если сбился мужик, заболтался, так ему же хуже. А уж жена, дети его ни в чем не виноваты, а есть просят. Да и говорить это и думать это грех. Коли труды свои богу даешь, так не разбирай.

СЕНТЯБРЬ

1.

Бог не гуляет, а добро перемеряет.

2.

Без греха века не проживешь.

Без стыда лица не износишь, как платья без пятна.

3.

Лживому надо памятну быть.

Ложь не живуща, вранью короткий век.

4.

Лучше быть бедняком, чем работать с грехом.

5.

Птице — крылья, человеку — разум.

Сам смекай, где берег, где край!

6.

Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в царство небесное.

7.

Не держи сто рублей, держи сто друзей.

Одна пчела не много меду натаскает.

8.

Межи да грани, ссоры да брани.

Где забор, там и раздор.

9.

С хмелиной спознаться, с честью расстаться.

Вино вину творит.

10.

Много выбирать, женатым не бывать.

От частого сита редкие пироги.

11.

Чужое береги, свое само сбережется.

Живи людям, не себе.

12.

Живи всяк своим умом да своим горбом.

Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь.

13.

С грехом бранись, а с грешником мирись.

14.

Богат, да крив, а беден, да прям.

15.

На людей глядя жить, решетом воду носить.

16.

Война кровь любит.

Ни моря без воды, ни войны без крови.

17.

Что телу любо, то душе грубо.

Телу простор, душе теснота.

18.

Хоть бы все законы пропали, да люди правдой бы жили.

19.

Не обижай голыша, у него та же душа.

20.

Кто о ком за глаза худо говорит, тот того боится.

21.

На бедного везде каплет.

Всякая щель пищит.

22.

Овсяная каша хвалилась, что с коровьим маслом родилась.

Залез в богатство, забыл и братство.

23.

Свитка сера, да воля своя.

Не нужна соловью золотая клетка, а нужна зеленая ветка.

24.

Умирают не старый, а поспелый.

Знает бог, кого на племя пустить.

25.

Умный любит учиться, а дурак учить.

26.

В чем молод похвалишься, в том под старость покаешься.

С молоду прореха, в старости дыра.

27.

Горе клянущемуся, а вдвое на клятву ведущему.

Клятва умному страшна, а глупому смешна.

28.

Живи так, чтоб ни от бога греха, ни от людей стыда.

29.

Живи просто, выживешь лет со сто; а станешь лукавить — дьявол задавит.

30.

Коли все миром вздохнут, так до царя слухи дойдут.

РАБОТЫ В СЕНТЯБРЕ

Мужицкая работа: картофель копать. Разбирать хорошо картошку на два сорта: на еду и на семена. На семена лучше не резать, а цельный. В красные дни молотить — лучшая молотьба. Меньше всего в соломе останется и суше зерно. В непогожие дни крыши оправлять, плетни плесть. Если в постройке что — поправить. Дрова собирать. Выбрать вилы, грабильни к будущему году готовить. Капусту привезть.

Бабья работа: волну прясть, сукно ткать, капусту рубить. Хороши грибы бывают — сушить и солить.

В сентябре засидки с 8-го. Со светом сидят. Вечера длинные. Надо подумать, как в зиму вечера проводить. С 4-х часов темно, спать не заляжешь, а работы, бывает, домашней нет. Надо что-нибудь делать. Жалуемся мы, что по зимам делать нечего. Хлеба запасено, чего же еще делать. А дела много. Большое самое дело еще не начато. Какое же это дело? А вот какое: Христос сказал: не хлебом одним сыт будет человек, но словом, выходящим из уст божиих. — Вот хлеба-то мы заготовили, а слὸва еще не заготовили; часто совсем и не думали, что его заготавливать надо. И сыты мы хлебом, а голодны словом. Голодны словом божиим и все мы, а уж пуще всего женский пол. Они другой раз ничего и не слыхали и не знают, кроме своих примет, да приговоров, да отговоров как от криксы отчитывать, да кукушку крестить, да от глаза смывать, а и не знают ничего про закон божий, про господа Иисуса Христа и про жизнь его. А пища духовная так же нужна, как и пища телесная. И потому надо заготавливать ее так же, как заготовили мы телесную. Всё лето готовили пищу телесную, зимой надо готовить пищу духовную. Времени много, вечера длинные, и семья вся в сборе. Можно и почитать, и послушать, и побеседовать. Книги нынче не дороги и везде достать можно и есть хорошие. Из книг же книга — священное писание тоже не дорого (Новый Завет 25 коп., одно евангелие 8 коп., а отдельно каждого евангелиста по 2 коп.). Купить всякий может и грамотный во всяком дворе есть, можно читать, вникать и понимать. Бывает так, что купят священное писание в хорошем переплете, да положат его на полку, под святые, да и не раскрывают. Не то надо, чтоб евангелие цело на полке было, а то надо, чтоб оно всё цело в памяти и в душе было. Читать и понимать его надо. Христос всё понятно говорил неученым людям, и ученье его всякий понять может.

ОКТЯБРЬ

1.

Кто не пашет, у того и огрехов нет.

2.

Огонь без дыму, человек без ошибки не бывает.

3.

Смолоду прорешка — к старости дыра.

Смолоду кривулина — под старость кокора.

4.

Не спеши карать, спеши миловать.

5.

Правдой мир стоит, а сама правда по миру ходит.

Всё минется, одна правда останется.

6.

Человек дороже хлеба.

Рожь да пшеница годами родится, а добрый человек всегда пригодится.

7.

В согласном стаде и волк не страшен.

Сноп без перевясла — солома.

8.

Чего не вижу, о том и не брежу.

Уши спасенье — ученье слышишь; глаза проклятье — соблазны видишь.

9.

Всяк про правду трубит, да не всяк ее любит.

10.

На дороге стой — дорогу спрашивай.

Чем заблудиться, лучше назад воротиться.

11.

Одна головня и в печи гаснет, а две и в поле дымятся.

12.

Без друга сирота, с другом семьянин.

Глуп совсем — кто не знается ни с кем.

13.

Живи для людей, поживут люди и для тебя.

14.

На рабочего дело найдется, на голодного кус сыщется.

Хочешь есть калачи, так не сиди на печи.

15.

Капля по капле и камень долбит.

По волоску и всю бороду выщиплешь.

16.

Много желать — добра не видать.

Глядя на лес, не вырастешь.

17.

Радость не вечна, печаль не бесконечна.

18.

По бороде Авраам, а по делам Хам.

Иной как зверь, а добр; тот ласков, а кусает.

19.

Около огня обожжешься, около воды намочишься.

Около чего потрешься, того и наберешься.

20.

Куда дерево клонилось, туда и повалилось.

Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить.

21.

По ветру вей, по-божьи живи.

22.

Кто сам себя стережет, того бог бережет.

23.

В лихости и зависти нет ни проку, ни радости.

24.

На чужой роток не накинешь платок.

Пусти уши в люди — всего наслушаешься.

25.

Сила не в силе, а в правде.

26.

Как ни мудри, а совесть не перемудришь.

Совесть — глаз божий.

27.

Труд человека кормит, а лень портит.

28.

Во всяком камне искра, во всяком человеке правда, да не скоро ее выбьешь.

29.

Мышь из реки больше не выпьет, чем в брюхо влезет.

30.

Премудрость одна, а мудростей много.

31.

Лишние догадки на худое падки.

РАБОТЫ В ОКТЯБРЕ

Мужицкая работа: дрова готовить, на дворе для корма решетки приготовить, чтоб не топтала скотина. Масло постное сбить; гречиху обрушить, яблони на зиму завернуть, пчел убрать, кадушки справить, сараи щитить, избу ухитить. Захвати тепла до Покрова.

Бабам работа: лен мять и трепать. Сукно валять отдавать, ткать, шерсть прясть.

В октябре свадьбы. Брак — великое дело. В жизни человеческой три дела равные: родиться, жениться и умереть. Только часто не понимаем мы этого и женитьбу ни за что считаем. Или думаем только о том, как бы работницу в дом приобресть, или о том, как бы справить свадьбу против людей не хуже. Другой раз совсем полажено дело и согласны и родители и жених с невестой, да не женим оттого, что нечем по нашему обычаю свадьбу играть, всякие глупости справлять. В свадьбах у нас много языческого, глупого и вредного осталось. На свадьбу на языческую денег много нужно, а на христианскую — самую малость. Христианская свадьба не в песнях, не в играх, не в угощеньи, не в водке, а в том, чтобы сошлись молодые по любви, чтоб родители их благословили, да бог утвердил союз их. На это немного надо. А у нас говорят, меньше 50, 100 рублей свадьбу играть нельзя. А всё это оттого, что мы языческий закон помним, а христианский забываем. Кто по-христиански понимает брак, тот не будет это дело делать с водкой, и песнями, и плясками, а будет его делать в тишине и с молитвою. В старину делали так, что молодые и не знали друг друга, а родители за них сватали. Хорошо и так женить, если молодые люди на то добровольно согласны и перечить не будут; а если они, как это часто бывает, слюбились с другими, то лучше их спросить и женить тех, которые хотят жениться, а не против воли. Против воли женить-то можно, но часто много от этого греха бывает. Если же слюбились молодые люди, то нечего смотреть на то, кто богат, кто беден, кому в службу идти, кому нет. Брак самое важное дело в мире, важнее и богатства и службы. Если в любви живут супруги, то и в бедности и в солдатстве легко жить будут и закон соблюдут; если же не по любви сошлись, то и в солдатстве и дома закон нарушат и весь век маяться будут. А если сошлись по любви молодые люди, то дожидаться нечего ни осени, ни красной горки, а сговориться родителям, да в первый мясоед сыграть свадьбу, да и начать молодым жить вместе. Это свадьба христианская. А такая свадьба, что 50 рублей пропить, споить всю деревню, малых ребят, девок поить и мужиков допоить до драки, и в тазы бить, и молодых класть и поднимать, и каравай поднимать — это свадьба языческая и самая гнусная. Молодые люди новую жизнь начинают, надо им пример показать. И вот для примера все вокруг них, особенно старики, часто родители, как свиньи напьются и сквернословят. Очень это глупо, и пора это бросить. «Да как же против людей? — осудят». Кому-нибудь да начинать надо, а то так мы никогда лучше жить не станем, коли все друг за друга хорониться будем. Люди осудят, коли не по-язычески, а по-христиански свадьбу справить. Люди осудят — бог оправит.

НОЯБРЬ

1.

Слово не стрела, да к сердцу льнет.

От слова спасенье и от слова погибель.

2.

На тяжелом возу и рукавицы тянут.

3.

Глупые друг друга губят да потопляют, а умные друг дружку любят, да подсобляют.

4.

Без вина одно горе, — с вином старое одно, да новых два — и пьян и голова болит.

5.

Смирение — богу угождение, уму просвещение, душе спасение, дому благословение и людям утешение.

6.

Не подымай носу — споткнешься.

Гордым бог противится, а смиренным дает благодать.

7.

Не ищи мудрости, ищи кротости.

8.

Остановил руки, останови и рот.

9.

Большой за небо не хватается, а малый по земле не валяется.

10.

Мужика не шуба греет, а цеп.

Без работы и печь холодна.

11.

Что больше чести, то больше напасти.

Похвала молодцу пагуба.

12.

Не наклонясь до земли, грибка не подымешь.

Без меры и лаптя не сплетешь.

13.

Сам не выхвалишься, как люди не похвалят.

14.

Ум истиною просвещается, сердце любовью согревается.

15.

Кроме бога, бояться некого.

16.

От корма кони не рыщут, от добра добра не ищут.

17.

Не бойся неволи, а бойся воли.

Воля портит, а неволя учит.

18.

Руку, ногу переломишь — сживется, а душу переломишь — не сживется.

19.

Пьяному море по колена, а лужа по уши.

20.

Хлеб-соль разбойника смиряет.

Боронись хлебом-солью.

21.

Попусти себя — будешь скот, поддержи себя — будешь ангел.

22.

Брюхо — пасть, с ним и пропасть.

Душа тела дороже.

23.

Молодой дурит, старый пакости творит.

Седина в бороду, а бес в ребро.

24.

Чужую жену полюбить, свою погубить. А чужого мужа любить, себя погубить.

25.

Исподволь и ольху согнешь, а в круте и вяз переломишь.

26.

Так гни, чтоб гнулось, а не так, чтоб лопнуло.

27.

Двум богам кланяться, ни одному не служить.

Плохо молиться, коли на уме двоится.

28.

Сладкие речи яд, горькие — лекарство.

29.

Постыжает бог суды человеческие.

Сила — уму могила.

30.

В немощах сила божия совершается.

РАБОТЫ В НОЯБРЕ

Мужицкая работа около дома и скотины. Скотина на двор становится. Как поведешь порядок кормить, так и на всю зиму пойдет. Дрова свозить по первопутью да на мельницу съездить.

К избе завалинку завалить, двойные рамы вставить, дверь обить, чтобы меньше тепла уходило.

Бабья работа — прядево.

В ноябре самые длинные вечера. Если читают по вечерам да понимают читанное, то и вечера коротки покажутся. В этом месяце набор — рекрутов возят и ставят.

Повелось еще с старины, когда 25 лет служили, чтоб рекрутов собирать и им деньги на уход давать, и теперь то же делают. Матери, сыновей жалеючи, последние деньги собирают рекруту отдать. Они думают, что с деньгами этими солдату легче служить будет и что деньги эти ему на пользу. А не думают того, что солдат поступает на казенную службу и ему всё готовое — и пища и одежа. И пища идет ему много лучше деревенской, и в одеже тоже нужды солдату не бывает. Даже и деньги солдат скорее добудет, чем парень в деревне (солдат на работы посылают и деньги на руки дают). Работа солдатская против деревенской тоже легче. Одно: скучно бывает солдату без домашних. А еще скучно оттого, что делать нечего, если солдат не умеет, в казармах живучи, ремеслом каким или ученьем заняться. В пище, в еде, в помещеньи солдату нужды не бывает и житье солдатское не тяжелее мужицкого, а легче. Если плохо бывает солдату, то только от скуки или от того, что непонятлив или упрям, а этому горю деньгами не поможешь. Так что только напрасно отцы и матери от себя и снох последние деньги отбирают — сыновей солдат наделяют. Деньги эти солдатам не на пользу, а только на вред. Вот отчего. Знают старые солдаты, что рекруты с собой деньги из дома приносят. И есть из них немало таких, что любят попить, погулять на чужие денежки. Вот и ждут эти солдаты рекрутов с деньгами, как рыбы в сеть. Как придут рекрута, сейчас разбирают их по себе пьяницы, гуляки, старые солдаты и начинают у них денежки на гульбу выманивать. Кабы знал рекрут, что ему будет, он бы лучше сразу деньги старому солдату отдал, его бы душе легче было. А то выходит так, что нельзя старому солдату взять прямо деньги, он и начинает водить с собой рекрута по трактирам, по худым местам, на его деньги гулять да и его к тому приучать. Научит его всяким пакостям и обманет. И остается рекрут без денег сиг сигом, да еще набалуется. А набалуется, сам ждет на другую осень рекрутов, чтоб их обманывать. Не меньше миллиона этих денег каждую осень по дворам соскребают из последних — рекрутам отдают. И все деньги эти проходят на худые дела и на вред солдатам. Если есть деньги, да жалеют родители рекрута, так пусть не дают ему ничего на руки, а лучше дома поберегут для него же, когда он из службы вернется. А дороже всего, если женатый пошел, то соблюсти дома солдатку. Не пускать ее в люди жить. Те деньги, что солдату отдали, лучше на солдатку потребить. Дать ей к мужу съездить. Только, чтоб она, пока муж служит, не в чужих людях жила, а дома, чтоб закон не нарушила. Чтобы ему домой придти, честную жену найти, а не такую, которая пять лет по кухаркам жила. Если солдатская жена с свекором проживет, пока муж служит, вернется муж и крестьянином будет. А если жена пошла по людям, и он крестьянином не будет, а в город пойдет.

А то видаем, что солдату из дома 20, 30 руб. дадут на глупости, да на соблазн, а жене его — хлеба жалеют, ее из дома выгонят. Лучше же солдату ничего не дать. А жену его как можно поддержать и от себя не отпускать. Солдаткино житье трудное и жалкое, ее пожалеть, поддержать надо.

ДЕКАБРЬ

1.

Дорого при пожаре ведро воды, при бедности подаяние.

2.

Не спеши языком, торопись делом.

Языком и лаптя не сплетешь.

3.

Чужой хлеб рот дерет.

На чужой каравай рта не разевай, а пораньше вставай да свой затевай.

4.

Медведь по корове съедает, да голоден бывает, а курочка по зернышку клюет и сыта бывает.

5.

На свои долги забытчики, на чужие памятчики.

Чужие грехи перед собой, а свои за собой.

6.

Не тот хозяин земле, кто по ней бродит, а тот, кто по ней за сохой ходит.

Оттого море всеми реками завладело, что оно ниже рек.

7.

Белые ручки чужие труды любят.

8.

Рыба от воды портится, а человек от ума.

9.

Не по старости мрут, не по молодости живут.

Дуплистое дерево стоит, а крепкое валится.

10.

Пили, ели — кудрявчиком звали; попили, поели — прощай шелудяк.

11.

Богатому ни правды, ни дружбы не узнать, а бедный знает и друга и недруга.

12.

С бодливого рогà сбивают.

Червь капусту съедает, а сам прежде пропадает.

13.

Правда одна, а на всех людей хватит.

Из-за всего люди спорятся, только не из-за правды.

14.

От трудов своих сыт будешь, а богат не будешь.

От работы не будешь богат, а будешь горбат.

15.

Мыло серо, да моет бело.

Бела береста, да деготь черен.

16.

Глупый ищет большего места, а умного и в углу знать.

17.

Деньги водом, хлеб годом, а добрые люди родом.

Деньги много могут, а правда царствует.

18.

Одни ворота, что во двор, что со двора.

Из одних уст клятва и благословенье.

19.

Словами, что листьями стелют, а делами, что иглами колют.

На языке медок, а в сердце ледок.

20.

Колокольный звон не молитва.

21.

Всякая мудрость от бога. — С богом думать надо.

22.

На поле с дерьмом, поле с добром.

Сеют плачут, молотят скачут.

23.

Умный водит, неученый следом ходит.

24.

Сгубить легко, да душе каково.

Кровь — не вода.

25.

Говори, но не спорь, а хоть спорь, да не вздорь.

26.

И двери богатых стыдятся нищих.

Правда тонет, коли золото всплывает.

27.

Не искал бы в селе, а искал бы в себе.

28.

Блюди хлеб на обед, а слово на ответ.

От одного слова, да век ссора.

29.

Богатый совести не купит, а свою погубит.

Богатый никого не помнит, только себя.

30.

В глаза — людей и бога боится, а за глаза — и чёрта не боится.

31.

Век мой прошел, а дней у бога не убыло.

РАБОТЫ В ДЕКАБРЕ

Работа мужицкая всё та же. Скотину кормить, молотить по морозам, если не вымолочено. И дома по вечерам читать, слушать, понимать и мастерством заниматься, какое знаешь, или лапти плесть, веревки вить.

Бабья работа — прясть, шить. Великий праздник в этом месяце — Рождество Христово. Христиане радуются и празднуют. Радуются христиане и поминают день, когда господь Иисус Христос родился на спасенье людей. Христианский праздник надо и по-христиански проводить. Самое христианское провождение праздника было бы такое: наварить, напечь, наготовить всего для праздника, а потом помолиться богу; а помолившись богу, пригласить к себе нищих и бедных и накормить их, а потом самим поесть. Так проводили праздники истинные христиане. Хорошо так сделать, но не всякий в семье может сделать это. Один хочет так, а другой не согласен; что же делать, надо покориться и для праздника с своими не ссориться. Хорошо и так для праздника: помыться, надеть чистое платье, богу помолиться и с семьей в мире и согласии разговеться. Хорошо и так. Хорошо тоже на праздник и в гости сходить к родным и приятелям, побеседовать и выпить в меру. И тут плохого нет.

Но не так справляют у нас Христов праздник. Начинается с того, что готовят женщины себе наряды к празднику, одна другую перещеголять хочет и одна перед другой старается свои прелести выставить. И в этом наряде идут женщины в церковь, — друг друга оглядывают, себя охорашивают. После этого начинают разгавливаться, вино пить. И, разговевшись, идут по дворам пить. И начинается пьянство и распутство на всю неделю. Именинник Христос, а празднуют дьявола — его радуют. Рассказывают, что пришли раз к имениннику гости. Стали пить, его поздравлять, да так напились, что именинника же прибили. То же и мы делаем, когда по-язычески Рождество справляем, Христа празднуем, а все те самые дела делаем, которыми его распинаем.

Скажут: «Что ж, неужели всем так монахами жить, а и повеселиться нельзя». Помилуй бог! Веселье любезное дело и богу и людям, да веселиться и без пьянства, без щегольства и роскоши можно. А то жалуются часто, что податей отдать не с чего, а сочти всю водку, что на праздниках в деревне выпьют, да все те деньги, которые бабы и девки за платки, за шали да за юбки заплатили, так одну треть податей очистишь.

Добро бы веселье от водки и от женских нарядов было, а то от водки только ссоры да драки, да судбища, а от нарядов только распутство да зависть.

Если хотим Христа праздновать и сами христианами называемся, то и праздновать его надо не так, как нам хочется, а так, как он велел, — не пьянством, роскошью и распутством, а смиреньем, чистотою и добрыми делами.

ВАРИАНТЫ

КАЛЕНДАРЬ С ПОСЛОВИЦАМИ НА 1887 ГОД

* № 1 (рук. № 6).

Апрель. Воду спустить. Покрыть, где крыша расстроилась. Перебрать хворост. Тесать колья, коли нужно. Сажать и окапывать яблони. Где заезжены поля, перекопать кана[вами]. Перебрать картофель. Картофель сажать, <что раньше, то лучше.> Пчел выставлять. Бутлерова книга. Пахать и сеять. <За весенней пашней шапку, с головы упадет, не поднимай. Дороже всего вовремя посеять. А чтобы не опоздать. Дорого, чтоб лошадь не слаба была, чтоб соха ладилась.> Святая. Гульба бывает, народ из города приходит. Ребята яйца катают, в бабки играют, на качелях качаются, бабы, девки хороводы водят. Часто думаем мы: пустые эти игры. Что мужику в эти игры ввязываться стыдно. И играют одни ребята и девки, а мужики особо друг ко дружке ходят и вино пьют и в трактире сидят. А дело не так. Ребята и девки одни без старших балуются, а старикам тоже большой радости по трактирам нет. А нет лучше, как после обедни всем на улицу выдти и всем вместе играть и на качелях качаться. А темно станет, всем вместе по домам идти ужинать. И ребята и девки целей будут и мужики в трактире не побывавши спокойней, да и носы целей будут.

Овес семена. Веселье. Женская работа. Ткут, белят, золят, рубахи шьют. Красить шерсть, дерюжки ткут. Рассаду сеют, пеньку мнут. На Родиона 8 пахать. На Юрья [1 неразобр.] сена у дурня до Юрья, а у умного до Николы. Сев овса — перепах тот же навоз.

Май.[1] Мужицкая. Перетянуть колеса. Застелить соломой ток. Навозную колымагу справить. Гречиху сеять. Акулины гречишницы не ждать. В конце месяца ранний картофель скородить, перепахать. Отдышка после весенней пахоты. Крыши покрыть, в постройке починить. Начать возить навоз, да не туда, где ближе, а где земля требует. Да скорее раскидывать да запахивать,

чтоб не пересыхал. Картофельные семена желтый, красный. Грабильни, вилы. Бабья. Овец стричь, мочить, мыть, волну прясть. Наседок сажать. На огороде грядки делать, огурцы, редьку, свеклу сажать, картофель сажать, навоз разбивать, а время есть, так и занавески, полотенца обшивать. Только можно что понужнее сделать. Рубахи, портки ребятам, старикам починить.

Горотьба. Никола — картофель. 3 Мавры — зеленые щи. 26 ягоды.

Июнь. Мужикам навоз доваживать. Поперить сошники, соху для пару приладить. Хомуты не забывать. Жарко. Грабли для покоса приготовить. Косу купить. Не жалеть хорошую выбрать. На работе она 3 косы окупит. Веревку для увязки сена. Коли не заготовил, деревянные вилки загодя добыть. Половчее. Вилки в работе 10 раз себя наверстают. Укладите молотки, отбои [1 неразобр.] Очистить сарай сенной и покрыть. Пар зачинать и покос тоже. Картофель перепахать.

Бабья работа вся в поле. Луга, овес, картошки полоть, огород поливать. Огурцы солить. (Холсты)?

Закро[ма] пусты поло [?]

Община. Мирские дела.

Июль. Детская и женская работа. Мужицкая покос. В ненастье пар двоить. Перепахать еще картофель. Работа не пропадет. Заготовить крюки, оправить падрины. Цепы припасти. Яму или погреб для картофеля. Бабья. Покос убирать, жать, вязать, выдергивать и выстилать замашку посконь. Девчонки за грибами. Сушить.

Не зарь[ся] на раб[оту].

Август. Мужицкая. Уборка овса, гречихи, молотьба ржи на семена — чело отбирать, плетушки для картофеля приготовить.

Посев. Солому прибрать. На мельницу ездить. Бабья. Молотить. Мыть овец, стричь. Посконь поворотить и снопы вязать. Листья липовые набирать для ягнят на зиму. Грибы сушить.

Спешные работы — помощь.

Сентябрь. Картофель копать, отбирать на три руки мелкий от крупного. Пеньку выбрать, обмолотить и намочить. Крыши в сырую погоду, плетни и плетенки на сани, щитить двор и сараи, Бабья. Прядут волну, ткут сукно, распаривают кадуш[ки]. Снимают лен.

Убирать пчел. Засидки. На заработки.

Октябрь. Дрова готовить. Загороди, канавы оправить. Масло сбить из семян, рушить гречиху. Под зиму пахать. Яблони окопать, обернуть. Крапивой. [?] Вить котелки на бороны и хлутцы для борон и вилы. Капусту снять или купить. Кадушки сбить. По вечерам веревки вить, лапти плести. Бабья. Мнут и треплют лен. Капусту рубят. Отдают сукно валять. Молотьба. Вечера длинные.

Покров. Сватьбы. Посиделки. Захвати тепла до Покрова. Не ухватил до Покрова, не будет такова. На Евфимию 15 убирают пчел. 28 Параскевы — мнут лен. Сватьбы.

Ноябрь. Печку осмотреть, починить, вторые рамы вставить. Завалинку завалить, дверь забить, чтоб не на ветер топить. Дрова свозить по первопутью. Бабы прясть. (Из января сюда.) А в январь след.: Праздники. Христос родился. Радоваться надо и веселиться. Да только помнить, чему радуешься. А то рассказывают. Пришли раз к имениннику в гости, напились пьяны, да вместо того, чтоб именинника праздновать, его же и прибили. Как бы и нам так не сделать. Христа празднуем, а как пойдем по дворам поздравлять да пить, ему всё напротив делаем. А Христа поздравлять чего лучше — в церковь сходить, да потом и дома Евангелие почитать или послушать. Тогда и веселье доброе будет. И всего лучше, как веселиться и кататься и хороводы водить, не будут расходиться старый с малым, а все вместе будут. И обоим будет на пользу.

Ученье. Становить ско[?].

Декабрь. Скотину кормить, воду возить. Расчищать ток, молотить. Нет чище то[й] молотьбы, как в мороз, и веселая работа. Своим мастерством заниматься. Бабья работа прясть. А вечера длинны[е]. Хоть месяц в году о своей душе подумать, книги добрые почитать. Всем послушать. А у кого охота есть, и поучиться. Чего не доучил[ся], тому выучиться. Да ребят и девок грамоте учить.

Праздник. Пророк Наум, ученье.

Комментарии В. С. Мишина

«КАЛЕНДАРЬ С ПОСЛОВИЦАМИ НА 1887 ГОД»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

Весной 1886 года Толстой задумал составить сборник народных пословиц в сопоставлении с текстом евангелия для издания в «Посреднике». Мысль эта возникла у Толстого в связи с его беседой с H. Л. Озмидовым, который занимался подбором пословиц из сборников В. И. Даля, И. М. Снегирева и других. H. Н. Иванов, бывший в марте 1886 года у Толстого и присутствовавший при разговоре Толстого с Озмидовым по этому вопросу, в своих воспоминаниях замечает: «Озмидов заговорил о начатой им работе — подборе народных пословиц по их смыслу... Толстой очень сочувственно и одобрительно отозвался об изложенной Озмидовым системе подбора пословиц... Особенно одобрил Лев Николаевич задуманную Озмидовым работу над пословицами, когда Озмидов сказал, что он намерен в заключение работы подобрать параллельно к пословицам, по смыслу их, изречения из евангелия... Толстой сказал, что многие из пословиц, т. е. нравственные, есть само учение Христа... выраженное метким, кратким и сильным народным языком, простое и ясное в устах народа, как чистая и вечная правда».[2]

Очевидно, вскоре после этого разговора Толстой в Записной книжке набросал несколько планов и заметок к сборнику.[3] А 3 апреля 1886 года он писал В. Г. Черткову: «Работал я над пословицами. Думается, с помощью Озмидова, составить хорошую книжку. Я передал ему то, что сделал» (т. 85, стр. 331). Что передал Толстой Озмидову, неизвестно. Между тем Озмидов продолжать этой работы не стал, так как в июле 1886 года переселился с семьей на Кавказ. О работе Толстого летом 1886 года над сборником пословиц также нет никаких сведений.

В конце октября 1886 года, во время болезни ноги, Толстой, повидимому, вновь вернулся к мысли о составлении сборника пословиц. На этот раз он решил составить сборник в форме календаря, расположив пословицы и тексты из евангелия на каждый день месяца (см. рук. № 1). Но так как календарь по условиям цензуры не мог быть напечатан без «святцев», то Толстой включил и «святцы».

Таким образом, календарь первоначально составился из святцев, текстов из евангелия и пословиц на каждый день (см. рук. № 2).

Пословицы, включенные в календарь, выбирались Толстым из печатных сборников (В. И. Даля, И. М. Снегирева, И. Иллюстрова и др.) или же прямо из житейского обихода; но и те и другие в большинстве своем подвергались обработке Толстого. Помимо этого, Толстой в некоторых случаях дополнял известные пословицы, когда они казались ему слабыми, своими объяснениями, написанными так же лаконично, как и сами пословицы, и в том же стиле. Так, например, после пословицы: «На бога положишься, не обложишься» Толстой приписал: «Ни он тебя, ни ты его не обманешь» (11 февраля); пословицу: «Видим, кто скачет, а не видим, кто плачет», Толстой поясняет фразой: «Видим, как гуляют, а не видим, как работают» (14 февраля) к пословице: «Злой человек злее волка» приписано: «Волк волка не боится, а злой человек человека боится» (24 февраля); пословица: «Черт бессилен, да батрак его силен» — объяснена так: «Ничего бы ему не сделать, кабы мы ему не помогали» (16 марта); после пословицы: «В тесноте люди живут, на просторе — волки Толстой приписал: «С любовью везде простор, со злом везде теснота» (23 марта) и т. п.

В таком виде календарь был послан в начале ноября 1886 года И. Д. Сытину для печати, о чем Толстой сообщил в письме от 14 ноября 1886 года В. Г. Черткову. В этом же письме он добавлял: «Хотелось бы к календарю написать на каждый день или на неделю хозяйственные [работы] мужицкие и бабьи. Напомнить про то, что нужно, и посоветовать, если что можно. Едва ли успею, но к будущему году есть план прекрасного мужицкого календаря» (т. 85, стр. 411).

Очевидно, в то же время Толстой приступил к составлению перечня крестьянских работ. Перечень этот составлялся не «на каждый день или на неделю», а на каждый месяц. При составлении его Толстой пользовался материалами, собранными у крестьян. Среди рукописей, относящихся к календарю, имеются две, написанные малограмотным почерком, являющиеся описанием работ на каждый месяц (см. рук. №№ 4 и 5). Третья рукопись (№ 6), повидимому, была аналогичной этим двум. Однако она не была доведена до конца, а заканчивалась началом апреля. От нее сохранился лишь листок с девятью строками текста. Толстой, начав перерабатывать ее, конспективно набросал до конца года весь перечень работ, отчасти присовокупив и ряд советов и наставлений нравственного характера.

К началу декабря 1886 года описание крестьянских работ на каждый месяц было закончено. В письме от 25? ноября Толстой писал П. И. Бирюкову, что он «почти кончил заметки на каждый месяц»; в письме от 3? декабря, ему же, уже сообщал, что посылает с В. А. Берсом «рукопись статьи к каждому месяцу календаря». «Мне кажется, — добавлял Толстой в этом письме, — что эти заметки могут быть на пользу. Могут вызвать подражание, особенно по отделу сельскохозяйственных, да и всех других советов» (т. 63, стр. 417).

Между тем календарь, представленный в московскую цензуру, был задержан. Толстой решил переслать его в Петербург и об этом известил П. И. Бирюкова в цитированном выше письме от 25? ноября: «Календарь здесь застрял в цензуре. Сытин уверяет, что в Петербурге лучше», и дальше добавлял: «Велел Петров[4] переписать отдельно святых и тексты на воскресение. Мне не верится, чтоб так надо было — так это глупо. Запрещенное, может быть, ведь для них только сопоставление текстов с пословицами. Если так, то представляйте, как есть, и тогда постарайтесь от себя пополнить или изменить пословицы тех дней, которые я выписываю. Некоторые из них мне кажутся слабы, некоторые бедны без объяснения... Но вы вообще действуйте смелее. Приписывайте, поправляйте, выбрасывайте» (т. 63, стр. 416). Святцы и тексты из евангелия были переписаны отдельно (см. рук. № 3) и, повидимому, также были посланы Бирюкову в Петербург.

Данным в этом письме разрешением Толстого изменять состав календаря Бирюков воспользовался осторожно. Лишь некоторые пословицы были заменены другими, некоторые, где их было по нескольку, сняты совсем. Несомненно, что в известной мере это было сделано ввиду цензуры, а частью и самой цензурой (см. «Примечания»).

Посылая Бирюкову рукопись с описанием работ на каждый месяц, Толстой писал 3? декабря: «Еще мне хотелось очень к календарю — восхождение солнца и луны на каждый день. Это просто списать. А хотелось восход известных созвездий — стожаров (плеяд), креста и сириуса. Чтобы ночью время узнавать и маленькое понятие о видимых явлениях неба» (т. 63, стр. 417). Бирюков ввел в календарь указание на восход и заход солнца и луны, а также поместил статью И. А. Клейбера «О том, что видно на небе» (напечатанную без подписи автора). По поводу описания крестьянских работ на каждый месяц Бирюков ответил Толстому 6 декабря: «Заметки ваши мне очень понравились; там много хорошего, но не всё. Нехорошо, что вы называете самым христианским делом церковное таинство брака и самым лучшим препровождением праздника пойти к обедне. Я с этим не согласен и печатать этого не могу... Я изменю эти места так, чтобы в них не было совета, исходящего с нашей стороны, — обращаться в важных случаях жизни к попам и вообще к государственной церкви» (т. 63, стр. 419). Толстой согласился с этим замечанием Бирюкова и написал ему 8? декабря: «То, что вы меня распекаете, это очень хорошо. И хорошо то, что поправляете. Ум хорошо, а два гораздо лучше» (т. 63, стр. 419); и в том же письме он просил сделать вставку в то место, где говорится о порчах: «Заболевают от порчи... ни от какого колдовства не заболеет». Эта вставка была внесена в текст (см. стр. 33, строки 18—20 настоящего издания).

Таким образом, работа Толстого по составлению календаря 8 декабря 1886 года закончилась. Бирюкову в Петербург был послан весь материал. Однако и петербургская цензура не сразу пропустила календарь. 14—15? декабря Толстой сообщал художнику H. Н. Ге: «Дело печатания затихло от цензуры. Всё марают» (т. 63, стр. 427).

Наконец, после всех цензурных мытарств, календарь был разрешен к выпуску и в середине января 1887 года вышел из печати под заглавием:

«Календарь с пословицами на 1887 год», изд. «Посредник» (СПб. 1887, типография E. Евдокимова, ценз. разрешение 7 янв. 1887 г.).

Получив календарь, Толстой остался недоволен помещенной в ней статьей И. А. Клейбера и об этом сообщил в письме от 5? февраля 1887 года П. И. Бирюкову (см. т. 64, стр. 10—11).

В том же году пословицы с описанием крестьянских работ на каждый месяц и с указаниями ежедневного восхода и захода солнца вышли отдельным изданием под заглавием: «Пословицы на каждый день», изд. «Посредник» (Москва, ценз. разрешение 18 февраля 1887 г., и СПб. — ценз. разрешение 1 мая 1887 г.).

В настоящем томе из «Календаря» печатаются пословицы на каждый день и крестьянские работы на каждый месяц. В основу публикуемого текста положен первопечатный текст. Опечатки исправляются по рукописям. Цензурные изъятия и изменения, ввиду отсутствия каких-либо данных, оговариваются лишь предположительно в примечаниях (см. стр. 475—478).

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

1. Рукопись. 317 лл. (узких полос), сшитых по месяцам (января и июня нет). Переписана рукой М. Л. Толстой, В. М. Мещериновой, неизвестного и автограф (небольшая часть). Содержит пословицы на каждый день и тексты из евангелия.

2. Рукопись. 222 лл. 16°, разложенных в 12 обложек (по месяцам). Переписана рукой T. Л. Толстой, В. М. Мещериновой и неизвестного, с поправками и вставками Толстого. Содержит святцы, тексты из евангелия и пословицы.

3. Рукопись. 12 сшитых тетрадок 16° по 16 лл., исписанных с обеих сторон листа. Переписана рукой Т. Л. Толстой и неизвестного. Имеются поправки и дополнения Толстого. Текст к октябрю целиком написан Толстым. Содержит святцы и выписки из евангелия.

4. Рукопись. 1 л. писчей бумаги, исписанный с обеих сторон неизвестной рукой. Содержит перечень крестьянских работ на весь год по месяцам. Поправок Толстого нет. Лишь в одном месте его рукой поставлен вопрос: «Что?»

5. Рукопись. 5 лл. 4°, исписанных с обеих сторон неизвестной рукой малограмотным почерком, со многими грамматическими ошибками. Содержит перечень крестьянских работ на весь год по месяцам (января и февраля недостает). Поправок Толстого нет.

6. Автограф. 9 лл. 8°, исписанных частью с обеих сторон, частью с одной стороны листа. Первые девять строк написаны неизвестной рукой и исправлены Толстым. Содержит конспективные заметки к крестьянским работам по месяцам, начиная с апреля (первые три месяца не сохранились).

Рукопись целиком печатается в вариантах под № 1.

7. Автограф. 21 лл. 4° и 4 лл. 8°, исписанных с обеих сторон (кроме двух листов). Содержит описание крестьянских работ на весь год по месяцам. В верхнем левом углу первого листа помета С. А. Толстой:

«1886 г. К Календарю. Ноябрь», и на обложке ее же рукой: «К Календарю 1887 года». Начало: «Январь. Время глухое». Конец: «а смирением, чистотою и добрыми делами».

На л. 13 написано и перечеркнуто Толстым:

Янв. Решетки для овец. Корм класть — Мельница.

Криксу отчитывать — вред

с глазу болезнь — ложь.

Привороты — — — — —

Украли — — — — — —

молоко отним. — — —

молодайку в [1 неразобр.]

куриную слепоту — — —

на сватьбы портить.

На обороте л. 13 внизу вкось написано и перечеркнуто Толстым:

Лягушки кричат — пора сеять.

Лист полон и сеять полно.

Обжа мокра — во ржи метла.

Рожь в золу, овес в пору.

Лен сей, когда кукушка закуковала.

Горлица заворкует — коноплю.

8. Копия рук. № 7 рукой С. А. Толстой, Т. Л. Толстой и неизвестной. 30 лл. 4°, исписанных с обеих сторон (кроме трех листов). Много исправлений и вставок Толстого. Начало: «Январь. Время глухое». Конец: «а смирением, чистотою и добрыми делами». Печатный текст описания крестьянских работ почти полностью совпадает с текстом этой рукописи.

ПРИМЕЧАНИЯ

9 января.

В рук. № 2 вместо второй пословицы: Спаси бог того, кто поит да кормит, а вдвое того, кто хлеб соль помнит.

14 января.

В рук. № 2 имеется еще пословица: Часом опоздано, годом не наверстаешь.

26 января.

В рук. № 2 вместо первой пословицы: Лучше умирать, чем крест целовать.

30 января.

В рук. № 2 первой пословицы нет.

11 февраля.

Вторая строка — пояснение Толстого к пословице (к первой строке), сделанное в рук. № 2.

14 февраля.

То же.

16 февраля.

То же.

19 февраля.

В рук. № 2 вместо напечатанных: Суд прямой, да судья кривой. Бог любит праведника, а судья ябедника.

Эти пословицы заменены, очевидно, по требованию цензуры.

21 февраля.

В рук. № 2 есть еще пословица: Перед богом с правдой, а в суд с деньгами.

Очевидно, выпущена цензурой.

22 февраля.

В рук. № 2 вместо этой пословицы: Не отец для детей, а бог для людей.

8 марта.

В рук. № 2 вместо напечатанной пословицы: Где клятва, там и преступленье.

Очевидно, заменена из-за цензуры.

11 марта.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица: Постись духом, а не брюхом.

Исключена, очевидно, цензурой.

14 марта.

В рук. № 2 вместо напечатанных пословиц: Не радуйся нашедши, не плачь потеряв.

18 марта.

В рук. № 2 вместо второй пословицы: Убогий мужик хлеба не ест, а богатый и мужика съест.

Заменена, очевидно, цензурой.

21 марта.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица: Суд неправдой стоит.

Исключена, очевидно, цензурой.

15 апреля.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

19 апреля.

В рук. № 2, кроме напечатанных, имеется пословица: Одному богу молятся, а другому кланяются.

Исключена, вероятно, цензурой.

28 апреля.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

13 мая.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

14 мая.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

17 мая.

В рук. № 2 вместо напечатанной пословицы: Какую чашу другому налил, ту и сам пей.

19 мая.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

30 мая.

В рук. № 2 вместо напечатанных пословиц:

Детки не спасут и женитьба рая не лишит.

Добрая женитьба то же посхименье.

6 июня.

В рук. № 2 второй пословицы нет.

19 июня.

В рук. № 2 первой и третьей пословиц нет.

20 июня.

В рук. № 2 вместо напечатанных пословиц: Привычка вторая природа. Старого учить, что мертвого лечить. Привычка не отопок, с ноги не скинешь.

6 июля.

В рук. № 2, кроме напечатанных, имеется пословица: Шубы нет, так и кафтан греет.

27 июля.

В рук. № 2, кроме напечатанных имеется пословица: Куй железо пока горячо.

31 августа.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица, написанная рукой Толстого и перечеркнутая синим карандашом: Доброе дело на два века — на тот и на этот.

4 сентября.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица, написанная рукой Толстого и зачеркнутая: С поста не мрут, а с богатства мрут.

6 сентября.

В рук. № 2 вслед за текстом из евангелия написано рукой Толстого: Дитя — ангельская душа. Дитя зла не помнит. Затем зачеркнуто переписчиком и им вписано: Младенец бога не знает, а бог его любит.

15 сентября.

В рук. № 2 вслед за пословицей Толстым вписано: Людей не удивишь, самого себя уморишь.

2 октября.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица: Осла узнать по ушам, медведя по когтям, а дурака по речам. Текст этот вначале зачеркнут Толстым, но потом восстановлен.

25 ноября.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица: Спина барская, голова царская, душа божия.

7 декабря.

В рук. № 2, кроме напечатанной, имеется пословица: Мужицкими мозолями бары живут.

24 декабря.

В рук. № 2, вместо напечатанных, имеются пословицы: Смерти бояться, на свете не жить. Век мой прошел, а дней у бога не убыло.

РАБОТЫ В ОКТЯБРЕ

Стр. 55, строка 18:

Вместо слов: самую малость в рукописи № 8: денег только и нужно, чтоб заплатить за выпись да причту за службу. На это много не нужно. А если и бывает, что много берут за свадьбу, то это оттого, что на свадьбе 30, 50, 100 рублей на вине прогуливают. А когда столько прогуливают, то и причетники рассчитывают, что и им можно больше дать.

Стр. 55, строка 21:

Вместо: бог утвердил союз их в рукописи № 8: чтобы совершено над ними было таинство брака.

Стр. 55, строка 21:

Вместо: На это немного надо в рукописи № 8: На это всего три рубля, больше не надо.

Стр. 55, строки 28—29:

Вместо: на то добровольно согласны и перечить не будут; а если в рукописи № 8: чистую жизнь ведут, а не слюбились уже с другими парнями и девушками. Если же

Стр. 56, строка 1:

Вместо: сыграть свадьбу в рукописи № 8: свести молодых к обедне, а после обедни попросить священника обвенчать, отдать ему три рубля да вернуться домой — наставление молодым сказать.

Стр. 56, строка 2:

После слов: молодым жить вместе в рукописи № 8: это свадьба христианская.

Стр. 56, строка 4:

После слов: допоить до драки в рукописи №8: и всем пьяным в церковь ехать и из церкви ехать.

РАБОТЫ В НОЯБРЕ

Стр. 60, строка 12:

Вместо: казенную в рук. № 8: царскую.

РАБОТЫ В ДЕКАБРЕ

Стр. 65, строки 17—18:

Вместо: помолиться богу, а помолившись богу в рук. № 8: сходить к обедни, а вернувшись из церкви.

Стр. 65, строка 24:

Вместо: богу помолиться в рук. № 8: к обедни сходить и домой вернуться.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОМУ — СОРОК ВТОРОМУ ТОМАМ.

I

Произведения, вошедшие в 39—42 томы Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, создавались им (лишь с некоторым перерывом) в течение одного из значительнейших периодов русской истории — в эпоху подготовки, развития и поражения первой русской революции 1905 года.

Толстовские работы, вошедшие в тридцать девятый том, написаны были в период с 1893 по 1898 г., когда в России, с одной стороны, начиналось перерастание капитализма в империалистическую стадию, а с другой — происходил процесс соединения марксизма с рабочим движением.

Произведения, публикуемые в сороковом — сорок втором томах, создавались Толстым в 1903—1910 гг., то есть во время самой революции 1905 года и последовавшей затем мрачной полосы столыпинской реакции.

Грандиозные историко-революционные явления нашли свое, хотя и своеобразное, отражение в произведениях Толстого.

Это с предельной четкостью подчеркнул Ленин в одной из своих статей о великом писателе: «Его мировое значение, как художника, его мировая известность, как мыслителя и проповедника, и то и другое отражает, по-своему, мировое значение русской революции... Эпоха подготовки революции в одной из стран, придавленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества».[5]

Правда, еще ранее порвав с эксплуататорскими классами и приняв воззрения русского патриархального крестьянства, Толстой резко обнажал язвы капиталистического строя, клеймил жестокость и тупость русского самодержавия, изобличал реакционность и ханжество официальной церкви, бичевал тунеядство и аморализм господствующих классов, разоблачал бесплодность и пустоту современной буржуазной культуры, науки, искусства. При этом он проявлял неизменное внимание и сочувствие к нуждам и желаниям, помыслам и устремлениям широчайших масс русского трудового народа.

В пору подъема освободительного движения и особенно тяжелого положения народных масс Толстой довел свою критику окружающей социальной действительности до небывалой остроты и силы. Жесточайшая эксплуатация и разорение трудящихся, безжалостное угнетение народа отзывалось острой болью в сердце писателя, вызывая гневный протест его. И Толстой бесстрашно, с необычайной мощью выступал против репрессий русского самодержавия, против свирепых расправ многочисленных карательных экспедиций, арестов, ссылок, каторги, против казней, массовых расстрелов — в защиту жертв этой зверской политики царизма. Более того, заражаясь стихийно-бунтарскими настроениями, проникшими даже в косную среду патриархального крестьянства, писатель подчас отзывался одобрительно и об аграрных волнениях и рабочих забастовках.

Но творчество Толстого и в особенности его публицистика не отличались ни цельностью, ни последовательностью. Толстой не нашел верного решения вопросов, поставленных эпохой подготовки первой русской революции, как и не мог понять ее исторической необходимости. Наоборот, все его учение было преисполнено «кричащих противоречий», наряду со многими «сильными» сторонами включало немало «слабых» сторон.

Это явилось неизбежным следствием того, что в своей социальной философии Толстой оставался на идеалистических позициях.

Главным двигателем социально-исторического развития пиcатель, подобно философам-просветителям, считал сознание людей. «Уже давно власть правительств над народами держится не на силе», а «на том, что называется общественным мнением», — писал он.

Правда, Толстой порой стихийно приходил к диалектическим выводам. Так, например, он утверждал, что «удержать старое и остановить новое можно только до известных пределов, точно так же, как только до известного предела можно плотиной задержать текущую воду».

Больше того, Толстой оставался верен этому взгляду также по отношению к социальным явлениям. Он доказывал, что «переход людей от прежнего, отжитого общественного мнения к новому неизбежно должен совершиться. Переход этот так же неизбежен, как отпадение весной последних сухих листьев и развертывание молодых из надувшихся почек».[6]

Но, несмотря на элементы диалектики, Толстой оставался метафизиком с абстрактно-внеисторическим подходом к явлениям общественной и политической жизни.

Вопреки даже просветителям, все же полагавшим, что взгляды людей определяются социальной средой, Толстой утверждал, что «та духовная сила, которая движет миром... — есть та, которая проявляется в душе человека, когда он один, сам собою обдумывает явления мира и потом невольно высказывает свои мысли своей жене, брату, другу». В результате «то, что было вчера новым мнением одного человека, делается нынче общим мнением большинства».[7]

В силу такого утопического представления о развитии общественного сознания Толстой, одновременно с суровой реалистической критикой буржуазных отношений и феодальных пережитков, проявил, однако, столь удивительное «непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса», которое могло быть «свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски-образованному писателю».[8] Толстой, естественно, оказался «в полном противоречии с жизнью, работой и борьбой могильщика современного строя, пролетариата».[9]

Напряженной революционной борьбе рабочего класса Толстой пытался противопоставить реакционные искания «мирного» разрешения социальных противоречий, которые приводили его к абстрактным евангельским «истинам». Принципиально отвергая всякое насилие, в том числе и революционную борьбу, Толстой стремился доказать, что социальное неустройство жизни возможно преодолеть не внешней борьбой, которая лишь еще более разжигает «зло», а только внутренним сопротивлением или хотя бы просто пассивным неучастием в социально-политической жизни, ибо победить рознь можно лишь «непротивлением злу насилием». И Толстой проповедовал: «чтобы всем людям освободиться от всех тех бедствий, которые теперь удручают их», надобно, чтобы они только «поверили» бы, «что сила не в силе, а в правде, и смело высказывали бы ее или хоть бы не отступали от нее словом и делом». Таким образом, с точки зрения Толстого, весь несправедливый общественный порядок изменится мгновенно и сам собой: «и тотчас же совершится такой переворот во всем строе нашей жизни, которого не достигнут революционеры столетиями, если бы вся власть находилась в их руках».

Однако эти противоречия Толстого не были случайны, не явились результатом блуждания его мысли. Напротив, они были порождены своеобразием той исторической эпохи, в которую он жил и творил. Ибо именно Толстой из всех писателей с наибольшей яркостью, «поразительно рельефно воплотил в своих произведениях» независимо от жанров «черты исторического своеобразия всей первой русской революции, ее силу и слабость».[10]

Только в свете этой непревзойденной ленинской трактовки творчества Толстого можно глубоко понять и осмыслить подлинное содержание каждого из его произведений, в том числе и печатаемых в данных томах.

Сочинения Толстого, публикуемые в тридцать девятом — сорок втором томах, носят почти исключительно публицистический характер. И даже немногие вошедшие сюда художественные произведения тесным образом связаны с его публицистикой.

Однако все эти работы Толстого весьма разнообразны и по тематике и в жанровом отношении. Одни из них представляют собою статьи на общественно-политические и философско-религиозные темы; другие произведения имеют форму биографических очерков о различных мыслителях и общественных деятелях; иные написаны были Толстым в виде вступительных и заключительных статей к книгам, сборникам и статьям других авторов; обширный же ряд работ является своеобразными «компиляциями» Толстого — сборниками изречений мудрецов «разных стран и разных веков».

В соответствии с этим все произведения данных томов можно подразделить на ряд циклов.

II

К первому из этих циклов должны быть отнесены работы Толстого на социально-политические и философско-религиозные темы.

В ряде публицистических произведений этого времени[11] Толстой останавливался преимущественно на таких животрепещущих темах предреволюционной и революционной эпохи, как деспотизм русского самодержавия, эксплуатация трудящихся «высшими» классами, рабочий вопрос, аграрная проблема, вопрос о значении революции и т. п. В публикуемых же в настоящих томах работах, таких, как «Христианство и патриотизм», «Религия и нравственность», «Богу или маммоне?», «Религия и наука», Толстой главным образом останавливается на других значительных проблемах — милитаризма, патриотизма, религии, науки. Каждая из этих статей являлась живым откликом на злободневные государственные и общественные события того времени.

Так, поводом к написанию статьи «Христианство и патриотизм» (1894) послужило посещение русской военной эскадры в октябре 1893 г. Тулона в ответ на посещение в 1892 г. французским военным флотом Кронштадта.

Это, на первый взгляд, малопримечательное событие возбудило в Толстом желание высказать свои суждения о буржуазном патриотизме, который Толстой отождествлял с шовинизмом, раскрыть его роль в милитаристской политике буржуазных правительств.

В своей работе Толстой с присущей ему проницательностью обнажил связь шовинизма и милитаризма с интересами эксплуататорской верхушки. Подлинными вдохновителями военных нападений всегда, по его мнению, являются господствующие классы, стремящиеся к сверхприбылям, и многочисленные их прислужники, движимые карьеристскими и материальными устремлениями — гражданская бюрократия, военная администрация, представители желтой прессы и т. п.

Именно в предвкушении всего этого, лишь запахнет войной, «засуетятся радостно заводчики, купцы, поставщики военных припасов, ожидая двойных барышей»,— пишет Толстой. И вслед за ними «засуетятся всякого рода чиновники, предвидя возможность украсть больше, чем они крадут обыкновенно». Точно так же «засуетятся военные начальства, получающие двойное жалованье и рационы и надеющиеся получить за убийство людей различные высоко ценимые ими побрякушки—ленты, кресты, галуны, звезды». И одновременно в неменьшей мере «засуетятся, разжигающие людей под видом патриотизма к ненависти и убийству, газетчики, радуясь тому, что получат двойной доход».

Особенно резко осудил Толстой прислужничество и лицемерие клерикалов, которые готовы в зависимости от политических обстоятельств то проповедовать христианскую «любовь», то прославлять смертоносное оружие; в заключение он иронически упоминает об одном католическом епископе, который, освящая спуск на воду нового броненосца, «молился богу мира, давая чувствовать при этом, однако, что если что, то он может обратиться и к богу войны».

Толстой подчеркивал, что народные «низы» вовлекаются в войны правящей верхушкой путем обмана, одурманивания, принуждения, что им чужды агрессивные устремления господствующих «верхов». С возникновением войны, «заглушая в своей душе отчаяние песнями, развратом и водкой», бессознательно, но неуклонно «побредут оторванные от мирного труда, от своих жен, матерей, детей — люди, сотни тысяч простых, добрых людей с орудиями убийств в руках туда, куда их погонят». И они «будут ходить, зябнуть, голодать, болеть, умирать от болезней» до тех пор, покуда, наконец, не «придут к тому месту, где их начнут убивать тысячами, и они будут убивать тысячами, сами не зная зачем, людей, которых они никогда не видали, которые им ничего не сделали и не могут сделать дурного».

Но, верно понимая социально-экономическую природу милитаризма, Толстой не делал никакого различия между милитаристской агрессией и справедливой войной, подходя к этому вопросу с абстрактной, «вечной» точки зрения. И, словно отрешившись от своего былого взгляда на освободительные войны, художественно-реалистически выраженного им некогда в «Севастопольских рассказах» и «Войне и мире», Толстой ныне в публицистических статьях безоговорочно приравнивал всякую войну к «разорению, грабежу и убийству».

Однако противоречивость и непоследовательность суждений Толстого о милитаризме заключались в том, что хищническим действиям агрессоров он противопоставил не эффективные методы борьбы, а лишь своеобразный и беспочвенный пацифизм. Агрессивной политике капиталистов, их далеко идущим колониальным планам, гонке вооружений, развитию военной науки и техники, буржуазной дипломатии он противополагал лишь «юродивую проповедь» самоустранения от участия в этих кровавых мероприятиях путем «отказа» от воинской повинности из религиозных побуждений. «Для того, чтобы люди, которым не нужна война, не воевали, не нужно ни международного права, ни третейского суда, ни международных судилищ... Средство для того, чтобы не было войны, состоит в том, чтобы не воевали те, которым не нужна война, которые считают грехом участие в ней», — к такому утопическому выводу приходил Толстой.

Правда, сам Толстой не мог не сознавать, что, хотя «средство это проповедовалось с древнейших времен христианскими писателями» и сам он «вот уже скоро двадцать лет... всячески разъяснял грех, вред и безумие военной службы», захватнические устремления буржуазии не только не исчезли, а, наоборот, все более усиливались, и Толстой, возмущенный всеми «ужасами войны», еще больше скорбит по поводу нарушения ею евангельских «основ» жизни. Ибо в случае новой войны «опять одичают, остервенеют, озвереют люди, и уменьшится в мире любовь» и тем самым «наступившее уже охристианение человечества отодвинется опять на десятки, сотни лет».

Те же «сила» и «слабость» Толстого сказались и на его отношении к патриотизму — к этому, по словам Ленина, одному «из наиболее глубоких чувств, закрепленных веками и тысячелетиями обособленных отечеств».[12]

Толстой отчетливо показал использование правящими классами патриотизма в своих корыстных, низменных, антинародных целях. Он подчеркивал, что русское самодержавие насаждало официальный «патриотизм в виде любви и преданности к вере, царю и отечеству» и из живого, воодушевляющего, народного чувства превратило его в орудие одурманивания, ослепления трудящихся масс. Толстой писал, что «правительства и правящие классы, чувствуя, что с этим патриотизмом связана не только их власть, но и существование, старательно и хитростью и насилием возбуждают и поддерживают его в народах».

Не менее отрицательно отнесся Толстой также к напускному, «квасному» патриотизму, который ретиво пропагандировался славянофилами и их реакционными приспешниками. Сопоставляя лжепатриотические «проявления» перед русско-турецкой войной середины 50-х годов, с тулонскими торжествами 90-х годов, Толстой иронически замечает, что они точно так же тогда «раздувались Аксаковыми и Катковыми», за что последних «поминают уже теперь в Париже, как образцы патриотизма».

Толстой подверг также критике и безотчетные выражения лжепатриотизма. Он с неприязнью выделял из «большой массы настоящего русского народа» тех отдельных «самых легкомысленных и испорченных людей народа», из уст коих нередко раздавались фальшивые «патриотические фразы», хотя и механически лишь «заученные на солдатской службе или повторяемые из книг» шовинистского направления.

Толстой обнажал и самые цели, ради осуществления которых русское самодержавие и буржуазные правительства «искусственно возбуждали», всемерно разжигали и неизменно поддерживали лжепатриотизм, но которые тщательно скрывались и маскировались ими. Он вскрыл основные разновидности официального шовинизма.

Толстой остановился, во-первых, на той националистической пропаганде, которую буржуазные правительства вели друг против друга для поддержания своего собственного престижа. Она носила, правда, по преимуществу, лишь показной характер, так как преследовала не столько прямые агрессивные цели, сколько стремилась внушить «подданным» мысль о необходимости твердой власти для предотвращения якобы неизбежных международных конфликтов. Разоблачая эту форму «обмана патриотизма», Толстой прибегает к сатирически-образному сравнению, уподобляя монархов и президентов тому плуту-«цыгану, который, насыпав своей лошади перца под хвост, нахлестав ее в стойле, выводит ее, повиснув на поводу, и притворяется, что он насилу может удержать разгоряченную лошадь».

Во-вторых, Толстой разоблачает и ту разновидность лицемерного «патриотизма», посредством которого самодержавие пыталось парализовать или хотя бы сдержать все растущие революционные настроения трудящихся. Создаваемая этим путем удушливая атмосфера ненависти, презрения и недоверия к «инородцам», естественно, не только не могла не препятствовать солидарности трудящихся различных наций, но служила рассадником слепой розни среди них. И Толстой, вопреки даже своему неприятию всякого, в том числе и революционного, «насилия», не мог, однако, не поднять голоса против тех неблаговидных мероприятий, которые «употребляются правительствами для привития народам... патриотизма и подавления в них... идей социализма».

Но самый резкий протест со стороны Толстого вызвала третья разновидность лжепатриотизма, преступно используемая правящими кликами именно в явно милитаристских целях, которая далеко не всегда сразу проявлялась в форме военных союзов или грозных коалиций. Кровавая бойня нередко подготовляется задолго до ее начала путем торжественных с виду патриотических манифестаций, — вроде тех пышных тулонских празднеств, которые были организованы русским самодержавием и французской буржуазной республикой и преследовали в будущем агрессивные планы против Пруссии. Толстой с полным основанием подчеркивал поэтому, что разжигаемые буржуазными правительствами шовинистические инстинкты неизбежно должны приводить в конце концов к войнам — к тем «обычным злодействам, которые всегда вытекают из патриотизма» такого извращенного толка. Ибо ими маскировалась хищная фигура агрессора, стремившегося посредством военных насилий к захвату чужих территорий. И эти «патриотические» манифестации Толстой саркастически приравнивал к коварным умыслам уголовных элементов, образно уподобляя их на сей раз тем «оргиям и пьянствам, которым предаются злоумышленники, готовясь на совместное преступление».

Наконец, Толстой счел необходимым подвергнуть резкой критике и способы, при помощи которых насаждался лицемерный, официальный патриотизм. Это обусловливалось тем, что «средства искусственного возбуждения» его были «так могущественны, что правительства и правящие классы» в любое время «могли по произволу вызвать какую они хотят патриотическую манифестацию».

К этим средствам Толстой относит казенные учебные заведения, официальную церковь, продажную прессу, шовинистические произведения литературы и искусства — специально создаваемые и составляемые в лжепатриотическом духе «школьные учебники, службы, проповеди, речи, книги, газеты, стихи, памятники». К «исключительным средствам», представляющим собою хотя и «временные», но даже более эффектные мероприятия для «искусственного возбуждения» патриотического чувства, принадлежат царские «коронации», военные «маневры» и «смотры», международные «визиты» армии и флота, различные «манифестации», обращаемые в пышные «празднества» и «торжественные зрелища», сопровождаемые пушечными залпами, колокольным звоном, военными оркестрами, феерической иллюминацией и т. д.

Толстой, глубоко связанный с трудовым людом, не мог не видеть, что эти меры искусственного разжигания патриотизма отнюдь не воздействовали сколько-нибудь на широкие массы народа, а, наоборот, овладевали лишь совершенно незначительной, «составлявшей только одну крошечную, десятитысячную часть» его, притом наиболее отсталыми его слоями; и это демагогически «выдавалось потом за постоянное выражение воли всего народа». Поэтому Толстой совершенно прав был, когда утверждал, что такой «воображаемый патриотизм» действительно чужд трудящимся массам.

Во всех этих обличительных суждениях Толстого, таким образом, оказалась сокрушительная сила его критики, приобретавшая подчас необычайное социально-политическое звучание.

Вместе с тем Толстой, страстно борясь против лживого патриотизма правящих классов, впадал в иную крайность.

На фактах враждебного отношения крестьян к политике царизма, их отчужденности от государственных интересов Толстой стремился доказать полное отсутствие в народных массах патриотических чувств вообще. «Я прожил полвека среди русского народа и... в продолжение всего этого времени ни разу не видал и не слышал проявления или выражения этого чувства патриотизма... — писал он. — Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма, но, напротив, беспрестанно от самых серьезных, почтенных людей народа слышал выражения совершенного равнодушия и даже презрения ко всякого рода проявлениям патриотизма».[13]

Он даже утверждал предвзято, что русский крестьянин всегда якобы предпочтет плохому земельному наделу на родине «несколько большие и лучшие угодья... где-либо вне России, в Пруссии, Китае, Турции, Австрии». Или что ему будто бы безразлично, «в чье войско отдавать своих сынов».

В качестве аргумента для подтверждения этой своей мысли Толстой передал разговор своего знакомого помещика с крестьянином-старостой о «вмешательстве французского правительства в наши дела» накануне второго польского восстания 1863 г. и о возможной поэтому войне с Францией:

«— Зачем же нам воевать? — спросил староста.

— Да как же позволить Франции распоряжаться у нас?

— Да ведь вы сами говорите, что у них лучше нашего устроено, — сказал староста».[14]

Здесь Толстой-публицист противоречит Толстому-художнику, который в своем романе «Война и мир» превознес тот подлинный «скрытый (latent) патриотизм, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и тому подобными противоестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты». Ибо «для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли, или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего»,[15] — художественно-проникновенно писал тогда Толстой.

В таком порочном кругу оказался Толстой при обсуждении проблемы патриотизма вследствие того, что он руководствовался не конкретным социально-историческим критерием, а исходил из своего утопического морально-религиозного идеала.

Вот почему, разоблачая буржуазный патриотизм, которому сопутствует безудержная политическая и шовинистическая пропаганда, «предпочтение своего государства или народа всякому другому государству и народу», Толстой, верный своей религиозной догме, пришел к отрицанию патриотизма вообще.

Патриотическое чувство, писал он, «вовсе не высокое, а, напротив... очень безнравственное»; и «безнравственно потому, что оно неизбежно влечет всякого человека, испытывающего его, к тому, чтобы приобрести выгоды для своего государства и народа в ущерб другим государствам и народам, — влечение прямо противоположное основному, признаваемому всеми нравственному закону: не делать другому и другим, чего бы мы не хотели, чтобы нам делали». И одну из глав Толстой заключил следующими недоуменно-риторическими вопросами, которые не могли не ослаблять силу его сокрушительной критики: «...какое же значение может иметь это чувство в наше христианское время? На каком основании и для чего может... русский пойти и убивать французов, немцев или француз немцев», когда каждый из них, даже из наименее образованных, якобы «знает очень хорошо», что «люди другого государства и народа, к которому возбуждается его патриотическая враждебность», несомненно, «точно такие же люди-христиане, как и он?»

Толстой проявил большой интерес к этическим проблемам. Вслед за статьей «Христианство и патриотизм» он пишет другую, озаглавленную им «Религия и нравственность».

Идеалистические предпосылки мировоззрения Толстого при трактовке и данного вопроса привели его все к тем же противоречиям.

Толстой резко и убедительно осуждает сложившиеся этические нормы, различая в них две одинаково не приемлемые для него разновидности. Одна из них — это, по словам Толстого, «нравственное учение первобытное, дикое», в основе которого лежало «стремление к благу отдельной личности», к «личному наслаждению», преследовало узко эгоистические цели. Возникновение же второй разновидности учения о морали приурочивалось Толстым к античности. Он именовал ее «общественной», так как она «пользование личным благом допускала только в той мере, в которой оно приобреталось... известной совокупностью личностей». Однако и эта своего рода альтруистическая мораль не была принята Толстым за «высшую нравственность», так как она тоже преследовала, подобно первой, лишь «земные», «мирские» цели. Историзм этой своеобразной периодизации Толстого носил чисто внешний характер, по существу же он исходил только из отвлеченных категорий нравственности, будто бы в той или иной мере повторяющихся в разные эпохи. Так, к указанной второй разновидности он причисляет не только мораль «древнего римского и греческого мира», но также нравственные учения «отчасти средней и новой истории» и относит к ней даже «нравственность большинства женщин, жертвующих личностью для блага семьи и, главное, детей». Словом, обе этические разновидности Толстой в равной мере пренебрежительно называет «языческими».

Причины упадочного состояния буржуазной этики Толстой, игнорируя законы общественного развития, видит лишь в ее связи с буржуазной философией и наукой, проникнутыми либо духом эгоистических устремлений, либо мнимым альтруизмом. Именно эти хищнические цели, по утверждению Толстого, преследовали как откровенно собственнические, так и лицемерно-либеральные научные школы, начиная с древнейших времен, в особенности же с эпохи Ренессанса, и кончая его современностью. «Языческая наука, — писал он, — восстановленная во времена Возрождения, процветающая и теперь в нашем обществе, всегда была и продолжает быть исследованием всех тех условий, при которых человек получает наибольшее благо, и всех тех явлений мира, которые могут доставить его».[16] Особенно же ожесточенно выступил Толстой, против эволюционной теории с ее принципом «борьбы за существование». Ибо, согласно ей, наиболее приспособленный («способнейший», как переводит писатель дарвиновский термин «the fittest») не только не признает альтруистической «жертвы личности», но стремится к тому, «чтобы погибнуть не ему», а «другому, неспособнейшему». Не упоминая самого Дарвина, Толстой критикует его последователей — английского профессора-эволюциониста Гексли, русского профессора-дарвиниста Бекетова и т. п.

Но, совершенно резонно осуждая собственническую мораль и поддерживающие ее буржуазную философию и науку, Толстой выступает также и против подлинно научной точки зрения, рассматривающей нравственность как одну из существенных форм общественного сознания. Он упорно отрицает классовый характер морали. «Утверждать, что социальный прогресс производит нравственность, всё равно, что утверждать, что постройка печей производит тепло», — не без иронии писал Толстой.

Вся статья Толстого пронизана мыслью о тесной взаимосвязи религии и нравственности. «Без религиозной основы не может быть никакой настоящей, непритворной нравственности, точно так же, как без корня не может быть настоящего растения», — читаем в одном месте. «Нравственность не может быть независима от религии, потому что она не только есть последствие религии... но она включена уже, impliquée, в религии», — таков вывод, к которому приходит Толстой.

В противовес «языческой» морали Толстой выдвигает патриархально-утопический идеал «христианской» этики, которая, отрицая личное наслаждение и признавая лишь полное «самоотречение» от всех «мирских» целей, определила «извечные» и «всеобщие» нравственные нормы. «Христианская этика — определял Толстой, — ...требует не только жертвы личности для совокупности личностей, но требует отречения от своей личности и от совокупности личностей для служения богу».

В самой тесной связи с только что рассмотренной статьей стоят еще две работы Толстого, помещаемые в данных томах: статья «Богу или маммоне?» и незаконченная заметка «Религия и наука». В статье «Богу или маммоне?» изобличается Толстым алкоголизм, вызываемые им «грехи» и «соблазны» в виде «прелюбодеяния», «убийства», «воровства». И точно так же трактовка тем, затрагиваемых в обеих этих статьях, в полной мере обнаруживает все те же «силу» и «слабость» толстовской публицистики.

Известную группу в пределах данного цикла составляют также работы Толстого, непосредственно посвященные проблеме христианства: «Христианское учение» и «Как читать евангелие и в чем его сущность?».

По своей тематике они примыкают к таким более ранним толстовским сочинениям, как «Исповедь», «В чем моя вера?», «Соединение, перевод и исследование четырех евангелий». И, подобно им, статьи эти также отличаются непримиримым антиклерикализмом. Толстой беспощадно разоблачает в них ханжеское использование церковью с помощью внешней обрядности и лжетолкования богослужебных текстов, христианского мировоззрения в своих реакционных и своекорыстных целях. «Если я писал книги о христианском учении, то только для того, чтобы доказать неверность тех объяснений, которые делаются толкователями евангелий», — указывал он во второй из названных работ.

И Толстой стремится совлечь с евангельского текста веками создававшийся вокруг него мистический ореол и установить «читательское» отношение к нему как именно к «книге». Более того, Толстой даже подчеркивает текстологическое его несовершенство; это, по его словам, «книга, прошедшая через многие соединения, переводы и переписки, составленная восемнадцать веков тому назад людьми малообразованными и суеверными».

Вследствие этого, приводит Толстой читателя к антицерковному выводу, «евангелие никак не есть непогрешимое выражение божеской истины, а произведение бесчисленных рук и умов человеческих, исполненное погрешностей, и потому ни в каком случае не может быть принимаемо, как произведение св: духа, как это говорят церковники».[17]

Но в то же время Толстой противопоставляет официальной церкви не атеизм в собственном смысле слова, а религиозное миропонимание, только очищенное от догматики и предвзятых искажений. Он признает его необходимейшим условием людского существования. «Человек без религии... так же невозможен, как человек без сердца», — подчеркивает он.

Толстой отвергал «метафизику религии»; для него последняя была тождественна исканиям «смысла жизни» и своеобразному миросозерцанию. «Сущность всякой религии, — утверждал он, — состоит только в ответе на вопрос: зачем я живу и какое мое отношение к окружающему меня миру». Однако если для Толстого, по его собственным словам, Христос и не «бог», как утверждало «учение церкви», то все же «великий учитель»; в евангелии, очищенном, правда, от лжетолкований, он «нашел истину», то есть якобы все то, «что нужно людям», — проповедь морального самосовершенствования, евангельского смирения, непротивления злу насилием.

Такое двойственное отношение великого писателя к религиозным вопросам неоднократно и необычайно остро критиковал Ленин. У Толстого «борьба с казенной церковью совмещалась с проповедью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного, утонченного яда для угнетенных масс»,[18] — писал он, ибо Толстой явно обнаруживал «стремление поставить на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению».[19]

III

Второй, самый обширный, цикл работ, входящих в настоящие томы, составляют своеобразные «компиляции» Толстого.

Это — различные своды мыслей, собрания изречений, сборники афоризмов и т. п., принадлежащие многочисленным философам, писателям, ученым, публицистам «разных стран и разных веков».

Работа писателя над данными сборниками не была просто механической, а представляла собою тоже в известной мере творческий процесс. Это проявлялось прежде всего в том, что в них включались и собственные мысли и афоризмы Толстого. Затем комплектование изречений производилось здесь не только не случайно, но, наоборот, путем глубоко осмысленного отбора с определенных идейных позиций. И к этой стороне составительской работы Толстого вполне применимы следующие строки Лабрюйера, которые сам писатель включил в одну из этих компилятивных работ: «Выбор чужих мыслей требует работы собственной мысли». Яркий отпечаток толстовской индивидуальности лежит и на характере систематизации введенных сюда мыслей, изречений, афоризмов. Наконец, творческой была и переводческая деятельность Толстого, переводы которого отличались высоким мастерством.

Вполне естественно поэтому, что и на этих составительских работах Толстого должны были также сказаться «кричащие противоречия», вообще присущие его мировоззрению и творчеству, его «сильные» и «слабые» стороны.

При создании сборников подобного рода Толстой руководствовался следующими предпосылками.

Одна из них заключалась в том, что «все лучшие люди прежнего и нашего времени» не только задумывались над вопросом о смысле жизни, но и давали сходные ответы на него, хотя и с различной степенью четкости. И если, по представлению Толстого, христианское учение изложило этот ответ с наибольшей простотой и силой, то все же и оно «не есть даже исключительное откровение Христа». Ибо, как утверждает Толстой, не подлежит никакому сомнению, что «этот самый ответ на вопрос жизни более или менее ясно высказывали все лучшие люди человечества и до и после евангелия, начиная с Моисея, Исаии, Конфуция, древних греков, Будды, Сократа и до Паскаля, Спинозы, Фихте, Фейербаха и всех тех, часто незаметных и не прославленных людей, которые искренно, без взятых на веру учений, думали и говорили о смысле жизни».[20] Отсюда широта и многообразие привлекаемого Толстым материала для своих сборников.

Вторая предпосылка, из которой исходил великий писатель при подготовке этих компиляций, это его классификация философского мышления. «Деятельность человеческого разума по отношению познания законов, управляющих жизнью людей, — писал Толстой в предисловии к одной из таких работ, — всегда проявлялась двояко. Одни мыслители старались привести в определенную связь и систему все явления и законы жизни человеческой». И к ним он причислял таких «систематизаторов», как Аристотель, Спиноза, Гегель и т. п. «Другие же, — продолжает он, — содействовали познанию законов человеческой жизни не стройными системами, а отдельными наблюдениями над этой жизнью, меткими выражениями».[21] Среди них Толстым назывались античные «мудрецы», «составлявшие сборники изречений», и особенно французские мыслители XVII—XVIII столетий, доведшие эту форму до высшей степени совершенства, — Монтескье, Лабрюйер, Паскаль и др.

Каждый из этих типов мышления имеет, по мнению Толстого, свои достоинства и недостатки. Если первый привлекает «связностью, полнотой, стройностью», то он достигает этого лишь путем «искусственности построения», смысловых натяжек. И наоборот, второму образу мышления присуща «отрывочность», а подчас и «внешнее противоречие», но он, с другой стороны, отличается «стремительностью мысли» и «новизной».

Толстой оказывал предпочтение именно «второму роду», «главное преимущество» которого в том, что он не только не «ослабляет ум читателя», а, напротив, импульсирует его в сторону «дальнейших выводов» и «неожиданных заключений».

Замысел компиляций такого рода возник у Толстого еще в 80-х годах, и предназначались они для самого широкого круга читателей. «Надо себе составить Круг чтения: Эпиктет, Марк Аврелий, Лаоцы, Будда, Паскаль, евангелие. Это и для всех бы нужно»,[22] — записывает он в Дневник 15 марта 1884 г. А еще через год с лишним Толстой не только повторяет в одном из писем ту же мысль, но и уточняет ее. «Очень бы мне хотелось составить Круг чтения, — сообщал он Черткову 4—5 июня 1885 г., — т. е. ряд книг и выборки из них, которые все говорят про то одно, что нужно человеку прежде всего, в чем его жизнь, его благо».[23] Однако план этот долго еще все не приводился им в исполнение; и три года спустя Толстой вновь писал о нем даже с сокрушением. «Вопрос о том, что читать доброе по-русски? заставляет меня страдать укорами совести. Давно уже я понял, что нужен этот круг чтения, давно уже я читал многое, могущее и долженствующее войти в этот круг, и давно я имею возможность и перевести, и издать, — и я ничего этого не сделал»,[24] — писал он Г. Русанову в конце февраля 1888 г.

Непосредственно к составлению этих компилятивных работ Толстой приступил лишь двадцать лет спустя после возникновения первого их замысла — в 1903 г. Но зато он уже не прекращал работу над ними до самых последних дней своей жизни, нередко работая над одним и тем же сборником по нескольку лет, а подчас параллельно и с другими работами подобного же типа.

Толстой придавал этим компиляциям многообразные формы, все совершенствуя их. Несмотря на общность идейного содержания, каждая из них отличалась друг от друга и составом включаемых фрагментов и внутренней структурой. Одни из них были стройно систематизированы, в других же, наоборот, материалы приведены без особых внешних подразделений; некоторые состояли из отрывков нескольких авторов, иные же, напротив, посвящены были одному и тому же мыслителю. При всем том, однако, эти сборники можно довольно отчетливо разбить на две основных группы.

Первую из них — и по времени возникновения и по степени сложности — составляют компиляции календарного типа. В настоящих томах к ним относятся самый ранний опыт Толстого в данном направлении — «Мысли мудрых людей на каждый день» и последовавший за ними «Круг чтения».

Выбор Толстым такого именно жанра для своих сборников обычно непосредственно связывают со случайным обстоятельством — с одним фактом биографии писателя: «Во время тяжкой болезни Л. Н. Толстого в январе 1903 г., когда жизнь его висела на волоске и он не мог отдаваться привычной работе, он все же... по привычке, ежедневно отрывая находившийся в его спальне календарь, прочитывал собранные там изречения различных великих людей. Hо календарь прошлого года подошел к концу, и Льву Николаевичу, за неимением другого под руками, захотелось самому составить себе выдержки из разных мыслителей на каждый день. Ежедневно, находясь в постели, насколько позволяли ему силы, он делал эти извлечения, и результатом этого труда явилась предлагаемая читателям книга»,[25] — сообщали в своей заметке первые издатели «Мыслей мудрых людей на каждый день». И эта же версия поддерживалась и в некоторых работах о Толстом.[26]

Между тем это личное обстоятельство явилось лишь внешним толчком обращения к такой форме; подлинным ее источником послужила одна из древнерусских литературных традиций, творчески воспринятая Толстым, разрабатывавшая жанр многообразных старинных сборников для чтения в определенные дни года, а именно: «Четьи-минеи», «Пролог», «Святцы», «Месяцесловы» и т. п., представляющие собою пространные и краткие жизнеописания «святых» или простые перечни их и расположенные именно в календарной последовательности по числам и месяцам года. Все они не только были хорошо известны Толстому, но и использованы им и как источник для «народных» рассказов и пьес, и в качестве материала для публицистических работ, и как образец стиля и структуры.

Сборник «Мысли мудрых людей на каждый день», представляющий собою самый ранний вариант этих компилятивных работ Толстого, в отличие от поздних был еще сравнительно невелик по составу и относительно примитивен по структуре. Он хотя и содержал изречения и произведения классиков русской литературы, сочинения писателей и мыслителей Западной Европы и Восточной Азии, античных и современных авторов, однако круг вовлеченных сюда имен был еще недостаточно широк, а число включенных мыслей каждого из них весьма скромно.

Впрочем, и здесь уже встречаются изречения как всемирно знаменитых, так и малоизвестных философов, религиозных мыслителей, писателей, ученых, — притом самых различных школ и направлений, а также извлечения из фольклорных сборников, «священных» книг и т. п. Наиболее часто приводятся тут высказывания древнегреческого философа Эпиктета и древнеримского Марка Аврелия, французского мыслителя Паскаля, английского — Рескина, китайских мудрецов Конфуция и Лао-Тзе, самого Толстого, а также выдержки из евангелия и талмуда. Наряду же с этими неоднократно повторяющимися именами тут находятся и отдельные «мысли». других «мудрых людей», таких, как Платон, Аристотель, Сенека, Кант, Шопенгауэр, Рюккерт, Гартман, Даниэль, Леббок, Бентам, Карлейль, Спенсер, Смайльс, Блекки, Спиноза, Чокке, Лактанций, св. Августин, Рамакришна, Лютер, Гончаров, Достоевский, Ювенал, Вольтер, Руссо, Вовенарг, Род, Гёте, Шиллер, Клингер, Рихтер, Теккерей, Гумбольдт, Вильмен. Кроме того, здесь же приведено немало русских, арабских, китайских пословиц и поговорок и, наконец, изречения из сборников «мудростей» — китайской, буддийской, браминской.

И в композиционном отношении «Мысли мудрых людей на каждый день» еще не обладали совершенной систематизацией изречений для сборников этого рода. Правда, и здесь уже все текстовые материалы разбиты были на двенадцать месяцев, а внутри каждого из них в свою очередь мысли были распределены согласно соответственным месяцам по 30 и 31 дням, в феврале же по 29 дням (с учетом високосных лет). Однако, во-первых, на каждый из дней приходилось покуда чаще всего по одному только изречению, иногда — по два-три и лишь в редчайших случаях по несколько большему числу их. Во-вторых, хотя тут и затронуты были в общем основные темы и идеи развиваемого Толстым «определенного жизнепонимания», но четкой систематизации их не было достигнуто, и только рядом стоявшие изречения в пределах одного и того же дня были более или менее связаны между собою.

Впервые выпущенные в свет в 1903 г. «Мысли мудрых людей на каждый день» неоднократно затем переиздавались и однажды даже в виде отрывного календаря.

Но и после этого Толстой не прерывал работы по дальнейшему отбору, переводу и редактированию все новых и новых мыслей из самых различных источников с целью усовершенствования первого своего компилятивного опыта. И уже в самом начале 1904 г. он записал в своем Дневнике об этих занятиях наряду с другими работами: «Занят тоже исправлением «Мыслей».[27]

Однако по существу это было не просто переработкой прежней книги, а уже качественно иным сборником — и по составу, и по характеру, и даже по объему. Он и стал известен под заглавием «Круг чтения», хотя в начале работы над ним Толстой и называл еще его по инерции «новым календарем». Толстой и прямо подчеркнул это в одном из своих писем Г. А. Русанову: «Я занят последнее время составлением уже не календаря, но Круга чтения на каждый день».[28]

Процесс работы над этой второй компиляцией оказался не только гораздо длительнее, но и более трудоемким и протекал значительно сложнее. В записях своего Дневника Толстой то отмечал, что он «очень занят Кругом чтения», то указывал, что хотя «работа подвигается, но очень ее много», что «еще много работы», так что он и «не знает, где остановится»; то Толстой сетовал на то, что общее направление нового сборника «уясняется, но еще трудно», что «чем дальше, тем больше видишь, что могло бы быть лучше». И в течение всего периода работы над «Кругом чтения» он неоднократно переходил от состояния творческой уверенности к тягостным сомнениям: то он ощущал «увлечение самой работой», чувствовал, что «это радостная работа»; то, наоборот, в ее «достоинстве сомневался, скорее склоняясь думать, что плохо». А однажды Толстой остановился даже пред мыслью, не напрасно ли расточает он остаток жизненной энергии на эту работу. «Всё занят Кругом Чтения и боюсь, что даром трачу остатные силы»,[29] — записал он в конце того же года.

И все же в результате этой напряженной и долгой работы в 1906 г. «Круг чтения» был выпущен в свет. Он значительно отличался от предыдущего сборника. Даже с чисто внешней стороны, вместо прежней тонкой книжки, «Круг чтения» представлял собою уже два очень объемистых тома. Особенно же превосходил он «Мысли мудрых людей» своим составом. Сам Толстой, лишь бегло касаясь этой стороны нового своего сборника при работе над ним, перечислил целый ряд дополнительных источников: читаю «всё это время, не говоря о Марке Аврелии, Эпиктете, Ксенофонте, Сократе, о браминской, китайской, буддийской мудрости, Сенеку, Плутарха, Цицерона и новых: Монтескье, Руссо, Вольтера, Лессинга, Канта, Лихтенберга, Шопенгауэра, Эмерсона, Чаннинга, Паркера, Рёскина, Амиеля и др.».[30] Но это только незначительная часть новых имен, вошедших в самый текст новой компиляции. Вообще же если в сборник «Мысли мудрых людей» включены всего лишь сорок один автор и восемь сборников, то в «Круг чтения» было включено свыше двухсот пятидесяти имен мыслителей и писателей, а сборных источников около пятидесяти. Притом несравнимо большее количество изречений извлекалось из работ одного и того же автора.

Во-вторых, и с внутренней стороны новая компиляция была более упорядочена, нежели первая. Прежде всего самый отбор выдержек носил здесь менее случайный характер, так как, по утверждению самого автора, «Круг чтения» был «составлен из лучших мыслей самых лучших писателей». Затем в «каждом дне» его содержалось уже значительно больше изречений, чем прежде: пять-шесть их было уже не редкостью, а обыденным явлением, иногда же их насчитывалось свыше десятка. Более организована была и классификация мыслей: все выдержки, приуроченные к определенной дате, были не только взаимосвязаны, но все посвящались одной какой-нибудь теме, причем, помимо «нумерованных» изречений, каждый из дней открывался и замыкался двумя обобщающими мыслями, игравшими роль как бы экспозиции данной темы и ее концовки. Наконец, в «Круг чтения» было введено и совершенное новшество — «Недельные чтения»; это были главным образом художественные произведения, отобранные под все тем же идейным углом зрения, содержащие проповедь морального совершенствования и принадлежавшие многим русским и иностранным писателям, в том числе и самому Толстому; рассказы эти помещались после каждых семи дней и представляли собою как бы итог за неделю.

Первое издание «Круга чтения» появилось в 1906 г. Но и эту компилятивную работу Толстой не считал пределом совершенства. Вот почему он предпринял еще две попытки в том же направлении — «На каждый день» и «Путь жизни».

Помимо календарного типа, у Толстого (как упоминалось выше) имеется и другая группа компилятивных работ, которые можно было бы назвать «сплошными». Они тоже являются сборниками изречений, но систематизированы главным образом по авторам и в меньшей мере по темам.

Эти компиляции Толстого также опирались на определенные литературные традиции, творчески им освоенные и преображенные. Они восходили к древнерусскому же «изборнику», озаглавленному «Пчела» и содержавшему изречения античных и раннехристианских авторов, а также пословицы, притчи и т. п., и к древнегреческим, латинским, христианско-мистическим, французским и другим сборникам мыслей и афоризмов. Толстой при работе над этими своими компиляциями прямо указывал на то, что и некоторые из них он частично использовал.

Самым показательным образцом работ Толстого подобного типа может служить составленный при его ближайшем участии сборник «Избранные мысли Лабрюйера, с прибавлением избранных афоризмов и максим Ларошфуко, Вовенарга и Монтескье». Сюда же должны быть отнесены и книжечка мыслей, озаглавленная «Для души», а также «Избранные мысли Магомета, не вошедшие в Коран», «Изречения Лао-Тсе» и различные разрозненные изречения.

Эти работы по отбору изречений и мыслей различных мыслителей не только приносили Толстому творческое удовлетворение, но он, как сам выразился в связи с одной из таких работ, «испытал» именно «при ее составлении» «благотворное чувство», которое также затем «продолжал испытывать при ее перечитывании».

Толстой понимал, что, при поверхностном взгляде, включенные им в эти сборники имена «древних и новых мыслителей разных народов» могут казаться совершенно несопоставимыми, но сам он остро чувствовал общность и сходство их идейных исканий «смысла жизни». «Я по себе знаю, какую это придает силу, спокойствие и счастие — входить в общение с такими душами, как Сократ, Эпиктет, Arnold, Паркер (странно это сопоставление, но для меня оно так)»,[31] — писал он в упоминавшемся уже письме к Черткову. Каждый из месяцев в этих компиляциях, по его утверждению, заключал «в себе изложение одного и того же определенного жизнепонимания, религиозно-нравственного, из которого вытекает и руководство поведения».[32]

Внутренняя сущность этого «жизнепонимания» характеризуется в известной мере уже предметным указателем, который был составлен самим Толстым к одной из компиляций. Среди его рубрик имеются такие, которые указывают на критический, обличительный характер ряда приводимых в сборниках изречений, как, например: «Богатство», «Война», «Насилие», «Наказание», «Гордость», «Тщеславие», «Одурманивание» и т. д. и т. д. Но тут же им противостоят рубрики, свидетельствующие о религиозно-утопической трактовке многих тем, а именно: «Вера», «Дух», «Бог», «Божественная природа души», «Божественность природы человека», «Слияние своей воли с волей бога», «Самосовершенствование», «Самоотречение», «Молитва», «Покаяние», «Единение», «Юродство» и т. п. и т. п.

На компилятивных работах Толстого сказывались, хотя и по-своему, те же «кричащие противоречия», что и в его публицистических статьях на философско-религиозные и этические темы.

Так, одной из основных идейно-тематических линий сборников является антиправительственная пропаганда, выраженная в ряде изречений. При помощи высказывания Паскаля он снимал ореол, создаваемый вокруг носителя монархической власти, саркастически подчеркивал его постоянный трепет перед угрозой революционного восстания: «Обыкновенно думают, что жизнь короля есть самая лучшая жизнь. Однако если король останется без развлечения... то он увидит свое несчастное положение, вспоминая о всем том, что угрожает ему: о неповиновении, о беспорядках, болезнях, смерти. И потому король, если он не развлекается, несчастнее последнего своего подданного».[33] Но при этом Толстой не только не призывал к эффективному низвержению самодержавия, но старался отвлечь от непосредственной борьбы с ним, ограничиваясь, напротив, лишь проповедью непротивления злу насилием. «Вот тюрьма; какой вред мне, моей душе, от того, что она стоит Зачем мне разрушать ее, зачем нападать на людей, производящих насилие, и убивать их? Их тюрьмы, цепи, оружие не поработят моего духа. Тело мое могут взять, но дух мой свободен... А как я дошел до этого? Я подчинил свою волю воле бога»,[34] — говорил он устами Эпиктета в том же сборнике.

Столь же противоречиво было отношение Толстого и к другой трактуемой в компилятивных сборниках теме — к вопросу о капиталистическом строе с его хищнической эксплуатацией. Он неоднократно и с разных сторон возвращался к нему. Например, под датой 12 сентября в тех же «Мыслях мудрых людей на каждый день» Толстой помещает изречение Рёскина, в котором бичуется кровавый «закон» капитализма, предательски маскируемый «современными сиренами» — либералами: «Сентиментально проповедуя устами заповедь о «любви к ближнему, как к самому себе», люди на деле, словно дикие звери, вцепляются когтями в этих ближних и попирают их ногами, причем, кто только может, живет трудами других». Однако тут же встречаются высказывания Гартмана о том, что это хищничество исчезнет не путем разрушения основ буржуазного строя, а «только через личное самосовершенствование», что «улучшение общественного зла может быть достигнуто тем, что люди усвоят более высокое миросозерцание и сами сделаются лучше, поступая соответственно своему миросозерцанию. И потому тщетны все попытки улучшить жизнь мира до тех пор, пока сами люди не станут лучше; улучшение каждого отдельного человека есть вернейшее средство улучшения жизни мира».[35] В сборнике «Круг чтения» Толстой устами Генри Джорджа протестует против порабощения большинства привилегированным меньшинством: «Устройство нашего мира таково, что тысяча людей, работая вместе, могут произвести во много раз больше, чем сколько могла бы произвести та же тысяча человек, работая порознь. Однако это не доказывает еще необходимости того, чтобы девятьсот девяносто девять человек делались, в сущности, рабами одного».[36] С другой же стороны, Толстой отрицает обобществление производства и социалистический переворот, а, наоборот, противопоставляет последнему реакционный евангельский «социализм», исповедуемый Эрнестом Лесиным, который полагал, что «существует два рода социализма... Один желает, чтобы управляемый класс стал правящим; другой желает уничтожения классов. Один верит в социальную войну; другой только в дела мира... Один уже прошлое, другой — будущее».[37] Достаточно красноречивыми свидетельствами о крайней противоречивости толстовских компиляций служат и суждения включенных в них мыслителей по общетеоретическим проблемам социологии, экономики, этики.

Весьма показателен в этом отношении день 11 апреля в «Мыслях мудрых людей на каждый день», посвященный, на первый взгляд, теме непрестанной борьбы как закону человеческой жизни, которая решается Толстым чисто идеалистически. «Жизнь как отдельного человека, так и всего человечества, — утверждает сам писатель, — есть неперестающая борьба плоти и духа. В борьбе этой дух всегда остается победителем, но победа эта никогда не окончательная, борьба эта бесконечна; она-то и составляет сущность жизни».[38]

Взаимно исключают друг друга и утверждения, посвященные проблеме социального равенства (от 7 февраля). Нарушение его признается преступлением; установление же его считается не только необходимым, но и вполне осуществимым. «Не верь тому, что равенство не может быть достигнуто, или что оно может быть достигнуто только в далеком будущем... Оно сейчас может быть достигнуто», — категорически формулируется в одном из афоризмов. Однако, противореча самому себе, Толстой тут же в другом изречении не менее категорически утверждает, что социальное неравенство может быть уничтожено не реформами и не революционным путем, а лишь «христианскими» взаимоотношениями людей между собою: «Равенство не может быть осуществлено, как это думают, гражданскими мероприятиями, оно осуществляется только любовью к богу (добру, истине) и к людям. Любовь же к богу и людям внушается людям не гражданскими мероприятиями, а истинным религиозным учением».[39]

В «Круге чтения» много говорится о преступности тунеядства и обязательности трудовой деятельности для человека как с физической, так и с социальной и моральной точек зрения. «Освобождение себя от труда есть преступление», — гласит вступительное изречение к 19 февраля и далее: «Работай постоянно, не почитай работу для себя бедствием и не желай себе за это похвалы и участия». Трижды приводятся мнения о том, что помыслы человека «должны быть направлены не на то, чтобы доставить ему покой, а чтобы дать ему силы на труд». Им резко осуждается паразитизм и безнравственность господствующих классов: «Физически невозможно, чтобы... чистая нравственность существовала в тех классах народа, которые не добывают хлеба трудами своими» (Рёскин). Однако, вместо поддержки в трудящихся воли к сопротивлению безнравственным эксплуататорам, Толстой приводит в этом же сборнике мысль Паскаля о тщете якобы всякой «мирской» борьбы вообще и о благотворном воздействии христианского упования. «Как хорошо бывает человеку, когда он истомится в напрасных поисках за благом в мирской жизни и протянет, усталый, свои руки ко Христу», — читаем здесь.

Таким образом, было бы ошибочно считать, как это обычно делается, будто указанные объемистые компилятивные работы Толстого отражают лишь слабые стороны его мировоззрения. Не будет ошибочным утверждение, что и в этих работах Толстой, «оставался глубоким наблюдателем и критиком буржуазного строя, несмотря на реакционную наивность своей теории».[40] И в этом, разумеется, состоит непреходящее значение и перечисленных сборников Толстого.

Публикуемая нами группа работ Толстого, носящая характер биографий отдельных мыслителей, по своему типу и содержанию также примыкает к этим сборникам.

Это — небольшие по размеру заметки, предпосланные им к одной из упоминавшихся выше компиляций, а именно к «Избранным мыслям Лабрюйера, с прибавлением избранных афоризмов и максим Ларошфуко, Вовенарга и Монтескье». Правда, по непонятным причинам об основном из этих авторов Толстой такого биографического очерка не оставил; отсутствие его, вероятно, случайно и едва ли может быть объяснено особой популярностью Лабрюйера, так как о более (как указывает сам Толстой) «знаменитом Монтескье» он счел все же необходимым написать. Зато здесь даны самостоятельные заметки о каждом из трех остальных названных мыслителей.

На первый взгляд, очерки эти носят чисто справочный характер: даты рождения и смерти, перечень основных биографических фактов, упоминание главных публицистических работ — таковы в общем сведения, даваемые в любом из этих очерков. Однако, несмотря на внешнюю краткость, в них охарактеризован идейный облик каждого из мыслителей, хотя акцент Толстым делается на наиболее близких и созвучных ему сторонах мировоззрения, моментах жизни. И, превознося, с одной стороны, критический дух большинства изречений этих французских философов, Толстой, с другой стороны, стремится подчеркнуть невысокий, при всей знатности происхождения, уровень их образованности, опрощенческие тенденции и происшедший в них под влиянием жизненных обстоятельств «духовный кризис», что, по его мнению, способствовало свежести и оригинальности их мысли.

Первая такая заметка была посвящена Толстым французскому мыслителю XVII века Франсуа Ларошфуко — аристократу по крови, но настроенному оппозиционно по отношению к господствовавшему буржуазному обществу, автору книги «Размышления или моральные сентенции и максимы», избранные изречения из которой нашли свое место в указанной компиляции.

Толстого привлекла критическая направленность этого сочинения, в котором с бесстрашной искренностью вскрывались, как рычаг всей современной человеческой деятельности, холодный «расчет», эгоизм. Толстой с восхищением писал по поводу этого: «Хотя во всей книге этой есть только одна истина, та, что самолюбие (себялюбие? — С. Б.) есть главный двигатель человеческих поступков, мысль эта представляется со столь разных сторон, что она всегда нова и поразительна».

Наряду же с этим Толстой с нескрываемым одобрением и умилением отмечал, что герцог Ларошфуко был «мало образован, но очень умен», что он был «человек очень нравственно высокий в своей жизни», что, несмотря на одолевавшие его физические страдания и личные переживания, он «подошел к последнему своему часу без удивления и противления».

Во второй из данных биографических заметок Толстой остановился на обрисовке жизни и деятельности маркиза Луки де Клапье Вовенарга — французского моралиста и литератора ХѴIІІ столетия. Он интересовался им давно, еще в 70-х годах. Толстой восторгался «ясным и сильным сочинением» его о «свободе человека». Отдельные мысли Вовенарга и особенно полюбившееся Толстому его изречение — «Великие мысли исходят из сердца» — встречаются и во всех «календарных» компиляциях Толстого, и в его Дневниках, и в переписке. А. основное его сочинение — «Парадоксы вперемежку с размышлениями и правилами» — и послужило одним из четырех источников упомянутого сборника «Избранных мыслей».

Литературные работы Вовенарга Толстой ценил прежде всего за их «парадоксальность», резко расходившуюся с общепринятыми понятиями и суждениями. Но он всячески подчеркивал «опрощенческие» устремления у этого мыслителя. Сообщая, что жизнь Вовенарга (ввиду служебных неудач и тяжелых болезней, в результате которых он должен был уехать в свое деревенское поместье) «по внешним условиям была самою несчастною», Толстой утверждает, что это, наоборот, способствовало лишь развитию в нем «высоких умственных и нравственных качеств». И точно так же, указывая, что и Вовенарг «был очень мало образован», Толстой приходит к выводу, что ни это, ни «деревенское уединение» его «не только не помешали его умственной деятельности, но, напротив, много содействовали ее самобытности».

Третий биографический очерк посвящен французскому социологу XVIII века — барону и графу Шарлю Луи Монтескье. С главным произведением его «Дух законов» Толстой внимательно ознакомился еще на студенческой скамье. Но этому и другим знаменитым произведениям Монтескье он предпочел теперь «мало замеченное и почти неизвестное» собрание его мыслей — именно за «особенный... характер спокойствия и основательности».

В теснейшей связи с только что рассмотренными заметками находится еще один мемуарно-биографический очерк — «Первое знакомство с Эрнестом Кросби». Кросби являлся американским единомышленником Толстого, и поэтому характеристика его облика дана здесь с особой силой. Толстой яркими штрихами запечатлел внешний вид и социальное положение этого «образованного, красивого, богатого, пользовавшегося хорошим общественным положением» филантропа, пожертвовавшего через Толстого «довольно большую сумму денег для пострадавших от неурожая» русских крестьян в 90-х годах минувшего столетия. С трогательным волнением Толстой описывает близкий и понятный ему душевный «переворот», который пережил Кросби, став человеком «цельного христианского мировоззрения», никогда потом уже не сходя с этой позиции.

Особый цикл работ, печатающихся в настоящих томах, составляют вступительные и заключительные статьи Толстого к работам других авторов. Это — «Предисловие к книге «Жизнь и изречения Кришны», «Послесловие к статье П. И. Бирюкова «Гонение на христиан в России в 1895 г.», «Послесловие к книге Е. И. Попова «Жизнь и смерть Е. Н. Дрожжина» и др.

Они по содержанию напоминают собою те же публицистические работы Толстого, затрагивающие острые вопросы современности и трактующие их в том же морально-религиозном направлении, но только в более сжатой форме.

Характерным образцом работ подобного рода является, например, «Послесловие к воззванию «Помогите!», где Толстой бесстрашно выступает, несмотря на царившую тогда политическую обстановку и свирепый цензурный гнет, против жестоких преследований секты духоборов со стороны русского самодержавия.

Толстой уподобляет эти жестокие притеснения неслыханным зверствам первобытной эпохи: он изобличает «ожесточение и слепоту русского правительства», направляющего против беззащитных сектантов «гонения, подобные временам язычников». Но, с другой стороны, Толстой отнюдь не выдвигает сколько-нибудь действенных мер против этих зверств, а ограничивается лишь апологией непротивления независимых, религиозно настроенных духоборов. Он прямо именует их «новыми христианскими мучениками», современными «учениками Христа», в смиренном поведении которых якобы происходит «произрастание того семени, которое посеяно Христом 1800 лет тому назад». Он умиляется этой «антигосударственной сектой», которая путем внутреннего сопротивления «отрицала обязанность подчинения властям», «удивительной кротостью и спокойствием, с которыми переносили эти гонения» духоборы.

Но Толстой не только выступает против бесчеловечных притеснителей духоборов, но также требует к ним чувства «христианской» любви в такой же мере, как и к самим притесняемым. Своей поддержкой этого воззвания он был, как и его составители, «руководим одним религиозным чувством желания служить... богу и ближним, — как гонимым, так и гонителям».

IV

Наконец, в настоящий том вошли и художественные произведения.

Они, как сказано, не имели здесь самодовлеющего значения, потому что тоже были органически связаны с работами компилятивного жанра.

Поэтому по своему содержанию они носили назидательный характер, а в жанровом отношении одни из них примыкали к фольклорному творчеству, другие — к нравственно-поучительному роду.

К первому роду относится «Календарь с пословицами на 1887 год». Это уже не просто компиляция условно-календарного типа, а календарь в собственном смысле слова — на реальные дни и месяцы определенного года. Он был издан, правда, в форме книжки, но по своему содержанию распадался на два раздела, соответствовавшие лицевой и оборотной сторонам отрывного календаря. В первом разделе приведены были наименования месяцев и дней недели, числа, именные «святцы», перечень праздников, обозначения «восхода» и «захода» солнца. Во втором же разделе были сосредоточены именно литературные материалы — подлинные народные пословицы «на каждый день» и описания крестьянских «работ» на каждый месяц, представлявшие собою неподражаемый образец «народной» стилизации.

Особенно пословицы эти — как в отношении подбора, так и по своей тематике — носили печать все того же «определенного миросозерцания». Толстой вводит сюда пословицы и поговорки, вскрывающие социальное противоречие между богатством и бедностью. Но он здесь не только не стремится подбором других пословиц указать на иные стороны народного мировоззрения, но наоборот, утверждает преимущество бедности перед богатством. «Богатый в неволе у прихотей своих» (10 III), «Богатому не спится, он вора боится» (29 I); в противоположность же этому — «Богачи едят калачи, да не спят ни днем, ни в ночи, а бедный чего ни хлебнет, да заснет» (1 VIII), «Бедному горе, а богатому вдвое» (8 I), «Богатство гинет, а нищета живет» (29 V), «Богатство с золотом, а бедность с весельем» (19 III) и т. д.

Столь же противоречивы здесь и сочетания пословиц, в которых отражены сетования народных масс против социального тунеядства, эксплуатации труда, барского землевладения и т. п. Так, с одной стороны, эти общественные несправедливости осуждаются в таких пословицах, как: «Белые ручки чужие труды любят» (7 XII), «Богач деньги бы ел, кабы его убогий не кормил» (20 VII), «Не тот хозяин земле, кто по ней бродит, а тот, кто по ней с сохой ходит» (6 XII) и пр. С другой стороны, Толстой приводит многочисленные пословицы, проповедующие непротивление злу насилием и отчасти дословно знакомые по употреблению их в толстовской публицистике: «Сила не в силе, а в правде» (25 X, ср. также в статье «Христианство и патриотизм»), «Добро помни, а зло забывай» (14 VIII) и т. д.

В «Календаре» встречается немало пословиц, направленных против современного правосудия: «Хоть бы все законы пропали, да люди правдой бы жили» (18 IX), милитаризма: «Ни моря без воды, ни войны без крови» (16 IX), клерикалов: «Колокольный звон не молитва» (20 XII) и т. п. Однако рядом же с ними имеется ряд пословиц морально-религиозного характера, — о приоритете якобы «духа» над «плотью», например: «Душа тела дороже», «Что телу любо, то душе грубо», «Телу простор, душе теснота» (17 IX, 22 XI) и т. п.

Художественные рассказы, сказки, легенды, введенные Толстым в его сборники, носят также нравственно-поучительный характер. Они предназначались для «Детского круга чтения», издание которого не состоялось, где должны были служить иллюстрацией к философским «изречениям» за неделю. Вследствие этого и все такие произведения, отличаясь друг от друга и по теме и по форме, представляли собой художественное воплощение той или иной из основных идей Толстого и отмечены, стало быть, теми же противоречиями, что и остальные материалы настоящих томов.

Правда, большинство из этих недельных чтений не оригинально, а заимствовано Толстым из литературного наследия других писателей. Так, «Бедные люди» явились прозаическим, его переводом одного из стихотворных произведений В. Гюго; «Царское новое платье» — переработкой сказки Андерсена; «Шут Палечек» — переделкой рассказа словенского писателя. А. Шкарвана. Но они не просто, разумеется, переведены были Толстым, а настолько им переработаны, что в еще большей степени, нежели самые «изречения», носили черты его гения.

Подводя итог всему сказанному, можно прийти к следующему выводу.

Толстой под влиянием революционных событий в России, с неустрашимым мужеством восставал против жестокостей самодержавия и продажности бюрократии, разоблачал несправедливость состояния землевладения в России и хищническую сущность капиталистической эксплуатации, клеймил пустоту светской среды и лицемерие либералов, вскрывал тупость военщины и. ханжество официальной церкви.

Но все более и более углубляя свое критическое отношение к оценке «сущего», Толстой продолжал оставаться беспомощным утопистом в оценке «должного». Вскрыв сущность зла он не указал, однако, подлинных путей для его преодоления. Толстой отстранился от активной политической борьбы, отрешился от участия в строительстве новой жизни, противопоставив этому проповедь «неучастия в зле», теорию «неделения», как путь к осуществлению своего патриархально-утопического идеала.

И Ленин не только вскрыл эти «сильные» и «слабые» стороны в творчестве Толстого, но и дал им также точную политическую оценку. Он отмечал, что «своеобразие критики Толстого и ее историческое значение состоит в том, что она с такой силой, которая свойственна только гениальным художникам, выражает ломку взглядов самых широких народных масс в России указанного периода».[41] Но вместе с тем предупреждал: «всякая попытка идеализации учения Толстого, оправдания или смягчения его «непротивленства», его апелляций к «Духу», его призывов к «нравственному самоусовершенствованию», его доктрины «совести» и всеобщей «любви», его проповеди аскетизма и квиетизма и т. п. приносит самый непосредственный и самый глубокий вред».[42]

Подлинное значение публицистических работ Толстого, как и всех произведений, включенных в настоящие тома, состоит не в тех ошибочных патриархально-утопических идеалах, которыми пронизана каждая из них, а в огромной силе их сокрушительной критики буржуазного общества, в том, что эта критика безусловно сохранила непреходящий характер и по сию пору.

Проф. С. М Брейтбург

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К СОРОКОВОМУ ТОМУ.

Тексты, публикуемые в настоящем томе, печатаются по общепринятой орфографии, но с сохранением особенностей правописания Толстого.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения, окончательно не отделанные, неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением особенностей правописания, которое не унифицируется.

Слова, случайно не написанные, если отсутствие их затрудняет понимание текста, печатаются в прямых скобках.

В местоимении «что» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные ошибочно дважды, воспроизводятся один раз, но это всякий раз оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках.

На месте неразобранных слов ставится: [1, 2, 3 и т. д. неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что имеет существенное значение.

Более или менее значительные по размерам зачеркнутые места (в отдельных случаях и слова) воспроизводятся в тексте в ломаных < > скобках.

Авторские скобки обозначены круглыми скобками.

Многоточия воспроизводятся так, как они даны автором.

Абзацы редактора делаются с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок. Редакторские переводы иностранных слов и выражений печатаются в прямых скобках.

Обозначение * как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают, что эти произведения печатаются впервые.

Примечания

1

Рядом Толстым помечено: язычество

2

H. Н. Иванов, У Л. Н. Толстого в 1886 г. («Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник», Госиздат, 1928, стр. 193).

3

См. т. 48, стр. 332—341. В т. 48 эта Записная книжка (№ 12) ошибочно датирована 1880 годом.

4

И. И. Петров — сотрудник И. Д. Сытина.

5

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 293.

6

Т. 39, стр. 73.

7

Т а м же, стр. 74.

8

В. И. Ленин. Сочинения, т. 16, стр. 295.

9

Там же, стр. 323.

10

В. И. Ленин. Сочинения, т. 16, стр. 294.

11

См. тт. 28, 34—36.

12

В. И. Ленин, Сочинения, т. 28, стр. 167.

13

Т. 39, стр. 52.

14

Там же, стр. 54—55.

15

Т. 11, ч. III, гл. V.

16

T. 39, стр. 12.

17

Т. 39, стр. 115.

18

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 295.

19

Там же, т. 15, стр. 180.

20

T. 39, стр. 119.

21

T. 40, стр. 217.

22

Т. 49, стр. 68.

23

Т. 85, стр. 218.

24

Т. 64, стр. 152.

25

Л. Н. Толстой. Мысли мудрых людей на каждый день, изд. Посредник, М. 1903.

26

П. А. Буланже, Он жив — «Солнце России», 1912, № 145; К. С. Шохор-Троцкий, «Круг чтения» и его краткая история — «Толстой. Памятники творчества и жизни», т. 2, стр. 196.

27

Т. 55, стр. 3.

28

Т. 75, стр. 168.

29

Т. 55, стр. 99.

30

Т. 75, стр. 168—169.

31

Т. 85, стр. 218.

32

Т. 43, стр. VII.

33

Т. 40, стр. 162.

34

Там же, стр. 134.

35

Т. 40, стр. 214.

36

Т. 41

37

Т. 41.

38

Т. 40, стр. 111.

39

Т. 41.

40

В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 136.

41

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 302.

42

Там же, т. 17, стр. 33.