Лев Николаевич
Толстой

Письма
1857

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

ПИСЬМА
1857

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

1857

50. В. В. Арсеньевой.

1857 г. Января 1. Петербург.

Милая Валерия Владимировна!

Очень, очень вам благодарен за последнее большое письмо ваше.¹ Оно успокоило меня и уменьшило те упреки, которые я себе делаю за те письма, которые я вам писал, и которые вас рассердили. Я ужасно гадок и груб был и, главное, мелок в отношении вас. Когда вас увижу, то постараюсь подробно объяснить, почему я себе так гадок. —

Нынче новый год, очень приятно мне думать, что я начинаю его письмом к вам, дай Бог, чтоб он вам принес больше радостей, чем прошлый, и вообще столько, сколько вы стоите, а вы заслуживаете счастие. Меня задержали здесь праздники, книжка «Совр[еменни]ка»² и хлопоты, неожиданные с цензурой,³ и хлопоты о паспорте за границу. Однако надеюсь через недельки две увидать вас, а может быть и нет. Что вам рассказать про то, как я прожил время моего молчания? Скучно и большей частью грустно, отчего — сам не знаю. — Одиночество для меня тяжело, а сближение с людьми невозможно. Я сам дурен, а привык быть требователен. Притом я ничем не занят это время, и от этого грустно. Много слушаю музыки это время и вчера даже встретил новый год, слушая прелестнейший в мире трио Бетховенской⁴ и вспоминая о вас, как бы оно на вас подействовало. Ноты завтра, как отопрут магазины, пришлю вам, и хорошие. Милой Женичке тысячу любезностей.

О[льге] В[ладимировне] и пиндигашкам. Прощайте, от души жму вашу милую руку и постараюсь выбрать минуту более счастливую, чтоб писать вам. Ужасно грустно нынче что-то.

Ваш Л. Толстой.

1857, 1 Января.

Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 356—357.

¹ Письмо Толстого является ответом на несохранившееся письмо В. В. Арсеньевой, о котором записано в Дневнике 29 декабря (см. т. 47, стр. 107 и 108).

² В № 1 «Современника» за 1857 г. появилась первая половина «Юности».

³ Цензура не пропускала рассказ «Разжалованный», печатавшийся в 12-й книге «Библиотеки для чтения». Об этом писал Толстому А. В. Дружинин 2 декабря. Кроме этого, духовной цензурой не пропускались V— XIII главы «Юности», вследствие чего Толстому пришлось ехать к архимандриту Иоанну Соколову, члену Петербургского духовно-цензурного комитета в 1848—1857 гг. (см. о цензурных сокращениях «Юности» т. 2, стр. 399).

⁴ Трио Бетховена ор. 70.

* 51. Гр. С. Н. Толстому.

1857 г. Января 2. Петербург.

Пишу тебе несколько слов, потому что на-днях уезжаю из Петерб[урга] в Москву,¹ где пробуду недели две, стало быть, скоро увижусь с тобой. —

В твоем письме видна какая-то досада и даже желчь.² Это совсем не хорошо и происходит, как мне кажется, от уединенной жизни. Не приедешь ли ты в Москву? Теперь это было бы очень не дурно. Отношения мои с гостями³ продолжаются, но тяготят меня ужасно, и я не знаю, как прекратить их, потому что чувствую не только совершенно равнодушие, но досаду и раскаяние на себя за то, что я так зашел далеко. Ты говоришь, что ожидаешь от меня всякого пассажа, и говоришь, что ты меня знаешь. Но ежели ты ожидаешь всякого пассажа, то, значит, ты меня не знаешь, а заметил во мне непостоянство в неко[торых] вещах и как будто упрекаешь в них, как будто я нахожу удовольствие в том, чтоб делать несообразности. Я провел здесь 2 месяца очень хорошо, хотя почти никуда не ездил, а много виделся с литературными друзьями, много читал, слушал музыки и писал первый месяц. Но для меня всего надо понемножку, хотя я душевно люблю этих литератур[ных] друзей: Боткина, Анненк[ова] и Дружин[ина], но все умные разговоры уже становятся скучны мне, хотя и были истинно полезны для меня. Мои две повести в О[течественных] З[аписках] и Б[иблиотеке] для Ч[тения], кажется, имели мало успеха, как и следовало ожидать, потому что были написаны наскоро.⁴ Юность уже отпечатана, цензура ее таки повымарала,⁵ так как после стихов Некрасова и истории, которая была за них, она стала опять строже.⁶ Книжки мои продаются, но не слишком. Дет[ство] разошлось около 700 экзем. В[оенные] Р[ассказы] около 500. — В Москве я намереваюсь ездить в гости. Прощай и не сердись на меня за то, что я такой, какой есть. — Целую ручки у тетиньки и с следующей почтой посылаю ей портрет свой,⁷ который она, кажется, желала иметь. О[течественные] Зап[иски] высланы в Ясную, а Б[иблиотеку] для Ч[тения] с моей повестью я пришлю, как только получу.

Поздравляю вас с новым годом. — Твой Гр. Л. Толстой.

2 Января.

¹ В Москву Толстой выехал 12 января.

² Письмо С. Н. Толстого неизвестно.

³ Имеется в виду В. В. Арсеньева.

⁴ Речь идет о рассказах «Разжалованный» и «Утро помещика».

⁵ Разрешение цензора И. И. Лажечникова 31 декабря 1856 г.

⁶ О цензурной истории со стихами Некрасова, напечатанными в 1556 г. в Москве отдельным сборником и в ноябрьском номере «Современника», см. т. 47, стр. 347, прим. 1157.

⁷ К 1856 г. относится несколько фотографий Толстого в военной форме.

52. A. Н. Островскому.

1857 г. Января 5. Петербург.

Рукой И. И. Панаева:

5 января 1857 год. —

Поздравляю Вас, любезный Александр Николаевич, с новым годом и воссылаю мольбы к богу о том, чтобы он ниспослал Вам в этом году здоровья и вдохновения. До нас дошли слухи о Вашей новой комедии, которую Вы читали. Говорят, что эта вещь необыкновенно замечательная — и все мы ожидаем ее с нетерпением...¹ Сегодня мы, толкуя об этом (с Толстым и Боткиным), пришли к такому заключению: если у Вас кроме нее нет ничего, — отдайте ее в Современник во 2-ю книжку. У нас печатать нечего, а «Русская беседа» может подождать. Если мы подгадим первые №№, то подписка, которая идет прекрасно, — может приостановиться — и вам и нам тогда худо. Надобно вывозить Совр[еменник] — [1 неразобр.] Алекс. Николаевич, если бы Тургенев сдержал свое слово для — 2 №, я бы не мучил Вас, — но теперь — я повторяю Вам, что без Вас 2 № погибнет. Не обескураживайте редакцию, бога ради!..

Я не хочу отвлекать Вас от Вашего слова Беседе, но дело в том, что Совр[еменник] сию минуту в критическом положении по недостатку материалов... и требует вашей помощи!.. Спасайте его — спасайте!..

Деньги, кажется, Вы уже получили, и Совр[еменник] я велел выдавать Вам. Уведомьте все-таки о получении и тех и другого...

И бога ради — пишите скорей. Последняя надежда на Вас.²

Всей душой вам преданный

И. Панаев.

Рукой Толстого:

Не понимаю, за какое письмо, на которое я будто не ответил, ты упрекаешь меня, любезный друг Александр Николаевич; я ничего не получал. Но дело не в том. Мольбы Панаева совершенно основательны, и ежели ты не пришлешь ничего ко 2-й книжке, союз наш не только примет окончательно комический характер, но просто шлепнется во всех отношениях.³ Ежели насчет комедии, про которую мы слышали, да и от которой без слухов я ожидаю наверное прекрасного по эпохе твоей деятельности, ежели ты уж дал слово печальной Р[усской] Б[еседе], то просить тебя нечего, как ни грустно зарыть такую вещь в раскольничий журнал; но ежели есть возможность приготовить другое, не торопясь и не портя матерьяла, или ежели слово не дано, то в Современнике теперь больше, чем когда-нибудь, необходимо твое имя, а главное, твоя вещь. Прощай, любезный друг, может быть, я сам скоро буду в Москве, но во всяком случае, отвечай мне хоть несколько слов, как и что твое здоровье и твоя работа? Поздравляю тебя с новым годом.

Твой Гр. Л. Толстой.

Апол[лону] Алекс[андровичу]⁴ от души кланяюсь и прошу не забывать меня. —

Писемский⁵ прочел вчера свою Старую Барыню.⁶ Прелестная вещь, мне кажется лучшая из всех его прежних. —

Впервые опубликовано в сборнике «Неизданные письма к А. Н. Островскому», «Academia», М.—Л. 1932, стр. 327—328. На верху письма рукой Островского помета: «Пол. 10 янв. 1857. Ответил 11».

¹ Речь идет о комедии А. Н. Островского «Доходное место». Впервые напечатана в «Русской беседе» за 1857 г., № 1.

² В ответ на это письмо Островский писал Панаеву 11 января 1857 г.: «Доходное место» я уже отдал в «Р[усскую] Б[еседу]», и она набирается. Иначе я поступить не мог: мне надобно было сдержать слово и расквитаться с «Р[усскою] Б[еседою]», чтобы уж совершенно посвятить свой труд «Современнику». В лености меня упрекнуть нельзя: с ноября, когда я получил возможность работать, и до сих пор я не отхожу от стола».

³ О союзе группы писателей, решивших печататься только в «Современнике», см. прим. 5 к п. № 18.

⁴ Аполлон Александрович Григорьев (1822—1864) — критик, поэт, переводчик; по воззрениям был близок к славянофилам.

⁵ Алексей Феофилактович Писемский (1820—1881) — писатель-реалист. Знакомство Толстого с Писемским состоялось в Петербурге в 1856 г.

⁶ «Старая барыня» — повесть Писемского, впервые напечатана в февральском номере «Библиотеки для чтения» 1857 г.

53. Т. А. Ергольской и гр. С. Н. Толстому.

1857 г. Января 14. Москва.

14 Января.

Chère tante!

J’ai reçu mon passe-port pour l’étranger¹ et je suis venu à Moscou, pour y passer quelques jours avec Marie² et puis aller à Ясное, arranger mes affaires et prendre congé de vous.³ — Но теперь я раздумал, особенно по совету Машиньки, и решился пробыть с ней здесь неделю или две и потом ехать прямо через Варшаву в Париж. Вы верно понимаете, chère tante, почему мне не хочется, даже не следует, приезжать теперь в Ясную, или скорее в Судаково. Я, кажется, поступил очень дурно в отношении В[алерии], но ежели бы я теперь виделся с ней, я поступил бы еще хуже. Как я вам писал, я к ней более чем равнодушен и чувствую, что не могу обманывать более ни себя, ни ее. А приезжай я, может быть, по слабости характера я опять бы стал надувать себя. Vous rappelez vous, chère tante, comme vous vous êtes moquée de moi, quand je vous ai dit, que je partais à Pét[ersbour]g, pour m’éprouver. Et cependant c’est à cette idée, que je suis redevable de n’avoir pas fait le malheur de la jeune personne et le mien. Car ne croyez pas que ce soit de l’inco[n]stance ou de l’infidélité, personne ne m’a plus pendant ces deux mois, mais tout bonnement j’ai vu que je me trompais moi-même et que non seulement jamais je n’ai eu, mais jamais je n’aurais pour V. le moindre sentiment d’amour véritable. La seule chose, qui me fait beaucoup de peine, c’est que j’ai fait du tort à la demoiselle et que je ne pourrais prendre congé de vous avant de partir. — Je compte revenir en Russie au mois de Juillet, mais, si vous le désirez, je viendrais à Ясное, pour vous embrasser, car j’aurai le temps de recevoir votre réponse à Moscou. — Dans tous les cas, adieu, je baise vos mains et vous prie (это не фраза) de ne jamais croire que j’ai et que je puisse jamais changer envers vous et ne pas vous aimer comme toujours⁴ изо всех сил. —

Пожалуйста, Сережа, отвечай мне немедленно, не приедешь ли ты теперь в Москву,⁵ это было бы лучше всего. Тогда бы я тебя ждал, а нет, и ежели тетинька этого захочет, то я уже потихоньку сделаю крюк и заеду в Пирогово проститься с вами. Прощай, мизантроп любезный, а лучше всего приезжай к нам без мизантропии.

На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. В село Пирогово.

Впервые полностью было напечатано в ПТС, I, № 27 с датой «1856 г. января 12».

¹ Заграничный паспорт Толстой получил 10 января, о чем отмечено в Дневнике.

² М. Н. Толстая.

3 [Я получил заграничный паспорт и приехал в Москву, чтобы пробыть несколько дней с Машенькой, а затем ехать устраивать дела в Ясное и с вами проститься.]

4 [Помните, дорогая тетенька, как вы смеялись надо мной, когда я сказал вам, что еду в Петербург, чтобы себя испытать. А между тем, благодаря этому решению, и молодая девушка, и я избегли несчастья. Но не думайте, что это произошло из-за моего непостоянства или неверности; вовсе нет; за эти два месяца я никем не увлекался; просто я удостоверился, что я сам себя обманывал и что не только у меня никогда не было, но и никогда не будет ни малейшего чувства любви к Валерии. Меня огорчает единственно то, что я был не прав в своем поведении относительно молодой девушки, и то, что не прощусь с вами перед отъездом. — Я рассчитываю вернуться в Россию в июле; однако ж, ежели вы пожелаете, я приеду в Ясное, чтобы вас обнять; ваш ответ я еще успею получить в Москве. — На всякий случай прощайте, целую ваши ручки и прошу вас (это не фраза) никогда не думать, что я переменился или могу перемениться в отношении вас и не любить вас, как всегда]

⁵ C. Н. Толстой приехал в Москву около 18 января.

54. В. В. Арсеньевой.

1857 г. Января 14. Москва.

Любезная Валерия Владимировна,

Что я виноват перед собою и перед вами ужасно виноват — это несомненно. Но что же мне делать? То, что я вам писал в ответ на ваше маленькое письмо, в котором вы запрещали мне писать вам, было совершенно справедливо, и больше я вам сказать ничего не могу.¹ — Я не переменился в отношении вас и чувствую, что никогда не перестану любить вас так, как я любил, т. е. дружбой, никогда не перестану больше всего на свете дорожить вашей дружбой, потому что никогда ни к какой женщине у меня сердце не лежало и не лежит так, как к вам. Но что же делать, я не в состоянии дать вам того же чувства, которое ваша хорошая натура готова дать мне. — Я всегда это смутно чувствовал, но теперь наша 2-х месячная разлука, жизнь с новыми интересами, деятельностью, обязанностями даже, с которыми несовместна семейная жизнь, доказали мне это вполне. Я действовал в отношении вас дурно, — увлекался, но ежели бы теперь я приехал к вам и, разумеется, опять бы увлекся, я поступил бы еще хуже. — Надеюсь, что вы настолько меня уважаете, что верите, что во всем, что я теперь пишу, нет слова неискреннего; а ежели так, то вы меня не перестанете любить немного. — Я на-днях еду в Париж и вернусь в Россию когда? — Бог знает. — Нечего вам говорить, что ежели вы мне напишете несколько строк, я буду счастлив и спокоен. Адрес: Paris, Rue de Rivoli², № 206.

Прощайте, милая Валерия Владимировна, тысячу раз благодарю вас за вашу дружбу и прошу прощенья за ту боль, которую она, может быть, вам сделала. — Ради Бога попросите M-le Vergani написать мне несколько хоть бранных строк. Это, может быть, покажется вам фразой, но ей Богу, я чувствую и знаю, что вы сделаете счастие хорошего, прекрасного человека, но я, в смысле сердца, не стою вашего ногтя и сделал бы ваше несчастье. —

Прощайте, милая В[алерия] В[ладимировна], Христос с вами; перед вами так же, как и передо мной, своя большая, прекрасная дорога, и дай Бог вам по ней придти к счастию, которого вы 1000 раз заслуживаете. —

Ваш Гр. Л. Толстой.

14 Января.

Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 357—358. Письмо написано из Москвы, куда Толстой выехал из Петербурга 12 января, а 29-го через Варшаву уехал в Париж.

¹ См. п. № 46.

² [Париж, улица Риволи,]

55. А. В. Дружинину.

1856 г. Декабрь — 1857 г. январь перв. пол. Петербург.

Были мы у вас с Ф. М. Толстым¹ и очень огорчены, что вас не застали.

Гр. Л. Толстой.

Впервые опубликовано (факсимиле) во «Временнике Пушкинского дома. 1914», без обозначения года, стр. 66. Датируется на основании записей Дневника Толстого за декабрь 1856 г. — январь 1857 г. Толстой общался в это время с Ф. М. Толстым.

¹ Феофил Матвеевич Толстой (1810—1881) — музыкальный критик и композитор, сын Матвея Федоровича Толстого (1772—1815) и Прасковьи Михайловны Голенищевой-Кутузовой (1777—1844), старшей дочери полководца (см. т. 47, стр. 393—394).

56. В. П. Боткину.

1857 г. Января 20...28? Москва.

Милый Боткин.

Я еду в будущий понедельник, т. е. 28, взял уже место и в Ясную Поляну, где вы боялись, что я засяду, я вовсе не заеду по разным причинам.¹ Жил я здесь и проживу еще эти 8 дней не совсем хорошо, как-то против желания рассеянно. Езжу я здесь в свет, на балы; и было бы весело, ежели бы не одолевали меня умные. В той же комнате сидят милые люди и женщины, но нет возможности добраться до них, потому что умный или умная поймали вас за пуговицу и рассказывают вам что-нибудь. Одно спасенье танцовать, что я и начал делать, как это ни может показаться вам странным. Но должен признаться милому Пав[лу] Вас[ильевичу],² что всё это не то. — Благодарствуйте за ваш суд о Юности,³ он мне очень, очень приятен, потому что, не обескураживая меня, приходится как раз по тому, что я сам думал — мелко. Вашу статью я перечел здесь. — Ежели вы не приметесь серьезно за критику, то вы не любите литературы.⁴ — Есть тут некоторые господа читатели, которые говорили мне, что это не критика, а теория поэзии, в которой им говорят в первый раз то, что они давно чувствовали, не умея выразить. Действительно, это поэтической катехизис поэзии, и вам в этом смысле сказать еще очень много. И именно вам. — Славянофилы тоже не то. Когда я схожусь с ними, я чувствую, как я бессознательно становлюсь туп, ограничен и ужасно честен, как всегда сам дурно говоришь по-французски с тем, кто дурно говорит. Не то, что с вами, с бесценным для меня триумвиратом Б[откиным], Ан[ненковым] и Др[ужининым], где чувствуешь себя глупым от того, [что] слишком многое понять и сказать хочется, этого умственного швунга⁵ нету. Островской, который был сочен, упруг и силен, когда я познакомился с ним прошлого года, в своем льстивом уединении, хотя также силен, построил свою теорию, и она окрепла и засохла. Аксаков С. Т.⁶ говорит, что его Доход[ное] Место слабо.⁷ Комедия его в Соврем[енник] готова, я ее на-днях услышу.⁸ Дружининские критики здесь очень, очень нравятся; Аксаковым⁹ чрезвычайно. Его вступление в критику Писемского прекрасно.¹⁰ Но какая постыдная дрянь Фуфлыгин.¹¹ Избави Бог, коли он угостит Совр[еменник] такою же. Тургенева в истории Каткова здесь все обвиняют за недоставление повести.¹² Статья Григор[ьева] о Гранов[ском] занимает всех по-московски, т. е. выходят на арену и сражаются.¹³ Я почему-то сломал несколько копий за Гран[овского], и потому на меня кажется махнули рукой, как на испорченного Петерб[ургским] кружком. — Бобринской В. А. прибил Шевырева за славянофильской вопрос у Черткова, это факт. Шевырев лежит в постели,¹⁴ и ему делают visites de condoléance.¹⁵ Прощайте, милый В[асилий] П[етрович], пожалуйста, будем переписываться. Дружинина и Анненк[ова] от души обнимаю. Ив[ану] Ив[ановичу]¹⁶ душевный поклон. Ваш. Гр. Л. Толстой.

20 Января.

¹⁷Слышал комедию Остр[овского]. Мотивы все старые, воззрение мелкое. Правдиным оказывается иногород[ний] купец, но талантливо очень и отделано славно.¹⁸

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 9—11, с датой «20 января 1857 г.». Датируется содержанием: оно написано из Москвы перед первой поездкой Толстого за границу. Первая часть письма датирована Толстым 20 января, но приписка, судя по содержанию, сделана не в один день с письмом, так как в письме Толстой говорит, что он еще не видел комедии Островского («Праздничный сон — до обеда»), а в приписке сообщает, что уже «слышал комедию». Толстой 29 января выехал за границу, следовательно, комедию Островского он мог слышать между 20 и 29 января.

Василий Петрович Боткин (1811—1869) — писатель, старший сын крупного московского чаеторговца и один из основателей «Современника». Стоя на позициях «чистого искусства», Боткин относился весьма враждебно к писаниям Чернышевского и Добролюбова, вступившим в «Современник». С конца 1850-х гг. Боткин отошел от журнала и даже приветствовал его закрытие. Подробнее о нем см. в т. 47, стр. 323—324.

¹ Толстой отправился за границу 29 января.

² Анненкову.

³ См. т. 47, стр. 106.

⁴ Статья Боткина «О стихотворениях А. А. Фета» напечатана в первой книги «Современника» за 1857 г. С ней Толстой ознакомился еще в Петербурге в декабре 1856 г., вероятно, по корректуре или по рукописи. См. запись Толстого в Дневнике под 17 декабря 1856 г. (т. 47, стр. 105).

⁵ Немецкое Schwung — размах, устремление.

⁶ Сергей Тимофеевич Аксаков (1791—1859) — писатель. Подробнее о нем см. т. 47, стр. 312—314. Критический отзыв о творчестве последнего периода С. Т. Аксакова дает Н. А. Добролюбов в своей статье «Жизнь помещика в старые годы» (Сочинения, т. I, Спб. 1911).

⁷ «Доходное место» А. Н. Островского было напечатано в № 1 «Русской беседы» за 1857 г. Толстой сам еще не прочитал комедии, когда писал это письмо, и только через несколько дней, 25 января, отметил в Дневнике: «Остров[ского] Дох[одное] Место лучшее его произведение и удовлетворенная потребность выражения взяточного мира» (т. 47, стр. 112).

⁸ Комедия Островского «Праздничный сон — до обеда» напечатана в «Современнике» за 1857 г., № 2.

⁹ Старший сын С. Т. Аксакова — Константин Сергеевич (1817—1860), писатель, идеолог славянофильства (см. т. 47, стр. 313).

Младший его сын — Иван Сергеевич (1823—1886), публицист и поэт славянофильского направления, идеализировавший русский общественный строй во всех его проявлениях и реакционную официальную народность. С 1858 г. Аксаков редактировал славянофильскую «Русскую беседу», издавал газеты: «Парус» (1859), «День» (1861—1865) и «Москву» (1867—1868). Подробнее см. т. 47, стр. 313.

С Аксаковыми Толстой познакомился в январе 1856 г. и с тех пор, бывая в Москве в молодые годы, до женитьбы, поддерживал с ними постоянную связь, часто читал им новые свои произведения.

¹⁰ Статья А. В. Дружинина в «Библиотеке для чтения» 1857 г., 1, Критика, стр. 1—20: «Очерки из крестьянского быта А. Ф. Писемского. Спб. 1856».

¹¹ Толстой «Фуфлыгиным» назвал по главному действующему лицу повесть «Столичные родственники» Д. В. Григоровича. Была напечатана в №№ 1 и 2 «Библиотеки для чтения» за 1857 г.

¹² И. С. Тургенев осенью 1856 г. обещал издателю «Русского вестника» М. Н. Каткову повесть «Призраки», в то время еще не написанную, и в скором времени после этого заключил с издателями «Современника» условие помещать свои произведения исключительно в их журнале, сохранив за собой право исполнить свое обещание по отношению к «Русскому вестнику».

¹³ Тимофей Николаевич Грановский (1813—1855) — профессор всеобщей истории Московского университета с 1839 г. до конца жизни. В 1840 и начале 1850-х гг. Грановский возглавлял группу московской интеллигенции, известную под названием западников.

¹⁴ Речь идет о столкновении, происшедшем 14 января 1857 г. на вечернем заседании Совета Московского художественного общества на квартире А. Д. Черткова (вице-президента общества) между гусарским гвардейским офицером гр. В. А. Бобринским (1824—1898), позднее (1869—1870) бывшим министром путей сообщения, и профессором Московского университета С. П. Шевыревым. Поводом для столкновения было замечание Бобринского о грабительских инстинктах русских людей, о выносливости спины русского помещичьего крестьянина, благодаря чему самое русское имя становится противным. Шевырев говорил, что Бобринский унижает и позорит Россию. Столкновение это закончилось побоями, причем Шевырев пострадал настолько, что его на руках отнесли домой. Дело это получило огласку. Генерал-губернатор А. А. Закревский довел о нем до сведения Александра II, и оба виновника понесли наказание. Шевырев был уволен от должности профессора университета и выслан из Москвы (см. Н. П. Барсуков, «Жизнь и труды М. П. Погодина», т. 15, стр. 321—330; «Сборник Пушкинского дома на 1923 год», стр. 179—180).

Александр Дмитриевич Чертков (1789—1858) — археолог и историк, бывший военный. После выхода в отставку жил постоянно в Москве. Был президентом Московского общества истории и древностей российских. Собиратель обширной библиотеки преимущественно по сочинениям о России и славянстве в историческом, археологическом, литературном и других отношениях на всех европейских языках и славянских наречиях. Помещенная по смерти владельца в доме его сына, Григория Александровича Черткова, библиотека, уже тогда под именем Чертковской, была открыта для общественного пользования. При библиотеке был основан и издавался в 1863—1873 гг. журнал «Русский архив», в котором напечатано из нее немало рукописей. В 1873 г. Чертковская библиотека была передана в ведение города и помещена при Румянцевском музее, а с открытием Исторического музея в Москве находится в нем.

¹⁵ [визиты соболезнования.]

¹⁶ И. И. Панаев.

¹⁷ Следующая приписка сделана вверху первой страницы.

¹⁸ «Иногородний купец» — действующее лицо комедии Островского «Праздничный сон — до обеда» Нил Борисович Неуеденов.

57. В. П. Ботвину.

1857 г. Января 29. Москва.

Печатайте с Богом имя брата «Граф H. Н. Толстой»¹. Письмо ваше о нем меня ужасно обрадовало и сестру тоже. Только вы уж не слишком ли увлекаетесь? — Я провел здесь 2 недели ужасно весело, но зато так рассеянно, что изо всех сил хочется уединения. Слышал я две замечательные литературные вещи: Воспоминания Детства С. Т. Аксакова² и Доходное Место Островского³. Первая вся мне показалась лучше лучших мест Семейной Хроники. Нету в ней сосредоточивающей, молодой силы поэзии, но равномерно сладкая поэзия природы разлита по всему, вследствие чего может казаться иногда скучным, но зато необыкновенно успокоительно и поразительно ясностью, верностью и пропорциональностью отражения. Комедия же Островск[ого] по моему есть лучшее его произведение, та же мрачная глубина, которая слышится в Банкруте⁴, после него в первый раз слышится тут в мире взяточников-чиновников, который пытались выразить Сологубы,⁵ Щедрины⁶ и компания. Теперь же сказано последнее и настоящее слово. Так же как и в Банкруте, слышится этот сильный протест против современного быта; и как там этот быт выразился в молодом прикащике, как в Горе от Ума в Фамусове, так здесь в старом взяточнике Секретаре Юсове. — Это лицо восхитительно. Вся комедия — чудо. Но... ежели бы автор жил не в кружке, а в Божьем мире, это могло бы быть chef-d’oeuvre, а теперь есть тяжелые грустные пятна. — Остр[овский] не шутя гениальный драматический писатель; но он не произведет ничего вполне гениального, потому что сознание своей гениальности у него перешло свои границы. Это сознание у него уже теперь не сила, двигающая его талант, а убеждение, оправдывающее каждое его движение. Познакомился я здесь получше с Чичериным,⁷ и этот человек мне очень, очень понравился. Славянофилы мне кажутся не только отставшими, так что потеряли смысл, но уже так отставшими, что их отсталость переходит в нечестность. — 3-го дня вернувшись домой, застал Григоровича⁸ и обрадовался несказанно — он чудесен, привез три очерка,⁹ и для меня остался здесь на 2 дня, так что письмо это придет прежде него. План путешествия приводит его в восторг. Много бы еще хотелось написать вам, но всё личные предметы, которые затянут меня, а надо ехать. Прощайте, дорогой Василий Петрович, коли вздумается, напишите мне в Варшаву, где я пробуду несколько времени, на мое имя — с оставлением на почте. — Ежели кто-нибудь захочет писать брату,¹⁰ то адрес его в Кизляр в станицу Старогладовскую в Штаб 4-й батарейной батареи 20 бригады. Ваше письмо о нем я ему посылаю. — Наших милых друзей изо всех сил обнимаю. Что выйдет не знаю, а работать ужасно хочется, да и жить хочется. — Прощайте, пишите почаще.

Ваш. Гр. Л. Толстой.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 14—15. Дата определяется содержанием: «надо ехать». Толстой уехал из Москвы за границу 29 января.

¹ Под очерком H. Н. Толстого «Охота на Кавказе», напечатанным в № 2 «Современника» за 1857 г. (т. LXI, стр. 169—232), первоначально были проставлены одни инициалы «H. Н. Т.», и под текстом статьи так и осталось; только в оглавлении инициалы были раскрыты, и имя, отчество и фамилия автора были напечатаны полностью.

² «Детские годы Багрова внука», являющиеся продолжением «Семейной хроники», были напечатаны позже, в 1858 г., отдельной книгой. В 1857 г. отрывок из этого произведения под названием «Детские годы молодого Багрова» был напечатан в «Русской беседе», кн. 8 (см. т. 47, стр. 112).

³ См. предыдущее письмо, прим. 7.

⁴ «Банкротом» первоначально называлась комедия Островского «Свои люди — сочтемся».

⁵ Гр. Владимир Александрович Соллогуб (1814—1882) — писатель. Будучи аристократом, Соллогуб вместе с тем был своим человеком в кружках молодых писателей, группировавшихся около «Отечественных записок» времен Белинского. Повести Соллогуба пользовались в свое время большим успехом, особенно «Тарантас».

⁶ Михаил Евграфович Салтыков (1826—1889), литературный псевдоним Щедрин — знаменитый русский писатель-сатирик, в ярких образах своих произведений клеймивший крепостническую и бюрократическую сущность общественного строя царской России. См. т. 47, стр. 150, 490—491.

⁷ Борис Николаевич Чичерин. См. п. № 109 и прим. к нему.

⁸ Дмитрия Васильевича Григоровича.

⁹ «Очерки современных нравов», объединенные общим названием, с предисловием «К читателю» и с посвящением сестре Толстого М. Н. Толстой: «Отражения (сверху вниз)», «Суета», «Отражения (оконные занавесы и портьеры)», были напечатаны в «Современнике», 1857, 3 (т. LXII), стр. 5—50.

¹⁰ H. Н. Толстому.

58. A. H. Островскому.

1857 г. Января 29? Москва.

Очень жалею, любезный друг А[лекеандр] Н[иколаевич], что не успел проститься с тобой еще раз.¹ Выздоравливай скорее и приезжай в Петербург и напиши мне оттуда. Благодарствуй за комедию.² В публике, где мы читали, она имела успех огромный. Мое впечатление в отношении сильных мест и лиц усилилось, в отношении фальшивых также. По-моему их немного — только интрига Вишневских и еще кое-какие мелочи. Ежели бы этих пятнушек не было, это было бы совершенство, но и теперь это огромная вещь по глубине, силе, верности современного значения и по безукоризненному лицу Юсова.

Мне на душе было сказать тебе это. Ежели ты за это рассердишься, тем хуже для тебя, а я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека.

Твой Гр. Л. Толстой.

Полностью впервые опубликовано в кн. «Неизданные письма к А. Н. Островскому», «Academia», М.—Л. 1932, стр. 566. Дата на основании пометки Островского на письме: «Пол. 30 янв. 1857 г.».

¹ Толстой выехал за границу из Москвы 29 января 1857 г. в мальпосте, т. е. на почтовых, до Варшавы, а оттуда, уже по железной дороге в Париж, куда прибыл 9/21 февраля.

² «Доходное место» Островского.

59. В. П. Боткину.

1857 г. Февраля 10/22. Париж.

10/12 Февраля.

Вчера приехал я в Париж, дорогой друг Василий Петрович, и застал тут Тургенева и Некрасова. Они оба блуждают в каком-то мраке, грустят, жалуются на жизнь — празднствуют и тяготятся, как кажется, каждый своими респективными от ношениями. Впрочем я еще их мало видел. Тургенева мнительность становится ужасной болезнью и в соединении с его общительностью и добродушием — такое странное явление.¹ Это первое впечатление было мне грустно, тем более, что после моей московской жизни я до сих пор еще ужасно lebensfroh.² Германия, которую я видел мельком, произвела на меня сильное и приятное впечатление, и я рассчитываю пожить и не торопясь поездить там. Некрасов нынче возвращается в Рим. Я думаю через месяц приехать туда. Этот же месяц надеюсь здесь кончить Кизиветера,³ который в продолжение дороги так вырос, что уже кажется не по силам. Авось к апрельской книжке поспеет. Тургенев ничего не пишет, пилить я его буду, но что выйдет из того, не знаю. Прощайте, дорогой Вас[илий] Петр[ович]. Это письмо не в счет, но все-таки жду от вас писем и лучше, чем ничего. Rue de Rivoli, Hôtel Meurice⁴, № 149.

Л. И. Менгден⁵ вам нравится — я ужасно рад. Видно, мы не в одной поэзии сходимся во вкусах.

Впервые полностью опубликовано в ТПТ, 4, стр. 17—18.

¹ Ср. записи в Дневнике 9/21 и 13/25 февраля 1857 г., т. 47. стр. 113 и 114, а также стр. 414, прим. 1481, и стр. 416, прим. 1502.

² [жизнерадостен.]

³ Так Толстой сначала иногда называл свой рассказ, потом получивший заглавие «Альберт».

⁴ [Улица Риволи, гостиница Мёрис,]

⁵ Бар. Елизавета Ивановна Менгден, рожд. Бибикова. Подробнее см. т. 47, стр. 407—408.

Боткин 8 марта 1857 г. писал Дружинину, что письмо Толстого «занимает только одну страничку, но исполнено бодрости и свежести» («XXV лет, 1859—1884. Сборник Комитета общества для пособий нуждающимся литераторам и ученым», Спб. 1884, стр. 501).

* 60. Т. А. Ергольской.

1857 г. Февраля 10/22. Париж.

10/22 Февраля.

Je suis arrivé hier à Paris, chère tante, et si ce n’est que quelques mots, je m’empresse de vous donner de mes nouvelles. J’ai mis 11 jours à faire ce voyage de Moscou à Paris, presque sans m’arrêter. Quoiqu’encore excessivement fatigué ma santé est bonne. J’ai trouvé ici Tourguéneff et Nékrassoff et compte passer ici un mois pour aller au printemps en Italie. Ni les voyages ni la vie ne sont chers ici, mais j’ai dépensé beaucoup d’argent à Moscou où nous avons passé comme vous le racontera Serge 3 semaines pour moi du moins excessivement agréables. D’après votre lettre, chère tante,¹ je vois que nous ne nous comprenons pas du tout au sujet de l’affaire de Soudakowo. Quoique j’avoue, que je suis fautif d’avoir été inconséquent et que la chose aurait pu se passer² tout autrement, je crois avoir agi tout-à-fait honnêtement. Je n’ai pas cessé de dire que je ne connais pas le sentiment que j’ai pour la jeune personne mais que cela n’est pas de l’amour et que je tiens à m’éprouver moi même. L’épreuve m’a montré que je me trompais et je l’ai écrit à Valérie aussi sincèrement que j’ai pu le faire.³ Après cela nos relations ont été tellement pures que je suis sûr que leur souvenir ne lui sera jamais désagréable, si elle se marie et c’est pour cela que je lui ai écrit que je voudrais qu’elle m’écrive. Je ne vois pas pourquoi un jeune homme doit absolument être amoureux d’une jeune personne et l’épouser et ne peut pas avoir des relations d’amitié, car pour de l’amitié et de l’intérêt j’en conserverai toujours beaucoup pour elle. Si M-lle Vergani qui m’a écrit une lettre aussi ridicule⁴ voulait se rappeler toute ma conduite vis à vis de Valérie, comment je tâchais de venir le plus rarement possible de me comporter avec V[alérie] le plus simplement possible, comment c’est elle qui m’engagait⁵ à venir plus souvent et à entrer dans des relations plus proches. Je comprends qu’elle [soit] fâchée de ce qu’une chose qu’elle a beaucoup désiré ne ce fait pas, j’en suis fâché peut-être plus qu’elle mais ce n’est pas une raison pour dire à un homme, qui c’est efforcé d’agir le mieux possible, qui a fait des sacrifices de peur de faire le malheur des autres, de lui dire qu’il est un свинья et de le faire croire à tout le monde. Je suis sûr que Toula est convaincue que je suis le plus grand des monstres. Adieu, chère tante, je baise vos mains. Ecrivez moi ainsi. France, Paris, Rue de Rivoli. Hôtel Meurice, № 149.

Ежели Сережа с вами, поздравляю его с рождеством, обнимаю и прошу не раздумывать ехать за границу, я пробуду в Париже до 10/22 Марта.

На конверте:

Russie. Toula. A Madame Iorguelsky. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. В сельцо Ясные Поляны.

Вчера приехал в Париж, дорогая тетенька, и, хотя несколькими словами, спешу вас известить о себе. Из Москвы до Парижа я проехал 11 дней, почти без остановки. Я здоров, хотя и очень устал. Тут я застал Тургенева и Некрасова; намереваюсь пробыть здесь месяц, чтобы весной поехать в Италию. Ни путешествие, ни здешняя жизнь не дороги, но я истратил много денег в Москве, где мы провели с Сережей, как он, наверное, вам рассказал, 3 недели, для меня по крайней мере, преприятно. Судя по вашему письму, дорогая тетенька,¹ я вижу, что мы друг друга не понимаем по поводу происшедшего в Судакове. Хотя я сознаюсь, что я виноват в том, что был непоследователен и что всё могло бы произойти иначе, но думаю, что я поступил вполне честно. Я говорил не раз, что не могу определить того чувства, которое испытываю к этой девушке, но что любви с моей стороны нет и что я хочу проверить себя. И, проверяя себя, я убедился в своем заблуждении и совершенно искренно написал об этом Валерии.³ Затем, отношения наши были так чисты, что воспоминание о них, ежели она выйдет замуж, не может ей быть неприятным, и поэтому я и просил ее не прерывать нашей переписки.

Не понимаю, почему молодой человек может только быть влюбленным в девушку и жениться на ней, а не может быть между ними простой дружбы. И я всегда сохраню к ней дружбу. М-ль Вергани написала мне смешное письмо;⁴ ей следует припомнить, что я старался бывать у них как можно реже, устанавливал самые простые отношения с Валерией и что она приглашала меня бывать чаще и сойтись ближе. Понимаю, что ей досадно, что не устроилось то, чего ей хотелось; мне, вероятно, эта вся история неприятнее, чем ей, но это не дает ей права назвать свиньей (и других в этом уверять) того, кто всячески старался поступить хорошо и, принеся некоторую жертву, спасти другого и себя от несчастия. Уверен, что в Туле я слыву величайшим чудовищем.

Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки. Пишите мне так: Франция, Париж, улица Риволи, гостиница Мёрис, № 149.

Впервые полностью (в переводе) напечатано в Бир. XXI, стр. 148.

¹ Письмо Т. А. Ергольской неизвестно.

² В подлиннике: se passait

³ Письмо Толстого к В. В. Арсеньевой от 14 января 1857 г., см. № 54.

⁴ Письмо Вергани к Толстому неизвестно.

⁵ В подлиннике: engagé

61. В. В. Арсеньевой.

1857 г. Февраля 20/Mapтa 4. Париж.

20 Ф[евраля].

4 М[арта].

Письмо ваше, которое я получил нынче, любезная Валерия Владимировна, ужасно обрадовало меня.¹ — Оно мне доказало, что вы не видите во мне какого-то злодея и изверга, а просто человека, с которым вы чуть было не сошлись в более близкие отношения, но к которому вы продолжаете иметь дружбу и уважение. — Что мне отвечать на вопрос, который вы мне делаете: почему? Даю вам честное слово (да и к чему честное слово, я никогда не лгал, говоря с вами), что перемене, которую вы находите во мне, не было никаких причин; да и перемены, собственно, не было. Я всегда повторял вам, что не знаю, какого рода чувство я имел к вам, и что мне всегда казалось, что что-то не то. Одно время, перед отъездом моим из деревни, одиночество, частые свидания с вами, а главное, ваша милая наружность и особенно характер сделали то, что я почти готов был верить, что влюблен в вас, но всё что-то говорило мне, что не то, что я и не скрывал от вас; и даже вследствие этого уехал в Петербург. В Петербурге я вел жизнь уединенную, но, несмотря на то, одно то, что я не видал вас, показало мне, что я никогда не был и не буду влюблен в вас. А ошибиться в этом деле была бы беда и для меня и для вас. Вот и вся история. Правда, что эта откровенность была неуместна. Я мог делать опыты с собой, не увлекая вас; но в этом я отдал дань своей неопытности и каюсь в этом, прошу у вас прощенья, и это мучает меня; но не только бесчестного, но даже в скрытности меня упрекать не следует. —

Что делать, запутались; но постараемся остаться друзьями. Я с своей стороны сильно желаю этого, и всё, что касается вас, всегда будет сильно интересовать меня. — Верганичка в своем письме поступила, как отличная женщина, чем она никогда не перестанет для меня быть, т. е. она поступила нелогически, но горячо так, как она любит. Я вот уж 2 недели живу в Париже. Не могу сказать, чтоб мне было весело, даже не могу сказать, чтоб было приятно, но занимательно чрезвычайно. Скоро думаю ехать в Италию. —

Как вы поживаете в своем милом Судакове? Занимаетесь ли музыкой и чтением? Или неужели всё скучаете? Избави Бог, вам этого не следует делать. — Французы играют Бетховена, к моему великому удивлению, как боги, и вы можете себе представить, как я наслаждаюсь, слушая эту musique d’ensemble,² исполненную лучшими в мире артистами. Прощайте, любезная соседка, от души [жму] вашу руку и остаюсь вам истинно преданный

Гр. Л. Толстой.

Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 360—361.

¹ Письмо В. В. Арсеньевой не сохранилось. В Дневнике Толстого под 19 февраля (3 марта) записано: «Получил письмо от Валерии» (т. 47, стр. 115), следовательно, оно получено не 20 февраля (4 марта), как сказано в письме, а накануне этого дня.

² [музыкальный ансамбль,]

62. П. В. Анненкову.

1857 г. Февраля 26/марта 10. Дижон.

Рукой И. С. Тургенева:

Дижон.¹ 26 февраля/10 марта 1857 г.

Вы, я полагаю, еще не настолько забыли географию, изученную вами в нежном возрасте, любезный Анненков, чтобы забыть, что есть на свете и даже во Франции город Дижон, бывшая столица Бургундского герцогства, и т. д.

По почему я нахожусь в Дижоне — это, я воображаю, для вас должно быть совершенно понятно. А дело очень простое: пузырь мой так меня мучил в Париже, что мне посоветовали попробовать перемену воздуха: я вот и выехал в Дижон, а Дижон я выбрал собственно потому, что Виардо² дал мне рекомендательные письма к своим здешним знакомым. — Я их еще не представил, но уже влияние воздуха ощутительно: со дня приезда (т. е. со вчерашнего дня) пузырь мой меня не тревожит, и меня хоть издали можно принять опять за человека. Я здесь намерен пробыть неделю, там опять на три недели в это место пытки, называемое Парижем, а там в Лондон — и домой.

Но вообразите себе, что я здесь не один. Со мной поехал Толстой, который обрадовался случаю уединиться, чтобы привести к окончанию начатую им большую повесть.³ Несмотря на жесточайший холод, царствующий в комнате гостиницы, в которой мы остановились, холод, заставляющий нас сидеть не близ камина, но в самом камине, на самом пылу огня, он работает усердно, и страницы исписываются за страницами. Я радуюсь, глядя на его деятельность. Что же касается до меня, то из прилагаемого несомненного, хотя и не размазанного г...а, Вы можете усмотреть, в каком плачевном состоянии находится моя творческая деятельность. С неимоверным трудом выдавил я давно затасканный лимон, эти последние капли из себя. — Сделайте с этим «Вторым днем»,⁴ что хотите. Присовокупите его к первому и напечатайте или назначьте им мирную могилу на дне ватер-клозета, — это совершенно в вашей воле, но во всяком случае, передайте Дружинину, что если бы не желание исполнить свое слово и очистить его перед публикой, я бы ни за что не дал бы себе труда переписывать такую дребедень. — О денежном вознаграждении, разумеется, и помину быть не может; если он поставит вам бутылку 3-рублевого лафиту, — требовать больше было бы неприлично.

А мы здесь находимся в Бургундии, в самом центре бургундских виноградников. А? Что скажете, почтеннейший! — Если бы вы были с нами, то-то мы нализывались. Здесь мы пьем Nuite⁵ в 5 фр. за бутылку, которое и за 3 целк. в Петербурге не достанешь! — Едим мы тоже сильно. Открыл я здесь сыр по прозванию fromage de Riceys⁶ — сами боги не едали ничего подобного! — Но зато театр здесь и даваемая на оном Etoil du Nord7 — чудо! Посмотрели бы вы на русских солдат, с киверами, в роде мучных совков, на казаков, на мужиков — и как это всё поет! — Такая каша выходит, что вообразить нельзя. — Со всем тем, как патриот Горяйнов⁸ кричал: Ура! тамбовским дамам, так и я кричу: Ура! Дижону за освобождение меня от пузыря.

Напишите мне в Париж (rue de Arcade, № 11) несколько благорассудительных и благопотребных слов. — Ваши умные речи живительны для меня, подобно манне: сообщите мне также петербургские новости, сжимая их, по вашему обычаю, в нескольких сочных и приятных изречении. А здесь последнее ощущение мое было то, что на рауте у кн. Юсупова⁹ у каждой двери два красных лакея с булавами при проходе каждого гостя ударяли дважды в пол, что меня, между прочим, смутило своей неожиданностью. — A propos,¹⁰ я познакомился с Мериме:¹¹ похож на свои сочинения; и с Мармие,¹² и этот похож на свои сочинения.

Письмо это вышло как-то чушевато (новое слово: происходит от чуши), но я думаю, что все-таки лучше прежнего, которое было мрачновато. До другого раза, а теперь передаю письмо Толстому, желающему прибавить от себя несколько слов. — Будьте здоровы и веселы, кланяйтесь друзьям, я остаюсь душевно вас любящий Ив. Тургенев.

Рукой Толстого:

Неприятно и начинать писать вам, дорогой Павел Васильевич, на таком клочке, когда я всё собирался писать вам длинно. Вы верно не примете за фразу то, что думаю о вас часто, ужасно и больно чувствую ваше отсутствие. Вы теперь для меня именно — то, а не не то. Я пишу, т. е. свою повесть, с удовольствием и надеждой, хотя это не спокойная уверенность, но, слава Богу, далеко не та, уж не скромность и наслаждение, в искреннем или неискреннем саморугании Тургенева. — Кто его знает. Он со своим пузырем — пучина. Хоть я и не должен бы, но думаю себе: может, П[авел] В[асильевич] и напишет мне за эту приписку письмецо, прежде моего длинного письма. Прощайте, от души жму вашу руку и всех наших общих приятелей. Ваш Л. Толстой.

Напишите, ежели не мне, то Т[ургене]ву ваше искреннее мнение о рассказах брата.¹⁴

Впервые опубликовано в журнале «Наша старина», 1914, № 11.

Павел Васильевич Анненков (1813—1887) — писатель, литературный критик. В 1840 г. Анненков уехал за границу, откуда посылал в «Отечественные записки» письма, печатавшиеся в этом журнале за 1841— 1843 гг. В Риме Анненков жил с Гоголем, под диктовку которого писал первый том «Мертвых душ». Во время второй поездки за границу, куда ездил с больным Белинским в 1846—1848 гг., Анненков познакомился с Карлом Марксом. Первый редактор полного собрания сочинений Пушкина (1855—1857), положивший начало научному изучению жизни и творчества поэта. Подробнее о нем и его отношениях с Толстым см. т. 47, стр. 369—370.

¹ Дижон — старый провинциальный город в 315 километрах к югу от Парижа. Толстой и Тургенев провели в нем пять дней, посещая местные достопримечательности, и вернулись обратно 2/14 марта.

² Луи Виардо — французский литератор. С его женой Полиной Виардо Тургенев был связан многолетней дружбой.

³ Тургенев имеет в виду повесть «Альберт», которой был занят в это время Толстой. См. прим. 3 к п. № 59.

⁴ «Второй день» — рассказ «Поездка в Полесье», начатый Тургеневым в мае 1853 г. Был напечатан в № 10 «Библиотеки для чтения» 1857 г.

⁵ [Нюи] — бургундское вино.

⁶ [Рисейский сыр]

⁷ [«Северная звезда»] — опера (1854) Мейербера, сюжетом которой является роман Петра I и Екатерины.

⁸ Александр Александрович Горяинов, помещик Тамбовской губернии.

⁹ Кн. Николай Борисович Юсупов (1827—1891) — один из богатейших землевладельцев в России.

¹⁰ [Между прочим,]

11 Проспер Мериме (1803—1870) — французский беллетрист и поэт. Мериме один из первых во Франции оценил достоинство русской литературы и стал учиться по-русски, чтобы читать в подлиннике произведения Пушкина и Гоголя.

¹² Ксавье Мармие (1809—1892) — французский писатель и путешественник, автор многочисленных книг, в которых нашли отражение его путевые наблюдения. В 1840-х гг. он посетил, между прочим, Россию; впечатления, вынесенные им из этого путешествия, он изложил в книге «Lettres sur la Russie, la Finlande etla Pologne» («Письма о России, Финляндии и Польше»), 1849. Знакомый с русским языком, Мармье перевел несколько рассказов русских авторов, вошедших в книгу «Novelles du Nord» [«Новости севера»], 1882. Он находился в дружеских отношениях с Тургеневым.

¹³ См. прим. 3.

¹⁴ «Охота на Кавказе», повесть H. Н. Толстого. См. прим. 5 к п. № 16 и п. № 57, прим. 1.

63. Д. Я. Колбасину.

1857 г. Марта 24/апреля 5. Париж.

Мне ужасно совестно и досадно, любезный Дмитрий Яковлевич, за то, что я, не зная таможенных порядков, побоялся исполнить ваше поручение. Вот я уже слишком 1¹/₂ месяца живу в Париже и уезжать не хочется, так много я нашел здесь интересного и приятного. Я еще не отвечал вам на то, что вы мне пишете об «Утре помещ[ика]».¹ Спасибо вам, что вы не видите в нем злонамеренности. Тому, кому хочется видеть ее в этом и в Разжал[ованном] — очень легко. Я теперь понемногу принимаюсь за работу, но идет медленно — так много других занятий. Тургенев точно болен и физически и морально и на него смотреть тяжело и грустно. Надо надеяться, что лето и воды помогут ему, и я жду этого с нетерпением. Вы ему пишете, чтоб он мне сказал, что ноги у вас еще цены.² Желаю, чтобы до поры до времени они оставались целы, а не миновать им опасности. Огромное количество Русских, шляющихся за границей, особенно в Париже, мне кажется, обещает много хорошего России в этом отношении. Не говоря о людях, которых взгляд совершенно изменяется от такого путешествия, нет такого дубины офицера, который возится здесь с б....ми и в cafés, на которого не подействовало бы это чувство социяльной свободы, которая составляет главную прелесть здешней жизни и о которой, не испытав ее, судить невозможно. Ежели не поленитесь, сообщите мне кое-какие новости литературные, что делает ваш брат,³ которому я от души жму руку, и что милый Дружинин, кот[орого] вы так не любите, и т. д. Что это Сын Отечества так свирепотвует?⁴ Да нет ли возможности пересылать сюда журналов? Как идут дела продажи?⁵ Нет ли денег? Рублей 500 мне бы были не лишни через месяц. Ежели есть, хотя и меньше, то перешлите мне кредитив от дома Брандебурга и комн. в Москве, но и в Петербурге должна быть контора. Прощайте, любезный друг, пожалуйста отпишите словечко; я отвечать буду аккуратно.

Ваш Гр. Л. Толстой.

5 Апреля (н. с.).

Впервые опубликовано с пропуском нескольких неразобранных слов в «Литературной газете», 1931, № 24 (123), от 3 мая.

¹ Письмо Д. Я. Колбасина, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

² Колбасин 5 марта писал Тургеневу: «Что Толстой?.. Скажите ему, что нога моя цела и, кажется, до конца дней останется цела» («Тургенев и круг «Современника», «Academia», М.—Л. 1930, стр. 329).

³ Елисей Яковлевич Колбасин.

⁴ Очевидно, Колбасин писал Толстому о критической статье по поводу «Юности», появившейся в № 8 «Сына отечества» от 24 февраля.

⁵ Речь идет о продаже отдельного издания «Детства и отрочества».

64. В. П. Боткину.

1857 г. Марта 24—25/апреля 5—6. Париж.

5 Апреля. Париж.

Это очень нехорошо, что вы больны, дорогой Василий Петрович: я боюсь, как бы это не расстроило ваш план поездки за границу. Мне и в Петербурге казалось и по письму вашему кажется, что вам не хочется ехать. Приезжайте, милейший и мудрейший друг, разумеется мы бы съехались с вами; а я алкаю вас видеть и беседовать с вами. — Я живу всё в Париже, вот скоро 2 месяца и не предвижу того времени, когда этот город потеряет для меня интерес и эта жизнь свою прелесть. Я круглая невежда; нигде я не почувствовал этого так сильно, как здесь. Стало быть, уж за одно это я могу быть доволен и счастлив моей жизнью тут; тем более, что здесь тоже я чувствую, что это невежество не безнадежно. Потом наслаждения искусствами, Лувр,¹ Versailles,² консерватория, квартеты, театры, лекции в Collège de Fr[ance]³ и Сорбон,⁴ а главное социальной свободой, о которой я в России не имел даже понятия, всё это делает то, что я не раньше 2-х месяцев, времени, когда начнется курс на водах, уеду из Парижа или из деревни около Парижа, где я нa-днях хочу поселиться.⁵ У Тургенева кажется действительно сперматорея, он едет на воды, когда и куда, еще не решено. Он жалок ужасно. Страдает морально так, как может только страдать человек с его воображением. Только очень недавно я успел устроиться так, что несколько часов в день работаю. Ужасно грязна сфера Кизиветтера, и это немножко охлаждает меня, но все-таки работаю с удовольствием.

Это я написал вчера, меня оторвали и нынче пишу совсем в другом настроении. Я имел глупость и жестокость ездить нынче утром смотреть на казнь. Кроме того, что погода стоит здесь две недели отвратительная и мне очень нездоровится, я был в гадком нервическом расположении, и это зрелище мне сделало такое впечатление, от которого я долго не опомнюсь. Я видел много ужасов на войне и на Кавказе, но ежели бы при мне изорвали в куски человека, это не было бы так отвратительно, как эта искусная и элегантная машина, посредством которой в одно мгновение убили сильного, свежего, здорового человека. Там есть не разумная [воля], но человеческое чувство страсти, а здесь до тонкости доведенное спокойствие и удобство в убийстве и ничего величественного. Наглое, дерзкое желание исполнять справедливость, закон Бога. Справедливость, которая решается адвокатами, которые каждый, основываясь на чести, религии и правде, говорят противуположное.⁶ С теми же формальностями убили короля,⁷ и Шенье,⁸ и республиканцов, и аристократов, и (забыл, как его зовут) господина, кот[орого] года 2 тому назад признали невинным в убийстве, за которое его убили. А толпа отвратительная, отец, который толкует дочери, каким искусным удобным механизмом это делается, и т. п. Закон человеческой — вздор! Правда, что государство есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для развращения граждан. А все-таки государства существуют и еще в таком несовершенном виде. — И из этого порядка в социализм перейти они не могут. Так что же делать? тем, которым это кажется таким, как мне? Есть другие люди, Наполеон III,⁹ например, которым, потому что они умнее или глупее меня, в этой путанице всё кажется ясным, они верят, что в этой лжи может быть более или менее зла, и действуют сообразно с этим. И прекрасно, верно нужно такие люди. Я же во всей этой отвратительной лжи вижу одну мерзость, зло и не хочу и не могу разбирать, где ее больше, где меньше. Я понимаю законы нравственные, законы морали и религии, необязательные ни для кого, ведущие вперед и обещающие гармоническую будущность, я чувствую законы искусства, дающие счастие всегда; но политические законы для меня такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего. Это я почувствовал, понял и сознал нынче. И это сознание хоть немного выкупает для меня тяжесть впечатления. Здесь на-днях сделано пропасть арестаций, открыт заговор, хотели убить Нап[олеона] в театре; тоже будут убивать на-днях, но уже верно с нынешнего дня я не только никогда не пойду смотреть этого, никогда не буду служить нигде никакому правительству. Много бы еще хотелось вам рассказать про то, что я здесь вижу, как н[а]п[ример] за заставой клуб народных стихотворцев,¹⁰ в кот[ором] я бываю по воскресеньям. — Правду писал Тур[генев], что поэзии в этом народе il n’y a pas.¹¹ Есть одна поэзия — политическая, а она и всегда была мне противна, а теперь особенно. Вообще жизнь французская и народ мне нравятся, но человека ни из общества, ни из народа, ни одного не встретил путного. Прощайте, дорогой Василий Петрович, извините за нелепость письма, я нынче совсем больнёшенек.

Ваш гр. Л. Толстой.

Адрес мой всё Rue de Rivoli¹², 206.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 20—23. Дата определяется записью в Дневнике Толстого под 24 марта/5 апреля и под 25 марта/6 апреля (см. т. 47, стр. 121 и 122).

¹ Лувр — музей в Париже с богатейшим собранием произведений искусства всех времен и народов. См. т. 47, стр. 426. Судя по записи в Дневнике, Толстой был в Лувре 3/15 марта (т. 47, стр. 117).

² Версаль — город в 19 километрах от Парижа. См. т. 47, стр. 432—433.

³ Collège de France — ученое и учебное учреждение. См. т. 47, стр. 422.

⁴ Сорбонна — парижский университет. См. т. 47, стр. 418.

⁵ Намерение поселиться в деревне около Парижа Толстым осуществлено не было.

⁶ 25 марта/6 апреля Толстой присутствовал на публичной смертной казни посредством гильотинирования. Зрелище смертной казни оставило глубокое впечатление на всю жизнь Толстого. Он не раз вспоминал об этом в дальнейших своих писаниях. См. запись в Дневнике, т. 47, стр. 121—122.

⁷ Людовик XVI (1754—1793) — французский король, всенародно казненный в Париже в дни французской революции.

⁸ Андре-Мари Шенье (1762—1794) — французский поэт, сначала приветствовавший революцию, но затем выступивший с рядом статей против якобинцев. Арестованный по подозрению в сношениях с роялистами, он был гильотинирован 26 июля 1794 г.

⁹ Наполеон III (1808—1873) — французский император, племянник Наполеона I.

¹⁰ Под клубом народных стихотворцев Толстой подразумевал одну из гогет. О гогетах см. т. 47, стр. 434—435, прим. 1610.

¹¹ [нет.]

¹² [улица Риволи,]

65. И. С. Тургеневу. Неотправленное.

1857 г. Марта 28/апреля 9. Женева.

Хоть несколько слов, да напишу вам, дорогой Иван Сергеич, потому что ужасно много думал о вас всю дорогу.¹ Вчера вечером, в 8 часов, когда я после поганой железной дороги пересел в дилижанс на открытое место и увидал дорогу, лунную ночь, все эти звуки и духи дорожные, всю мою тоску и болезнь как рукой сняло или, скорей, превратило в эту² тихую, трогательную радость, которую вы знаете. Отлично я сделал, что уехал из этого содома³. Ради Бога, уезжайте куда-нибудь и вы, но только не по железной дороге. Железная дорога к путешествию то, что бардель к любви — так же удобно, но так же нечеловечески машинально и убийственно однообразно. Не даром я поехал и по лбу кто-то мне черту провел⁴ (заметьте, выехал я 28⁵ нашего стиля). Целую чудную весеннюю лунную ночь я провел один, на банкете дилижанса,⁶ по Швейцарии и, приехав в Женеву, не застал Толстых,⁷ а целый вечер сидел один в нумере, смотрел на лунную ночь, на озеро, потом машинально открыл книгу, и эта книга Евангелие, которое здесь кладут во все номера Société Biblique.⁸ Ну и я чувствую, что я ужасно счастлив до слез, и с радостью чувствую, что в таком расположении беспрестанно думаю о вас и желаю вам такого же, еще лучшего счастья. Я прожил 1¹/₂ месяца в содоме, и у меня на душе уж много наросло грязи, и две девки, и гильотина, и праздность, и пошлость; вы безнравственный человек, хотя и нравственнее меня живете, но и у вас в 6 месяцев много, много чего наросло, несообразного с вашей душой; право, проезжайтесь в дилижансе, или походите ночку в деревне, выплачьте смело все слезы, которые сидят там, и посмотрите как легче станет, как хорошо станет. Узнайте, пожалуйста, в каких отношениях находится Орлов⁹ с к[няжн]ой Львовой.¹⁰ Мне показалось, что ваше желание сбывается. Вы правы, что О[рлов] будет хороший муж, но ежели этого вовсе нет, скажите откровенно, может ли случиться, чтобы такая девушка, как она, полюбила меня, т. е. под этим я разумею только то, что ей бы не противно и не смешно бы было думать, что я желаю жениться на ней. Я так уверен в невозможности такой странности, что смешно писать. А ежели бы я только верил в эту возможность, я бы вам доказал, что я тоже могу любить. Вы улыбаетесь иронически, безнадежно, печально. По-своему — но могу, это я чувствую. — Прощайте, любезный друг, но пожалуйста не старайтесь того, что я пишу теперь, подводить под общее составленное вами понятие о моей персоне. Тем-то и хорош человек, что иногда никак не ожидаешь того, что от него бывает, и старая кляча, иногда, закусит удила и понесет и припердывает, так и мой теперешний дух есть неожиданное и странное, но искреннее припердывание.

Ваш Гр. Л. Толстой.

Впервые напечатано в ТТП, стр. 34—35. Судя по тому, что письмо сохранилось в архиве Толстого, оно, повидимому, не было отправлено. Датируется записью в Дневнике под 27 марта (8 апреля) (т. 47, стр. 122).

Иван Сергеевич Тургенев (1818—1883). Толстой высоко ценил Тургенева как писателя. Тургенев с своей стороны оценил талант Толстого при первом же выступлении его на литературном поприще. Первое произведение Толстого, появившееся в печати (за подписью «Л. H.»), «Детство» («Современник», 1852, сентябрьская книжка) было прочитано Тургеневым в Спасском, где он в то время жил в ссылке. В ответ на просьбу Некрасова обратить внимание на повесть «гр. Ник. Ник. Толстого, служащего на Кавказе» (Некрасов еще не знал, что автор повести не Николай Николаевич Толстой, а брат его, Лев Николаевич), Тургенев писал (28 октября 1852 г.): «Ты прав, это талант надежный... Пиши к нему и понукай его писать. Скажи ему, если это может его интересовать, что я его приветствую, кланяюсь и рукоплещу ему» («Русская мысль», 1902, стр. 116).

Знакомство Тургенева с Толстым завязалось через М. Н. Толстую. Километрах в двадцати от имения Тургенева в Покровском жила с мужем сестра Толстого, Мария Николаевна Толстая. У М. Н. Толстой гостила Т. А. Ергольская. Последняя, по прочтении «Детства», писала 12 декабря 1852 г. Толстому на Кавказ: «Лева, твое выступление в литературе наделало много шума и произвело сенсацию среди соседей Валерьяна; старались узнать, кто это новый автор, который появился на суше мира с таким успехом; наиболее заинтересован этим Тургенев, автор «Записок охотника»; он спрашивает у всех, нет ли у Марии брата на Кавказе, который мог это написать («если этот молодой человек, говорит он, будет продолжать, как он начал, он далеко пойдет»)». В мае 1853 г. Тургенев уже знал, что автор «Детства» — Лев Николаевич (см. письмо Тургенева к И. Ф. Миницкому в сборнике «Атеней», 1902, III, стр. 116—117). Об «Отрочестве» Тургенев писал Л. Н. Вакселю 18 октября 1854 г.: «Прочтите «Отрочество» в 10 книге «Современника». Вот, наконец, преемник Гоголя» («Современник», 1913, 8, стр. 266). Через день после этого письма состоялось знакомство Тургенева с Валерьяном Петровичем Толстым, о чем писал Тургенев Некрасову 22 октябри 1854 г.: «Отрочество» я еще не перечел, я послал книгу «Современника» к графу Толстому, который женат на сестре автора. Он третьего дня приезжал ко мне знакомиться, а я в воскресенье у него буду (он отсюда верстах в двадцати), и сообщал мне много подробностей о своем шурине» («Русская мысль», 1902, 1, стр. 120). Таким образом знакомство Тургенева с М. Н. Толстой состоялось 24 октября 1854 г. 29 октября Тургенев писал Е. Я. Колбасину: «Очень рад я успеху «Отрочества». Дай только бог Толстому пожить, а он, я твердо надеюсь, еще удивит нас всех — это талант первостепенный. Я здесь познакомился с его сестрой (она тоже за графом Толстым). Премилая симпатичная женщина» («Первое собрание писем Тургенева», Спб. 1884, стр. 9). Некрасову в этот же день Тургенев писал подробнее: «Познакомился я с Толстыми. Жена графа Толстого, моего соседа, сестра автора «Отрочества» — премилая женщина — умна, добра и очень привлекательна. Я узнал много подробностей о ее брате. Он служит теперь в 12 батарейной батарее и находится, вероятно, в Кишиневе. Видел его портрет. Некрасивое, но умное и замечательное лицо. Кстати, что же ты мне не скажешь, какое впечатление производит его повесть?» («Русская мысль», 1902, 1, стр. 120). См. еще письмо Тургенева к И. Ф. Миницкому от 1 ноября 1854 г. в «Вестнике Европы», 1909, VIII, стр. 635).

Летом 1855 г. Тургенев, живя в Спасском, познакомился с братом Толстого Николаем Николаевичем, который в письмах своих к Толстому (они не сохранились) писал о Тургеневе. Толстой очень ценил глубокий интерес, выказываемый к нему, как писателю, Тургеневым. В письме к Панаеву от 14 июня 1855 г. Толстой просил позволения посвятить свой рассказ «Рубка леса» Тургеневу (см. т. 59, стр. 316). В ответ Панаев сообщал (18 июля), что Тургенев кланяется Толстому, говоря, что посвящение ему приятно и лестно (см. «Красная новь», 1928, 9, стр. 221), а в день отъезда из имения М. Н. Толстой, Покровского, в Петербург (9 октября) Тургенев писал Толстому, уговаривая его не испытывать судьбы, а уезжать из Севастополя, не подвергая себя опасности (ТПТ, стр. 11).

Толстой, приехав 21 ноября в Петербург, остановился у Тургенева в доме Степанова на Фонтанке у Аничкова моста, рядом с Екатерининским институтом.

9 декабря Тургенев писал Анненкову: «Вообразите: вот уже более двух недель, как у меня живет Толстой, и что бы я дал, чтобы увидать вас обоих вместе. Вы не можете себе представить, что за милый и замечательный человек — хотя он за дикую рьяность и упорство буйволообразное получил от меня название троглодита. Я его полюбил каким-то странным чувством, похожим на отеческое. Он нам читал начало своей «Юности» и начало другого романа — есть вещи великолепные!»

Переписка между Толстым и Тургеневым слагается из двух раздельных частей: начавшись, она длилась 6 лет (1855—1861), затем прервана была крупной ссорой на целых 17 лет (см. п. № 209 и прим. к нему) и возобновилась лишь в 1878 г., за пять лет до смерти Тургенева. В первый период, до ссоры, Тургенев написал Толстому приблизительно двадцать девять писем. Толстой Тургеневу — около тридцати. Бурная ссора в мае — октябре 1861 г. вызвала шесть писем со стороны Толстого и три со стороны Тургенева. Во второй период на двадцать одно письмо Тургенева насчитывается двадцать писем Толстого, притом два из них должны считаться лишь предположительными. В итоге можно считать, что Тургеневым Толстому было написано приблизительно пятьдесят три письма, Толстым Тургеневу — около сорока восьми писем. Из этих ста одного письма до сих пор известно всего сорок девять: сорок два письма Тургенева и семь Толстого, ранее опубликованные.

¹ См. запись Толстого в Дневнике под 27 марта/8 апреля, т. 47, стр. 122.

² В автографе ошибочно: этую.

³ 27 марта (8 апреля) Толстой уехал в Женеву. См. т. 47, стр. 439, прим. 1642.

⁴ См. т. 47, стр. 438—439, прим. 1639, цитата из письма И. С. Аксакова к С. Т. Аксакову.

⁵ Толстой ошибся: судя по записи Дневника, он выехал из Парижа не 28, а 27 марта старого стиля. 28 число Толстой считал значительным в своей жизни: день его рождения — 28 августа и год — 1828.

⁶ Банкет — открытое переднее место, скамья в дилижансе, рядом с кучером.

⁷ Александра Андреевна и Елизавета Андреевна Толстые (см. прим. к п. № 71) — двоюродные тетки Толстого, проживавшие в это время в Женеве.

⁸ [Библейское общество.]

9 Кн. Николай Алексеевич Орлов (1827—1885) — сын кн. А. Ф. Орлова, одного из наиболее видных сановников николаевского времени, начальника III отделения. В противоположность своему отцу, шефу жандармов, он примыкал к либеральной части правительственных кругов и в начале царствования Александра II составил несколько записок в либеральном духе. См. т. 47, стр. 161 и 419, прим. 1484.

¹⁰ Кж. Александра Владимировна Львова (1835—1915) — дочь детского писателя и цензора кн. Владимира Владимировича Львова (1804— 1856), уволенного в 1852 г. от службы за то, что он пропустил отдельное издание «Записок охотника» Тургенева. А. В. Львова в это время жила в Париже у своего дяди кн. Георгия Владимировича Львова, с которым Толстой находился в дружеских отношениях; поэтому по приезде в Париж он поспешил отыскать его и с тех пор неоднократно бывал у Львовых (см. записи в Дневника под 27 февраля, 2, 5, 17, 18, 20, 21, 23 марта и 7 апреля н. с., т. 47).

* 66. Т. А. Ергольской.

1857 г. Марта 30/апреля 11. Женева.

11 апреля. Genève.

Chère tante!

Si Serge ne m’avait pas donné de vos nouvelles¹ j’aurais été très inquiet de votre silence. Depuis mon départ jr vous eu écrir deux lettres — l’une en voyage et l’autre de Paris² et je n’ai pas reçu une seule de vous; je crains que les miennes ne vous sont pas parvenues. Ce serait bien fâcheux, car je suis sûr que cela vous donnerait des inquiétudes et des doutes sur moi. J’ai passé un mois et demi à Paris et si agréablement que tous les jours je me suis dit, que j’ai bien fait de venir à l’étranger. Je suis très peu allé ni dans le monde — la société ni dans le monde littéraire ni dans le monde des cafés et des bals publiques; mais malgré cela j’ai trouvé ici tant de choses nouvelles et intéressantes pour moi, que tous les jours en me couchant je me disais: quel dom[m]age que la journée à passé si vite. Je n’ai même pas eu le temps de travailler, ce que je me proposais de faire. Figurez vous, que j’ai trouve à Paris une quantité de parents — les Troubetzkoï³ cousin de maman⁴, les dames Mansouroff⁵ et Mescherskoï,⁶ aussi cousines à maman, puis les Chlustines⁷, et toutes ces familles ont des demoiselles qui ce sont trouvé mes cousines. Mais j’ai été si occupé que quoique plusieurs de ces cousines sont charmantes, je suis très peu allé les voir. Le pauvre Tourguéneff est très malade physiquement et encore plus moralement malade. Sa malheureuse liaison avec madame V[iardo]⁸ et sa fille⁹ le retiennent ici, dans un climat, qui lui est pernicieux et il fait pitié à voir. Je n’aurais jamais cru qu’il put aimer ainsi. — Cependant malgré le plaisir que j’ai trouvé dans la vie de Paris, j’ai commencé y ressentir, sans aucune raison, une tristesse inexplicable, et quoique j’ai été décidé de quitter Paris au mois de Mai, je me suis décidé d’aller en Suisse à Genève pour quelques temps. Je suis ici depuis trois jours mais ce beau pays et cette vie charmante aux environs de Genève dans la campagne m’ont tellement plu[s], que je crois rester ici pour assez longtemps. Je ne connais ici personne excepté les Tolstoï¹⁰ et Stroganoff11 le mari de la Grande Duchesse,¹² mais je tâcherais d’aller le plus rarement possible chez eux et de ne pas faire de nouvelles conaissances. Je me trouve ici très bien tranquille au milieu d’une nature admirable, et presque dans la solitude. Je compte travailler beaucoup ici et je ne fais pas en attendant d’autre plan pour mon voyage. Tout ce que je sais, c’est que pour l’automne je reviendrais à Ясное où j’aurais le bonheur de vous embrasser. Наташу обнимаю. Que font les voisines? Ont elles pardonné le grand coupable? Adieu, chère tante, je vous baise les mians. Je suis décidé de vous écrire dès à présent tous les 15 jours et je suis tout honteux de ne pas l’avoir fait jusqu’à présent. Скажите, тетинька, пожалуйста Василью, чтобы он непременно писал мне каждый месяц и написал бы подробно, сколько в Ясной и Грецовке душ, крестьянских и дворовых, сколько тягол, сколько земли пахотной крестьянской, пахотной господской, сколько лугов, сколько под усадьбой, сколько всей земли? Это мне нужно для соображения. Адрес мой так: Suisse, Genève. Comte Léon Tolstoï, Hôtel Bergués¹³.

На конверте:

Russie Toula, par St. Pétersbourg14. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. Сельцо Ясные Поляны.

11 апреля. Женева.

Дорогая тетенька!

Ежели бы Сережа мне не написал о вас,¹ я бы очень беспокоился. С моего отъезда я написал вам два раза — с дороги и из Парижа,² а от вас не получил ни одного письма; боюсь, что и мои до вас не дошли. Это было бы очень досадно, так как, я уверен, это вызовет в вас беспокойство и сомнения на мой счет. Я так приятно провел в Париже полтора месяца, что каждый день говорил себе, как я был прав, что поехал за границу. Я мало бывал в свете — обществе и в литературном мире, редко посещал кафе и публичные балы, но, несмотря на это, я видел здесь столько новых и интересных для меня вещей, что каждый вечер, ложась спать, я говорил себе: как жаль, что день прошел так скоро. Я собирался заниматься, но не имел времени. Представьте себе, в Париже у меня оказалось много родни — Трубецкие,³ двоюродные братья мама,⁴ г-жи Мансуровы⁵ и Мещерские,⁶ тоже двоюродные сестры мама, и затем Хлюстины,⁷ и во всех этих семьях есть барышни, которые оказались моими кузинами. Хотя некоторые из них прелестны, но я был так занят, что редко у них бывал. Бедный Тургенев очень болен и физически и еще серьезнее морально. Несчастная его связь с госпожей В[иардо]⁸ и его дочь⁹ задерживают его в Париже. Климат здешний ему вреден, и он жалок ужасно. Никогда не думал, что он способен так сильно любить. Однако, невзирая на все удовольствия парижской жизни, на меня вдруг и без всякой причины напала необъяснимая тоска и, хотя я думал выехать из Парижа в мае, я решил теперь съездить на короткое время в Швейцарию, в Женеву. Я здесь три дня, но красота этого края и прелесть жизни в деревне, в окрестностях Женевы, так меня захватили, что я думаю пробыть здесь дольше. Знакомых тут у меня нет, кроме Толстых¹⁰ и Строганова,¹¹ мужа великой княгини,¹² но я постараюсь бывать у них как можно реже и новых знакомств не заводить. Мне здесь очень хорошо, спокойно среди прекрасной природы и почти в одиночестве. Намереваюсь мпого работать и пока не делаю планов для дальнейшего путешествия. Знаю только, что осенью вернусь в Ясное и буду иметь счастье вас расцеловать. Наташу обнимаю. Как поживают соседки? Простили ли они великого преступника? Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши руки. Я решил писать вам каждые две недели и стыжусь, что до сих пор этого не исполнял. [Далее см. русский текст письма.] Швейцария, Женева. Графу Льву Толстому, гостиница Берг.

Впервые напечатано полностью (только в переводе, с неверной датой «4 апреля») в Бир. XXI, стр. 149—150. Год определяется почтовым штемпелем «Genève, 12 avril, 57» [«Женева, 12 апреля, 57»]. На конверте рукой Т. А. Ергольской помечено: «2-е lettre r[eçu de] Genève» [«второе письмо — получено из Женевы»].

¹ Письмо С. Н. Толстого неизвестно.

² Письмо Толстого «с дороги» не сохранилось, второе же письмо — из Парижа от 10/22 февраля 1857 г. см. № 60.

³ Семья Трубецкого состояла из кн. Николая Ивановича Трубецкого (1807—1874), его жены Анны Андреевны, рожд. гр. Гудович, и единственной дочери Екатерины Николаевны (1840—1885). Подробнее см. т. 47, стр. 417, прим. 1505.

⁴ Гр. Мария Николаевна Толстая, рожд. Волконская (1790—1830) — мать Толстого.

⁵ Анастасия и Софья Павловны Мансуровы, родственницы Трубецких.

⁶ Николай Иванович Мещерский (1798—1858) — гвардии полковник, был женат на кж. Александре Ивановне Трубецкой. См. т. 47, стр. 508. прим. 2287.

⁷ Вера Ивановна Хлюстина (1783—1879) — сестра гр. Федора Ивановича Толстого («американца»), двоюродная тетка Льва Николаевича, и ее старшая дочь, Анастасия Семеновна (1814—1863), бывшая замужем за французским писателем и общественным деятелем гр. Сиркуром. См. т. 47, стр. 419, прим. 1516.

⁸ Полина Виардо Гарсиа (1821—1910) — знаменитая певица, бывшая замужем за французским литератором Луи Виардо. В 1843—1844 гг. гастролировала в Петербурге, где с нею и познакомился Тургенев; с тех пор их связывала многолетняя дружба. См. т. 47, стр. 421, прим. 1527.

⁹ У Тургенева была дочь Пелагея (р. 1842 г.), от московской мещанки Авдотьи Ермолаевны Ивановой, воспитывавшаяся с семилетнего возраста в семье Виардо, вышедшая замуж за Гастона Брюэра.

¹⁰ Александра Андреевна и Елизавета Андреевна Толстые.

¹¹ Гр. Григорий Александрович Строганов (1824—1878).

¹² Мария Николаевна (1819—1876) — дочь Николая I, в первом браке за герцогом Максимилианом Лейхтенбергским, вторым — за гр. Г. А. Строгановым.

¹³ [Швейцария, Женева. Графу Льву Толстому, гостиница Бергюе.]

¹⁴ [Россия, Тула, через Петербург.]

* 67. Д. Я. Колбасину.

1857 г. Марта 30/апреля 11. Женева.

Пишу два слова, любезный Дмитрий Яковлевич, извините, во-первых, чтоб известить вас и всех моих петербургских друзей, что адрес мой на неопределенное время — Suisse, Genève, Hotel des Bergues, и во-вторых, чтоб умолять вас сделать, что можно, чтобы выслать мне сюда сколько можно денег — maximum 500 р. — Я здоров, спокоен и работаю. Желаю вам всего лучшего.

Ваш Гр. Л. Толстой.

11 Апреля.

На конверте:

Russie, St. Petersbourg, Monsieur Kolbassin.

Его Высокоблагородию Дмитрию Яковлевичу Колбасину. В Петербург. В доме Пушкина № 8.

* 68. Т. А. Ергольской.

1857 г. Апреля 6/18. Женева.

Genève. 5/17 Avril.

Адрес мой: Suisse. Genève.

Hotel des Bergues.

Chère tante!

Aujourd’hui j’ai communie ici a Genève et hier j’ai reçu votre lettre adressée à Paris.¹ Je n’ai pas besoin de vous dire combien vos lettres me sont toujours agréables et quel plaisir m’a fait celle-ci, que j’ai reçu le soir que je devais confesser. J’espére, que vous me pardonnez tous mes péchés envers vous. Je sais que j’en ai beaucoup et je prie Dieu à m’aider de ne plus y retomber. Comme je voudrais que Valérie et Vergani me pardonnent aussi et tout-à-fait sans y repenser jamais, le chagrin que je leur ais fait (je vous assure, bien involontairement). Vous dites, chère tante, qu’il y a longtemps que vous avez cessé de me comprendre. — Ce n’est pas ma faute je vous assure, dans cette affaire je me suis compris moi-même que plus tard; mais je vous jure que je vous aime trop, pour jamais vous avoir rien caché et que j’espére pouvoir vivre toujours de manière à ne pas avoir de secret pour vous. — Pour ce qui concerne Valérie, je ne l’ai jamais aimé d’un amour véritable, mais je me suis laissé entrainer au méchant plaisir d’inspirer l’amour ce qui me procurait une jouissance que je n’avais jamais eprouvé. Mais le temps que j’ai passé loin d’elle, m’a prouvé que je ne sentais aucun désir de la revoir non seulement de me marier avecelle. — J’avais peur seulement à l’idée des devoirs que je serais obligé de remplir envers elle sans l’aimer et c’est pour cela, que je me suis decidé à partir plutôt que je ne le pensais. J’ai très mal agis j’en ai demandé pardon à Dieu et j’en demande à tous ceux à qui j’ai fait du chagrin; mais reparer la chose est impossible. Et à présent rien au monde ne pourrait faire que la chose se renouvelle. Je désire beaucoup de bonheur à Olga, je suis enchanté de son mariage, mais je vous avoue, chère tante, que la chose au monde qui me ferait le plus de plaisir ce serait d’aprendre, que Valérie se marie avec un homme qu’elle aime et qui la vaut; parce que quoique je n’ai au fond du coeur pas un petit brin d’amour pour elle, je trouve toujours qu’elle est une très bonne et honnète demoiselle. Je vous félicite, chère tante, sur votre communion et sur la fête de Paques. Христос Воскресе! Я прошлого года встретил этот праздник с Толстыми² в Петербурге и нынче вечером встречу с ними в Женеве. Они очень добрые и хорошие госпожи, просили меня кланяться — вам. — Ceci est la second lettre que je vous écrit de Genève, je le dis en cas que si l’une se perde vous ne doutiez pas de moi. Le pays est admirable, je me trouve si bien ici, sous tous les rapports, que je ne sais si je ne resterais ici jusqu’au mois de Septembre c. à. d. jusqu’à mon retour en Russie. Я начал здесь лечение серными ванными и чувствую себя прекрасно. — Занимаюсь, читаю, любуюсь природой, наблюдаю здешний свободный и милый народ и надеюсь, что всё это мне долго не наскучит и принесет пользу. Ежели Сережа приехал, поцелуйте его от меня и скажите, чтобы он затравил за меня 2-х лисиц, а осенью я сам затравлю. Вот бы он посмотрел здешнюю жизнь, уже он бы не мог не согласиться, что тут лучше нашего. Ежели Николинька приедет, велите ему, пожалуйста, написать мне хоть строчку. Я ему напишу уже в Тулу, а не на Кавказ, куда письма ходят 2 месяца, а отсюда в Тулу в 2 недели. «Сильфотоптень сиданси турбильон»... Это Николай Сергеичу.³ Желаю ему всего лучшего, физического и нравственного здоровья и очень рад, что он нашелся, и я его увижу. —

Нат[алью] Петр[овну] обнимаю. Ваничка⁴ ее мне пишет, мы с ним очень сошлись последнее время, и он точно золотой человек. Я воображаю, как Наташа за пасьянсом иногда обсуживает меня и ругает. Наташа! Не суди, да не осужден будеши.

Adieu, chère tante, je baise vos mains et vous souhaite toutle bonheur que vous désirez et que vous méritez⁵.

C. Léon Tolstoï.

На конверте:

Russie. Par Berlin à Toula. A Mademoiselle Iergolsky.

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.

В Тулу. В сельцо Ясные Поляны.

Швейцария. Женева. Гостиница Бергюе.

Женева. 5/17 апреля.

Дорогая тетенька!

Сегодня я причастился здесь, в Женеве, а вчера получил ваше письмо, адресованное в Париж¹. Вы сами знаете, как я радуюсь всегда вашим письмам, но вчерашнее, полученное мною вечером перед исповедью, было особенно дорого. Надеюсь, что вы простите мне, чем я перед вами грешен. Я знаю, что грехов у меня много, и я молюсь, чтобы бог помог мне не впадать в прежние грехи. Как бы мне хотелось, чтобы Валерия и Вергани простили меня вполне и не поминали бы того огорчения, которое я (уверяю вас, невольно) им причинил. Вы говорите, дорогая тетенька, что вы уже давно перестали меня понимать. — Уверяю вас, что это не по моей вине, я сам слишком поздно понял себя и разобрался в этом деле; но клянусь, что при моей любви к вам, от вас я ничего не скрывал; и я надеюсь прожить всю жизнь так, чтобы не пришлось ничего от вас утаивать. — Что же касается Валерии, я никогда не любил ее настоящей любовью, а допустил себя до дурного наслаждения — возбуждать любовь к себе, что доставляло мне удовольствие, никогда ранее не испытанное. Время, проведенное вдали от нее, показало мне, что я не чувствовал ни малейшего желания ее видеть, не говоря уже о том, чтобы жениться на ней. — Я пугался при мысли об обязанностях, которые должен буду взять на себя, не любя ее, и тогда я решил уехать раньше, чем предполагал. Поступил я дурно, каюсь перед богом и прошу всех, кому я этим причинил горе, простить меня; но изменить то, что есть — невозможно. И ничто в мире не заставит меня возобновить то, что было. Желаю счастья Ольге и радуюсь ее свадьбе, но уверяю вас, милая тетенька, что я был бы несказанно больше счастлив, узнав, что Валерия выходит замуж за человека, которого она любит и который ее достоин; и, хотя у меня нет ни тени любви к ней, я знаю, что она хорошая и честная девушка. Поздравляю вас, дорогая тетенька, с принятием св. тайн и с светлым праздником. [Далее идет русский текст.]

Пишу вам во второй раз из Женевы и упоминаю об этом на случай, ежели письмо затерялось, чтобы вы не думали, что я не писал. Местность здесь очаровательная, и мне так хорошо живется во всех отношениях, что подумываю, не остаться ли тут до сентября, т. е. до возвращения в Россию. [Далее см. русский текст письма.]

Впервые почти полностью (только в переводе, с датой «17 апреля») напечатано в Бир. XXI, стр. 150. Дата определяется записью в Дневнике под 6/18 апреля и почтовым штемпелем дня отправления: «Genève, 18 avril, 57» [«Женева, 18 апреля, 57»].

На конверте рукой Т. А. Ергольской помечено: «Получила 21 апреля 3-me lettre de Genève» [«3-е письмо из Женевы»].

¹ Письмо Т. А. Ергольской не сохранилось.

² А. А. и Е. А. Толстые.

³ Н. С. Воейков.

⁴ И. С. Тургенев. Охотницкая имела какое-то отношение к Тургеневым, чем, вероятно, объясняется, что после смерти Т. А. Ергольской она жила в богадельне в Спасском Тургенева.

⁵ [Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки и желаю вам того счастья, которого вы сами себе желаете и которого вы достойны. Гр. Лев Толстой.]

69. Гр. М. Н. Толстой.

1857 г. Апреля 20/мая 2. Кларан.

Пишу тебе несколько слов, милый друг Маша, во-первых, чтобы выговорить, за что ты мне ни словечка не отвечала на мои письма,¹ во-вторых, чтобы рассказать тебе про себя, что я после двух месяцев парижской жизни так устал от изучения всего нового и интересного, что я нашел там, что почувствовал потребность отдохнуть, особенно после ужасного зрелища гильотинирования, которое мне пришлось видеть и которое так подействовало на меня, что я ночи не спал.² Я решился уехать куда-нибудь в уединенное место. В. К. Марья Николаевна в Женеве, следовательно, там и Толстые, которых я люблю, и там чудный край, — и я решился поехать туда.

В Женеву я приехал на 6-й неделе поста, там говел, потом переехал в Clarens, в Canton de Vaud.³ Это — деревня на берегу Женевского озера, в прелестном местоположении, и живу тут вот скоро месяц (т. е. вообще в Швейцарии).⁴

Природа прелестна, жизнь дешева, есть кое-кто русские, добрые люди, между прочим, М. Рябинин,⁵ который просит тебе кланяться; уединение и занятия идут порядочно.

Третье же главное дело, зачем я тебе пишу, это — средство, которое мне рассказывали в Париже, для твоей руки. Взять молодых березовых листьев, насыпать в мешок и из мешка этого сделать муфту на всю руку, и так спать в этой муфте каждую ночь. Средство это не может повредить, но, говорят, помогает удивительно против всякого рода местных страданий, против простуд, онемений, даже вывихов и ран.

Тургенев бедный болен и нравственно болен. Теперь Некрасов должен быть в Париже.⁶ Я же пробуду здесь, думаю, долго, тем более, что и не могу ехать, пока не получу денег; поэтому скажи Валерьяну, что, ежели ему из деревни и от Сережи пришлют деньги для доставления мне через банкира, чтобы он это сделал как можно скорее, а то ужасно страшно остаться здесь без средств, а у меня уж очень тонко. Что твое здоровье, твое расположение духа, твои занятия, музыка, что.....?⁷

Пожалуйста пиши, милый дружок, я буду, особенно отсюда, отвечать очень аккуратно. Обнимаю Валериана и детей.

Прощайте, милые друзья, до свиданья. Планы моего путешествия могут измениться, но ежели Бог даст буду жив здоров, то в Сентябре все-таки буду в Покровском.

Ваш друг и брат Граф Л. Толстой.

2-го Мая.

Адрес: Suisse, Canton de Vaud, Clarens, Pension Ketterer.

Печатается по первопечатному тексту, опубликованному С. П. Спиро в «Русском слове», 1911, № 134, от 12 июня (с неверной датой: «1858 или 59 г.»). Год определяется содержанием. Местонахождение автографа неизвестно.

¹ Письма эти Толстого к М. Н. Толстой из-за границы неизвестны.

² См. п. № 64.

³ [Кларан, в кантон де Воо.]

⁴ В Женеву Толстой приехал 28 марта/9 апреля, а 9/21 апреля он, вместе с А. А. Толстой, поехал в Кларан, где у них было много общих знакомых (Мещерские, Е. И. Карамзина, Пущины, Рябинины). О поездке в Кларан есть интересные подробности в воспоминаниях А. А. Толстой (ПТ, стр. 6—9). См. т. 47, стр. 445, прим. 1667.

Толстой, поселившись в пансионе, сперва Perret, а потом Кетерера, оставался в Кларане до 11/23 июня, совершая прогулки (в которых часто принимала участие и А. А. Толстая) и путешествия по Швейцарии. Одно из таких пешеходных путешествий описано Толстым в «Путевых заметках», см. т. 5, стр. 192—213.

⁵ Михаил Андреевич Рябинин (1814—1867), принадлежал к богатой московской семье, родственник декабриста М. И. Пущина. См. т. 47, стр. 450, прим. 1704.

⁶ 2/14 или 3/15 марта Некрасов выехал из Рима в Неаполь, откуда вернулся в Рим 25 марта/6 апреля, а 11/23 апреля выехал из Рима во Флоренцию; 5/17 мая Некрасов был в Париже, а из Парижа отправился прямо в Петербург, куда приехал 28 июня/10 июля.

⁷ Многоточие в первопечатном тексте, поставлено, вероятно, на месте неразобранного публикатором слова.

* 70. П. В. Анненкову.

1857 г. Апреля 22/мая 4. Кларан.

Посылаю вам, дорогой Павел Васильевич, записку Пущина,¹ с которым мы живем вместе в Clarens, Canton de Vaud, куда вы мне пишите, ежели захотите мне этим истинно обрадовать.

Записка² забавная, но рассказ его — изустная прелесть. Вообще это, видно, была безалаберная эпоха Пушкина. Пущин этот — прелестный и добродушный человек. Они с женой здесь трогательно милы, и я ужасно рад их соседству. Я в Швейцарии вот уже 4-ю неделю и очень доволен своим житьем. Дешево, уединенно; теперь тепло, голубой Леман и ущелья беспрестанно в глазах, простодушные, добрейшие люди, Пущин, с которым мы друг друга очень любим, и занятия.

Занятия, однако, идут плохо. Ту серьезную вещь, про которую я вам говорил как-то, я начал в 4-х различных тонах, каждую написал листа по 3 — и остановился, не знаю, что выбрать или как слить, или должен я всё бросить.³ Дело в том, что эта субъективная поэзия искренности — вопросительная поэзия, — и опротивела мне немного и нейдет ни к задаче, ни к тому настроению, в котором я нахожусь. Я пустился в необъятную и твердую положительную, субъективную сферу и ошалел: во-первых, по обилию предметов, или, скорее, сторон предметов, которые мне представились, и по разнообразию тонов, в которых можно выставлять эти предметы. Кажется мне, что копошится в этом хаосе смутное правило, по которому я в состоянии буду выбрать; но до сих пор это обилие и разнообразие равняются бессилию. Одно, что меня утешает, это то, что мне и мысль не приходит отчаиваться, а какая-то кутерьма происходит в голове всё с большей и большей силой. — Буду держаться вашего мудрого правила девственности и никому не покажу и предоставлю одному себе выбрать или бросить.

Не читал я ваших обеих статей, но Тургенев был в восторге от первой особенно. Где вы и что вы поделываете? Пожалуйста, напишите словечко.

Я бы больше писал вам, да у меня один глаз завязан от ячменя и писать тяжело. Тургенев на-днях должен уехать в Лондон с Некрасовым,⁴ который теперь тоже должен быть в Париже.

Ваш Гр. Л. Толстой.

4 Мая (н. с.).

Полностью публикуется впервые. Написание этого письма отмечено в Дневнике под 22 апреля/4 мая 1857 г. (т. 47, стр. 126).

¹ Михаил Иванович Пущин (1800—1869) — декабрист, брат Ивана Ивановича Пущина, декабриста, товарища и друга Пушкина. Подробнее о нем см. т. 47, стр. 124, 125, 127 и 443—444, прим. 1667.

² Записка Пущина, о которой говорится в этом письме, не сохранилась.

³ Речь идет о повести «Казаки», которая писалась Толстым с перерывами около десяти лет (1852—1862). С 1857 г. Толстой вступает в двухлетнюю полосу пристальной работы над «Казаками». Более или менее определенно к данному году прикрепляются четыре рукописи. Первая из них есть, собственно, не изложение, а подробный конспект или план повести. Вторая рукопись отличается особенностями формы: анапестическая ритмизированная речь, полуконспект, полуизложение, разбитое в каждой главе на очень мелкие части. Третья рукопись представляет собою некоторое возвращение к первоначальной работе (но кое в чем ближе к печатному тексту). Наконец четвертая рукопись содержит одну первую главу, отчасти продолжает возврат к 1853 г., давая в новой комбинации элементы местной казачьей жизни. Подробнее см. т. 6.

⁴ Тургенев приехал из Парижа в Лондон 12/24 мая 1857 г.

71. Гр. А. А. и Е. А. Толстым.

1857 г. Апреля 21...23/мая 3...5. Кларан.

Здравствуйте, милые бабушки! Я сгрустился без известий об вас. Как вы поживаете в трубе?¹ Я несчастный человек — у меня уж 6-й день вырос на глазу ячмень исполинского размера и мучает меня так, что я лишился всех чувств, плохо вижу, плохо слышу, плохо нюхаю, и даже очень еще поглупел, как мне это не было трудно. Но, должно быть, вследствие последнего обстоятельства, чувствую себя в отличном расположении и очень думаю о вас и алкаю вас видеть. Позовите меня к себе в гости на соловьев или приезжайте сюда с трубочистами. Прощайте, от души жму вам руку. Сделайте от меня какую-нибудь аванию² ТРУБЕ.

Ваш Гр. Л. Толстой.

Рукой М. И. Пущина:

Совсем не то вам говорит граф: мы все очень довольны его страданьями, страданиями потешными и забавными; для своего ячменя он три раза посылал за доктором, и, конечно, непрочь бы от того, чтобы к нему приехала моя сестра по Дивееву,³ или сестра сестры⁴ avec la tante Baba⁵.

Рукой Толстого:

И баба и нана и кака и тата и саса и папа и все гласные. Пущины, несмотря на помрачение всех моих чувств, призрели меня сироту и кормят апельсинами и добрыми словами. Между прочим, оказалось в моем пансионе 3 англичанки молодые, румяные и с усами, и бойкие ужасно. Мы с Рябининым⁶ два раза посыпали их персидским порошком, но не действует.⁷ Еще новость: Кетерер,⁸ оказывается, — не содержатель пансиона, а Константин Павлович.⁹ Он представил документы, и теперь дело разбирается в Лозане.¹⁰ Предварите А. Ф.¹¹ Написал бы еще, но некогда: бегу в суд, где разбирается дело.

Рукой М. И. Пущина:

Не дал мне кончить начатого граф и взял перо, чтобы позабавить вас, милая графиня. Я, как более сурьезный человек, желаю только знать, есть ли для нас надежда вас видеть в наших местах с княжнами. Мы думаем еще недели три здесь пробыть. Michel Рябинин 21 числа едет с Мещерскими¹² в Париж, князь едет туда несколько дней раньше pour préparer les voies,¹³ — несколько дней после них и мы отправляемся в Vichy¹⁴. Очень мне жаль, ежели более вас не увижу до Петербурга. Брат мой Иван Иванович¹⁵ просит отпуска за границу, и ежели его отпустят, то мы с ним, вероятно, съедемся в Карлсбаде, чтобы вместе возвратиться домой. Вчера на несколько часов заезжал Тотлебен¹⁶ из Lionl7, опять ускакал в Париж и уже сюда более не приедет; я с ним опять встречусь в Кисингене. Поручаю себя дружбе вашей и всегда сохраняю к вам чувства Дивеевского брата.

М. Пущин.

Рукой Толстого:

Кетерер, или вернее К[онстантин] П[авлович], говорит, что ежели А. Ф. не сдастся на капитуляцию в продолжение первой четверти месяца, он возьмет и приступит, и В. и всё и вся погибнут!!! Это очень серьезно. Он требовал моего участия, я отказался по родству с вами. Мих[аил] Ив[анович] тоже — по болезни жены; но Тотлебен, которого он выписал, должен нынче открыть траншею.

Письмо написано совместно с М. И. Пущиным.

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 75—76. Дата определяется содержанием и записями в Дневнике под 15/27 апреля и под 17/29 апреля 1857 г. (т. 47, стр. 125).

Гр. Александра Андреевна Толстая (1817—1904) — дочь полковника гр. Андрея Андреевича Толстого (1791—1871), родного брата деда Льва Николаевича, Ильи Андреевича Толстого, и Прасковьи Васильевны, рожд. Барыковой (1796—1879), двоюродная тетка Толстого. См. т. 47, стр. 316—317.

Весной 1867 г. А. А. Толстая и ее сестра Елизавета Андреевна Толстая проживали в Женеве вместе с семьей в. к. Марии Николаевны. Толстой был осведомлен об их пребывании в Женеве и потому отправился к ним в первый же день своего приезда в этот город, 9 апреля, но не застал их дома (см. его письмо к Тургеневу № 65).

¹ «Трубой» Толстой называл великокняжеский двор вообще и, в частности, двор в. к. Марии Николаевны, где жила А. А. Толстая. См. письма А. А. Толстой к Л. Н. Толстому (ПТ, стр. 85).

² От французского avanie — обида, неприятность.

³ Дивеево — село Ардатовского уезда Нижегородской губернии, известное бывшим здесь женским монастырем.

⁴ Сестра А. А. Толстой — Елизавета Андреевна Толстая.

⁵ [С тетушкой Баба], т. е. с тетушкой «бабушкой», так как Толстой называл А. А. Толстую в шутку бабушкой, а она приходилась ему двоюродной теткой.

⁶ Михаил Андреевич Рябинин.

⁷ Повидимому, эти англичанки проживали вместе с Толстым в пансионе Кетерера. О них он записал в Дневнике под 21 апреля/3 мая, 22 апреля/4 мая и 23 апреля/5 мая, см. т. 47, стр. 126.

⁸ Кетерер — содержатель пансиона в Кларане, где жил Толстой весной и летом 1857 г. Этот пансион сохранился до последнего времени.

⁹ Константин Павлович (1779—1831) — великий князь, второй сын Павла I.

¹⁰ Лозанна — главный город Ваадского кантона, на северном берегу Женевского озера, один из наиболее важных центров Швейцарии.

¹¹ Александра Федоровна (1798—1860) — жена Николая I, дочь короля прусского Фридриха Вильгельма.

12 Кн. Петр Иванович Мещерский (1801—1876), живший с семьей в Швейцарии. Был женат (с 1828 г.) вторым браком на Екатерине Николаевне Карамзиной (1805—1867), старшей дочери историографа. Толстой часто навещал Мещерских, живших неподалеку от него в Ле Бассе. Подробнее см. т. 47, стр. 444—445, прим. 1669.

¹³ [чтобы подготовить почву,]

¹⁴ [Виши.]

¹⁵ Иван Иванович Пущин (1798—1859) — декабрист, друг Пушкина, возвращенный из сибирской ссылки в 1856 г.

¹⁶ Эдуард Иванович Тотлебен (1814—1884) — военный инженер, впоследствии граф и генерал-фельдмаршал. В Севастопольскую войну был главным начальником оборонительных работ.

¹⁷ [Лиона,]

* 72. Т. А. Ергольской.

1857 г. Апреля 27/мая 9. Кларан.

9 Мая

27 Апреля. Clarens.—

Il у a peu de jours que je vous ai écrit, chère tante, mais je profite de l’occasion pour vous écrire encore quelques mots. L’occasion c’est des ordres que j’ai à donner à Basile et que je vous prierais, chère tante, de lui transmettre. — Mon traitement dont je vous ai parlé je crois va finir demain, je me porte parfaitement bien, le printemps est dans toute sa beauté. Je loge dans la même maison avec plusieurs Russes, entre autre les Poustchines mari et femme. Ce sont des gens de 50 à 60 ans tous les deux et les meilleurs gens du monde. И мы очень полюбили друг друга. Mes occupations ne vont pas aussi bien comme je l’espérais car le pays et la saison sont tellement belles, qu’il est impossible de rester à la maison. Et nous faisons tous les jours deux ou trois promenades à pied et en bateau et en voiture. — Несмотря на то, что здесь хорошо, souvent je pense à Ясное et je vous assure, que je regrette de ne pas y être. В нашем флигеле сирени, березы, соловьи. Ici le pays et surtout le lac de Genève qui est d’un bleu superbe sont admirables, mais le printemps n’est nulle part aussi beau que chez nous. Как мои перемены перед домом — не гадко? по правде? Adieu, chère tante, целую ваши ручки; в Сентябре ежели буду жив, то буду с вами. Dites à Serge, s’il est avec vous, que j’ai chargé Nekrassoff, qui est chasseur et qui est allé à Londres, de m’acheter des chiens, qu’il m’envoie de l’argent, j’en ferais acheter pour lui.

На гончих пару 100 p. сер., a борзые очень дорого. Ежели он хочет и может, то пусть пришлет 300 р.; я столько же от себя положил, потом мы разделим. — J’embrasse Serge et je le prie de penser à Щербачовка et d’engager Nicolas à la vendre. — Si en revenant en automne, je pouvais avoir l’argent, qui me reviendra de la vente, cela aurait été parfait pour moi. Autrement tous mes plans seraient renversé de nouveau.

На конверте:

Russie. Toula. Mademoiselle Iergolsky. В город Тулу.

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.

Несколько дней тому назад я писал вам, дорогая тетенька, теперь пользуюсь случаем, чтобы написать еще несколько слов. Случай этот — мои приказания Василию, которые прошу вас, милая тетенька, ему передать. — Лечение мое, о котором я, кажется, вам говорил, кончится завтра, я совершенно здоров, весна во всей своей красе. Живу в одном доме с несколькими русскими, между прочим, муж и жена Пущины. Обоим лет между 50-ю и 60-ю, и они милейшие люди на свете. И мы очень полюбили друг друга. Занятия мои идут не так хорошо, как я надеялся, но и край этот и время года так прекрасны, что не усидишь дома. Каждый день мы совершаем по две, три прогулки пешком, в лодке и в экипаже. — Несмотря на то, что здесь хорошо, часто вспоминаю Ясное и, уверяю вас, жалею, что я не там. В нашем флигеле сирени, березы, соловьи. Здешний край и в особенности удивительно синее Женевское озеро очаровательны, но нигде нет такой хорошей весны, как наша. Как мои перемены перед домом — не гадко? по правде? Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки, в сентябре, ежели буду жив, то буду с вами. Ежели Сережа с вами, скажите ему, что я поручил Некрасову, который поехал в Лондон, он сам охотник, купить мне собак; пусть он мне вышлет деньги, я поручу купить и ему. [Далее русский текст.] — Целую Сережу и прошу подумать о Щербачовке и уговорить Николеньку ее продать. — Ежели по возвращении осенью я получил бы деньги от продажи, было бы прекрасно. Иначе все мои планы опять рухнут.

На конверте почтовый штемпель «10 mai, 57» [«10 мая, 57»]. На обороте конверта рукой Т. А. Ергольской написано: «4-ème lettre de Clarens» [«4-с письмо из Кларана»].

73. В. П. Боткину и А. В. Дружинину.

1857 г. Мая 1/13. Кларан.

Я писал вам два письма, любезные друзья, в Россию,¹ извещая вас о том, что я из Парижа по разным моральным причинам уехал и поселился на берегу Женевского озера в Canton de Vaud, Clarens, Pension Ketterer² (так пишите мне). Но как кажется, судя по вашему последнему письму,³ я опоздал и вы не знаете, где я. Планов у меня как и при выезде, так и до сих пор нет никаких; но предполагаю, что останусь здесь долго, во-первых, потому, что тут прекрасно мне жить, а во-вторых, потому, что денег у меня очень мало, и до получения из деревни и не хочу рисковать остаться без гроша, предпринимая поездки. Одну я могу сделать, это поездку к вам во Флоренцию, ежели вы не намерены приехать сюда и пробудете там долго. Как мне и головой и сердцем хочется вас видеть обоих, милые друзья, об этом, я думаю, бесполезно говорить. Сошелся я тут с кой какими русскими, нисколько ничем не замечательными людьми, но милыми и добрыми, притом весна, и я, хотя говорю себе, что надо, надо работать, и чувствую, что надо, ничего не делаю, а шляюсь то пешком, то в лодочке по всем берегам озера. Нынче только вернулся из путешествия по Савое. Два восхитительные дня!⁴ Я даже, ежели вы потребуете меня к себе во Флоренцию, думаю пойти пешком. С вами ли Григорович? Это грустно, ежели его нет. Судя по последнему письму Тургенева, он должен быть теперь в Лондоне вместе с Некрасовым. — Так до свиданья.

Ваш Гр. Л. Толстой.

1/13 Мая.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 24—25, как письмо к одному Боткину.

На обороте второго листа письма, свободном от текста, рукою Толстого в разных направлениях написано: «Voie de France, par la voie de France, en Savoie». Год определяется содержанием и записью в Дневнике Толстого под 1/13 мая 1857 г., т. 47, стр. 128.

¹ Два письма В. П. Боткину из-за границы — это № 59 и № 64, написанные Толстым из Парижа. Последнее письмо, как предполагает Толстой ниже, не застало А. В. Дружинина и В. П. Боткина на месте, так как оба они в середине апреля выехали за границу во Флоренцию.

² [Кантон де Воо, Кларан, пансион Кеттерера]

³ Письмо В. П. Боткина к Толстому неизвестно.

⁴ 28 апреля/10 мая Толстой поехал из Кларана в Женеву, а 30 апреля/12 мая выехал в Кларан, но обратный путь Толстой совершил, вместе с М. И. Пущиным, по южному савойскому берегу Женевского озера, причем, доехав до Тонона, небольшого городка с целебными минеральными источниками, путники отправились пешком до Амфиона — местечка с железистыми водами в 5 километрах от Тонона, где переночевали, а наутро, выйдя в 6 часов, в 9 часов были в Мейери — местечке на южном берегу Женевского озера (в 12 километрах от Веве), а из Мейери на лодке через Женевское озеро в Кларан и прибыли на место 1/13 мая в 12 ч. дня.

74. Гр. А. А. и Е. А. Толстым. Неотправленное.

1857 г. Мая 1/13. Кларан.

Виноват, милые бабушки, что не простился с вами. — Беда связаться с молодыми людьми! Мы сделали с М[ихаилом] И[вановичем]¹ восхитительную прогулку вчера и нынче.² Мы шли до позднего вечера этими душистыми, задумчивыми савойскими дорогами. Два мальчугана несли наши практические мешки, и всю дорогу, распевая, лепетали нам про разные предания и привидения в замках и т. п. А мы себе молчали, нюхали, слушали и дышали. Природа больше всего дает это высшее наслаждение жизни, забвение своей несносной персоны. Не слышишь, как живешь, нет ни прошедшего, ни будущего, только одно настоящее, как клубок³ плавно разматывается и исчезает. — Уж совсем темно мы пришли в Amphion и думали, что придется ночевать в какой-нибудь вонючей харчевне, и вдруг открываем на самом берегу озера, в полумраке, прелестный сад и величественный дом, — а вместе живописный, грациозный — прелесть! У крыльца нас встретили в темноте 3 огромные белые тернёва⁴ и одна служанка. Что за вид ночью при сумрачном небе, сквозь щелки которого кое-где вырывается свет месяца, над озером, с терасы — чудо! Мы с М[ихаилом] И[вановичем] поужинали, выпили, помузицировали и решили, что мы просто счастливые люди. Поезжайте туда, когда только будет возможность, и дайте нам rendez vous туда — непременно. —

Ваш Калам,⁵ бабушка Лиза, показался мне ограниченный человек, и даже с некоторою тупизною; но чрезвычайно почтенный и талант громадный, который я не умел ценить прежде. Поэзии во всех его вещах бездна, и поэзии гармонической. Вообще, или у него ума мало отпущено на талант, или талант задавил ум, — он себя определить не может. Но этих людей только и можно любить. От этого-то и вы его любите.

Прощайте, милые бабушки, от души жму ваши руки, напишите словечко.

Ваш Гр. Л. Толстой.

1/13 Мая.

Впервые напечатано в ПТ, стр. 74—75.

¹ М. И. Пущин.

² Об этом путешествии см. предыдущее письмо, прим. 3.

³ Зачеркнуто: медленно

⁴ Тернев — крупная порода собак, известная у нас более под именем ньюфаундлендских.

⁵ Калам (1810—1864) — швейцарский художник-пейзажист, изображавший в своих многочисленных картинах преимущественно виды родной природы.

* 75. Т. А. Ергольской.

1857 г. Мая 6/18. Кларан.

6/18 Мая.

Je viens de recevoir votre lettre, chère tante, qui m’a trouvé comme vous devez le savoir d’après ma dernière lettre aux environs de Genève à Clarens, dans ce même village où a demeuré la Julie de Rousseau.¹ — Je n’essayerais pas de vous dépeindre la beauté de ce pays surtout à présent quand tout est en feuilles et en fleurs; je vous dirais seulement qu’à la lettre il est impossible de se détacher de ce lac et de ses rivages et que je passe la plus grande partie de mon [temps] à regarder et à admirer en me promenant ou bien en me mettant seulement à la fenêtre de ma chambre.

Je ne cesse de me féliciter de l’idée que j’ai eu de quitter Paris et de venir passer le printemps ici, quoique cela m’aie mérité de votre part le reproche d’inconstance. Vraiment je suis très heureux² и начинаю чувствовать выгоды в рубашечке родиться. Il у a ici une société charmante de Russes,³ les Пущин, les Карамзин, les Мещерский и все, Бог знает за что, меня полюбили, я это чувствую, и мне так тут было мило, хорошо, тепло этот месяц, что я провел, что грустно думать об отъезде. Toutes ces familles s’en vont dans huit jours et si mes amis Боткин et Дружинин ne viennent, pas ici, j’irais les rejoindre à Florence. J’attends leur reponse. — Adieu, chère tante, je baise vos mains.⁴ Мне кажется, как будто вы мной недовольны по вашему письму, и мне это было грустно; ежели я виноват (и во многом я виноват перед вами), то простите меня за то, что я вас всегда, и теперь особенно, люблю изо всех сил, как вы говорите. —

Я ничего не получаю от старосты, и это меня, признаюсь, и огорчает и злит; пожалуйста прикажите ему. Что ему трудного каждый месяц писать одно письмо? Да еще велите ему поскорее высылать деньги, о которых я писал. Ежели Валерьяна нет в Москве, то можно передать их банкиру через Рябинина, т. е. адресовать деньги Алексею Андреевичу Рябинину⁵ в Москву, в Уланском переулке, в д. бывшем Тургенева, с просьбой взять на них вексель у Брандебурга⁶ и выслать мне в Женеву. Ему, кроме того, об этом писано, и он знает.

На конверте:

Russie. St. Petersbourg. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В г. Тулу.

Впервые опубликовано (только в переводе, с датой «18 мая») в Бир. XXI, стр. 153. На обороте конверта рукой Т. А. Ергольской: «23 мая 1857 года».

Письмо Т. А. Ергольской, на которое отвечает Толстой, не сохранилось.

¹ Героиня романа Руссо «Новая Элоиза» (1759).

² [Только что получил ваше письмо, дорогая тетенька, которое, как я писал вам в своем последнем письме, застало меня в окрестностях Женевы, в Кларане, в той самой деревне, где жила Юлия Руссо. — Не стану пытаться описывать вам красоту этой местности, особенно в эту пору, когда всё в листьях, всё в цвету, скажу только, что положительно нельзя оторвать глаз от этого озера, от его берегов и что большую часть времени и провожу, любуясь этой красотою, либо гуляя, либо просто из окна своей комнаты. Не переставая, радуюсь, что решил уехать из Парижа и провести здесь весну, хотя этим и заслужил ваш упрек в непостоянстве. Действительно, я необыкновенно счастливый]

³ [Тут премилое общество русских,]

⁴ [Все эти семьи уезжают через восемь дней, и ежели мои друзья, Боткин и Дружинин, не приедут сюда, я поеду во Флоренцию к ним. Жду их ответа. — Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки.]

⁵ Алексей Андреевич Рябинин, брат М. А. Рябинина.

⁶ Франц Михайлович Бранденбург, коммерции советник, член московского отделения Мануфактурного совета.

* 76. Т. А. Ергольской.

1857 г. Мая 17/29. Интерлакен.

Je vous écris d’Interlaken, où je suis arrivé ce soir et que est connu pour être le plus beau pays de la Suisse. Autant que j’ai pu l’admirer ce soir, je crois que c’est vrai. Je vous ai déjà parlé, chère tante, de la charmante société Russe avec laquelle j’ai passé ces 2 mois au bords du lac de Genève; mais ce n’est qu’à présent quand j’en suis séparé que je sens combien j’ai été heureux de me rencontrer avec gens de comme eux et me lier avec eux.¹

Просто на подбор превосходные люди все. 1) Пущин — старик 56 лет, бывший разжалован за 14 число, служивший солдатом на Кавказе; самый откровенный, добрый и всегда одинаково веселый и молодой сердцем человек в мире и притом высокой християнин; 2) его жена — вся доброта и самопожертвование, очень набожная и восторженная старушка, но еще очень свежая. Потом Рябинин, которого Сережа знает, добрейший старый холостяк, который живет только для своих друзей и самый веселый товарищ. Эти три лица так любят друг друга, что не разберешь, кто чей муж и чей брат. С ними я жил в одном доме и проводил целые дни. Потом соседи наши за версту, Князь и Княгиня Мещерские (урожденная Карамзина), немножко аристократы, но чрезвычайно добрые люди; у них 15-ти летняя дочь,² красавица, добрая и славная барышня, и, наконец, сестра Мещерской Лиза Карамзина,³ старая барышня, лет за 30, обожающая свою племянницу, свою сестру, своего зятя и всех на свете. Я ее шутя прозвал — пример самоотвержения, и действительно ей подобную я знаю только вас в этом роде. Сверх этого наши частые гости из Женевы были Толстые,⁴ про которых я вам говорил, и священник⁵ наш молодой, но умный — образованный и поучительно прекрасной жизни человек и всех наш духовный отец, которого я полюбил душевно и который, надеюсь, полюбил меня немного. Но невозможно рассказать вам, как дружно, просто, мило и весело мы проводим время в этом прелестном краю и в лучшее время года.

Теперь все разъехались, и я не мог оставаться один, взял с собой молодого мальчика Поливанова,⁶ которого мне поручила мать, и пошел пешком ходить по Швейцарии. Я прошел уже 3 дня, верст 100.⁷ Я, слава Богу, здоров, но признаюсь, грустно вспомнить о прошедших чудесных 2 месяцах, которые останутся одним из лучших воспоминаний моей жизни. — Прощайте, chère tante, целую ваши руки. Пишите мне к Кетереру в Clarens, я же буду писать часто, вы мне обещали отвечать, а ваши письма, хоть вы и не хотите верить этому, для меня истинная и большая и радость [и] польза.

Прощайте, голубчик тетинька, до свиданья, в Сентябре я все-таки думаю, коли Бог даст, быть в России.

Что Сережа? которого я обнимаю. Хотя он и будет смеяться над моим письмом, я все-таки стою на своем, что отлично можно жить за границей. —

Прикажите пожалуйста мне выслать поскорей деньги, я уже занял. —

Мая.

Интерлакен.

На конверте:

Russie. Toula, par St. Petersbourg. В г. Тулу. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.

На обратной стороне конверта рукой Т. А. Ергольской помечено: «Получила 1-го июня».

¹ [Пишу вам из Интерлакена, куда я приехал сегодня вечером. Город этот считается самым красивым в Швейцарии, и я думаю, это верно, поскольку я мог любоваться им в этот вечер. Я уже сообщал вам, дорогая тетенька, о том замечательном русском обществе, с которым я провел эти два месяца на берегу Женевского озера; но как я был счастлив встретиться и поселиться с подобными людьми, я это чувствую только теперь, когда я в разлуке с ними.]

² Екатерина Петровна Мещерская.

³ Елизавета Николаевна Карамзина (1821—1891).

⁴ А. А. и Е. А. Толстые.

⁵ Настоятель русской церкви в Женеве А. Петров. В ГТМ сохранилось его письмо к Толстому от 3/15 октября 1857 г.

⁶ Александр Константинович Поливанов, впоследствии служил в лейб-гвардии конном полку и с 1873 г. состоял в отставке.

⁷ Путешествие это в глубь Швейцарии с одиннадцатилетним Сашей Поливановым Толстой совершил налегке с рюкзаком за спиною, не имея определенного маршрута. Первоначально Толстой направился на Фрейбург отчасти с целью послушать в местном соборе знаменитый орган; но затем его привлекла мысль посетить Бернский Оберланд, и он свернул в сторону Интерлакена. Всё путешествие заняло одиннадцать дней — с 27 мая по 6 июня (н. с.) и охватило довольно значительный круг местностей: Шато д’Интерлакен, Шейдек, Тун, Берн, Фрейбург. Первая часть пути была пройдена пешком, а затем, утомившись, путешественники пользовались большею частью экипажами, дилижансами и даже лодками — по озерам. Во всё время путешествия Толстой вел Дневник (см. т. 47); не довольствуясь этими краткими записями, он пытался изложить свои путевые впечатления в литературно обработанной форме. См. «Отрывок дневника 1857 года. (Путевые записки по Швейцарии)», т. 5, стр. 192—214.

* 77. Гр. М. Н. Толстой.

1857 г. Июня 12/24. Кларан.

...[гувернан]тки с немецким и французским и отличной пуританской нравственности за даром — 600 фр. Я уж думал предложить выслать вам отсюда. Валерьян бы увидал свою милую Венецию.

Ради Бога, ради Бога сделайте это. Это кажется страшно, а всё так просто, легко и дешево. О себе скажу, я здоров, резиденция моя Женевское озеро, но с месяц с тех пор, как уехали мои друзья русские, Мещерские и Пущины, с которыми я сошелся тут, я пешком делаю экскурсии в Швейцарию, Савою и даже на-днях в Пьемонт. Я ходил и ездил частью в Турин через Mont Cénis¹ и вернулся через St. Bernard² навстречу Дружинину и Боткину, которые теперь со мной.³

Тургенев был в Лондоне, ему получше, потом в Дрездене и оттуда поехал куда-то на воды⁴ на-днях, откуда еще не получал его письма и адреса. —

Прощай, милый друг, пожалуйста выписывай меня. А может, и Николинька⁵ подъедет да поедет с нами? —

Начало письма утеряно. Год определяется содержанием.

Письмо написано в один день с письмом к Т. А. Ергольской от 12/24 июня, из содержания которого ясно, что оба эти письма были отправлены в одном конверте на имя Т. А. Ергольской (см. п. № 78). Текст письма к T. A. Ергольской отчасти восстанавливает утерянное начало данного письма. В нем Толстой «усиленно уговаривал» М. Н. Толстую «ехать за границу».

¹ [Монт Сени]

² [Сен-Бернар]

³ Об этом путешествии Толстого см. прим. 2 к п. № 78.

⁴ И. С. Тургенев поехал в Зинциг (Рейнская провинция).

⁵ H. Н. Толстой.

* 78. Т. А. Ергольской.

1857 г. Июня 12/24. Кларан.

Pardon, chère tante, si pour¹ cette fois, je ne v-s écris, que quelques mots. Je viens de retourner d’un charmant voyage en Piémont² que je viens de faire à la rencontre de Botkine et Drouchinine, qui sont à présent avec moi. J’ai reçu votre dernière lettre qui m’a fait plaisir et beaucoup de peine pour la chère Marie. Sa santé va mal. Je lui écris une longue lettre dans laquelle je l’engage très fort à aller à l’étranger. Cependant comme je pars tout de suite pour une promenade et qu’on m’attends j’aime mieux envoyer la lettre de Marie à vous. Vous la lirez et l’enverrez chez elle.³ J’espère que vous m’aiderez à l’engager à accepter ma proposition. —

Adieu, je baise mille fois vos mains, chère tante. Vous recevrez un paquet de sculptures en bois de la Suisse que j’ai envoyé à votre nom. — J’ai cru que ces petites choses vous feraient plaisir. —

Votre Léon.

Juin.

Clarens.

J’embrasse Serge et attends sa lettre.

Простите, дорогая тетенька,¹ что на этот раз пишу только несколько слов. Только что вернулся с прелестной поездки в Пьемонт,² куда я отправился навстречу Боткину и Дружинину, которые теперь со мной. Получил ваше последнее письмо, которое меня обрадовало и очень огорчило известием о милой Машеньке. Ее здоровье плохо. Пишу ей длинное письмо, в котором усиленно уговариваю ее ехать за границу. Но так как я сейчас ухожу на прогулку и меня ждут, предпочитаю послать письмо вам. Вы прочтите его и перешлите ей.³ Надеюсь, что вы поможете мне уговорить ее принять мое предложение. —

Прощайте, тысячу раз целую ваши ручки, дорогая тетенька. Вы получите от меня посылку швейцарских вещиц, точеных по дереву. Думаю, что они доставят вам удовольствие. —

Ваш Лев.

12/24 Июня. Кларан.

Целую Сережу и жду его письма.

¹ В автографе ошибочно вместо: pour написано: de

² 31 мая (12 июня) Толстой выехал на пароходе из Кларана в Женеву, откуда 1/13 июня в 6 часов утра выехал в Пьемонт навстречу В. П. Боткину и А. В. Дружинину.

Свой путь Толстой совершил через Шамбери. Пройдя пешком Монсениский перевал, Толстой продолжал путь в дилижансе, приехав в 12 часов 3/15 июня в Турин, где в это время жили А. В. Дружинин и братья Боткины, Василий и Владимир Петровичи. См. записи в Дневнике под 3/15 и 4/16 июня 1857 г., т. 47, стр. 134 и 135.

5/17 июня Толстой, Владимир Петрович Боткин и Дружинин отправились в Кларан следующим путем: из Турина в Кивассо, пообедав в Ивре, двинулись дальше пешком по Аостской долине до деревни Понте-Сан-Мартино, в 17 километрах от Ивре, и там остановились на ночлег. 6/18 июня пошли далее в Грессонэ. На следующий день (7/19) путники не могли двинуться дальше из-за дождя. 8/20 июня, поднявшись от Сан-Мартино вверх по долине реки Грессонэ, дошли до деревни Трините. Пройдя от нее несколько километров к северу, в направлении к горному массиву Монте-Роза, и дойдя до часовни, от которой начинается крутой подъем, повернули обратно и перевалили через горный кряж, разделяющий долину реки Грессонэ от долины реки Эвансон, спустившись в эту долину и дойдя по ней до деревни Бюссон, опять пересекли другой перевальный горный кряж и снова вышли в Аостскую долину у деревни Сен-Винцент.

Далее путники пошли в Шамбаву — деревушку в Аостской долине, известную своими виноградниками. 9/21 июня из Шамбавы в арбе до Аосты. Отдохнув в Аосте, двинулись дальше до Сен-Реми — деревушки у подножия Сен-Бернара, где остановились на ночлег. Наутро (10/22 июня), выйдя в 6 часов утра, двинулись дальше, делая спуск по Этремонской долине в сторону Швейцарии, частью на тележке, частью пешком до Орсьер, отсюда пешком до Эвионна — деревушки на берегу Роны, в 9 километрах от Мартиньи. Здесь заночевали в простой народной гостинице.

11/23 июня, встав в 7 часов, поехали в дилижансе до Вильнев — небольшого городка в 7 километрах от Кларана; далее на лодке до Кларана.

³ См. предыдущее п. № 77 и прим. к нему.

79. В. П. Боткину.

1857 г. Июня 17/29. Кларан.

Clarens, 29 июня.

Так-то, драгоценный Василий Петрович! У нас хорошо; но уже на кончике — все разъезжаются, и я, кажется, вас не дождусь. Увы! а через Берн, Люцерн, Шафгаузен хвачу на Рейн и по Рейну в Голландию, Гагу, оттуда в Лондон и к вашему промежутку леченья (который вы, как кажется, проведете в Париже) в Париж. Дай только Бог вас там найти танцующим и розовым; а оттуда осенью, может быть, вместе поехали бы на юг; я нарочно берегу его — авось придется объехать с вами. Нынче ночью мы с вашим братом ночевали в Лозанне¹ — по случаю девок. Оказывается, что там совершенно французские развратные нравы. Даже так легко, что противно, и вследствии того я вернулся чист, ваш брат тоже. —

Получил от Анненкова письмо,² он здоров, скучает в Симбирске и вам кланяется. Про Тургенева ни слуху ни духу. Я завтра думаю выехать и в Париже³ буду через месяц. Мой адрес будет Rue de Rivoli, 206. Ежели вы раньше меня приедете, попробуйте тоже там стать. Там пансион недорог и хорош и центр города. Дружба Дружинина с немцем действительно представляет трогательное явление; они друг на друга не нарадуются, находя в себе все одинаковые вкусы. У меня же 5-й день боль головы и спины, и какая-то нашла мерехрюндия. Нет, нет и грустно, всё куда-то тянет, чего-то хочется. Как песенка Béranger⁴ есть: Le bonheur — «Le vois tu bien là bas, là bas!»⁵ — Вот и валяю là bas в Антверпен и Лондон.⁶ Впрочем это беспокойство пригодно к путешествию и само вытекает из положенья не нормального, путешественника. Прощайте, дорогой друг, на месяц, а может, приеду навестить вас, вы правду говорите, что на мои планы рассчитывать нельзя, я сам на них не рассчитываю. Прощайте, от души обнимаю вас.⁷

Совместное письмо А. В. Дружинина, Л. Н. Толстого и Вл. П. Боткина. Публикуется только текст Толстого. Дата рукой Дружинина, далее идет его текст.

Тексты всех трех писем впервые опубликованы в ТПТ, 4, стр. 30—32.

Письмо Толстого является ответом на письмо Вас. П. Боткина от того же числа из Aix le Bains (см. ТПТ, 4, стр. 26—28).

¹ В Лозанне Толстой с Вл. П. Боткиным были на народном балу в казино.

² Письмо П. В. Анненкова к Толстому не сохранилось.

³ В автографе описка: Парижу.

⁴ Пьер-Жан Беранже (1780—1857) — французский поэт.

⁵ [Счастье — «Видишь ли ты его там, там!»]

⁶ Маршрут пути сложился иначе: 18/30 июня Толстой выехал в Женеву, пробыв два дня в Женеве, 22 июня /4 июля поехал в Берн; 24 июня/6 июля был в Люцерне; 8/20 июля — в Цюрихе; 9/21 июля — Шафгаузен; 11/23 июля — Штутгартен; 12/24 июля — Баден, где проигрался в рулетку и не смог осуществить намеченного ранее маршрута (см. прим. 1 к п. № 85); 22 июля/3 августа — Франкфурт; 24 июля/5 августа — Дрезден; 26 июля/7 августа — Берлин; 27 июля/8 августа — Штетин и 30 июля/11 августа в Петербурге.

⁷ Далее Вл. П. Боткин описывает свое с Толстым пребывание на народном балу в Лозанне.

80. T. A. Ергольской.

1857 г. Июня 26/июля 8. Люцерн.

8 Juillet. Luzerne.

Je crois vous avoir écrit, chère tante, que je suis parti de Clarens, avec l’intention d’entreprendre un assez grand voyage par le nord de la Suisse le Rhin, et la Hollande en Angleterre. De là je compte de nouveau passer par la France et Paris et ou mois d’Août passer quelque temps à Rome et Naples. Si je supporte les trajets sur mer, ce que je verrais à mon passage de la Haye à Londres je crois revenir par la Méditerranée, Constantinople, la mer Noire et Odessa.¹ — Mais tout cela ne sont que des plans, que je ne réaliserais peut-être pas, à cause de mon humeur changeante que vous me reprochez avec raison, chère tante. Je suis arrivé à Luzerne — c’est une ville au nord de le Suisse pas loin du Rhin et déjà je retarde mon voyage pour pouvoir passer quelques jours dans cette délicieuse petite ville. Dans tous les cas dans un mois ou tout au plus six semaines je crois être à Paris, où j’ai donné rendez-vous à plusieurs amis et où j’ai fait adresser mes lettres. Si Marie me répond à Paris en acceptant ma proposition je pourrais remettre mon voyage en Italie et tout de suite, dans 6 jours après la réception de sa lettre être à Ясное et Покровское. — Je suis de nouveau tout à fait seul, et je vous avouerais que très souvent la solitude m’est penible, car les connaissances qu’on fait dans le hôtels et les chemins de fers, ne sont pas des ressources; mais cet isolement a du moins le bon côté de me pousser au travail. Je travaille un peu; mais cela va mal comme d’ordinaire en été. Ma santé n’est pas mauvaise, mais aissi elle n’est pas tout-à fait bonne. A cause des grandes chaleurs et des voyages continuels que j’ai fait j’ai eu des maux de tête и приливы крови; mais depuis que j’ai céssé de boir du vin du thé, du café et que je mange moins de viande, je me sens bien. Право, этот шут Троицкой² — славный доктор, всё, что он мне говорил, правда, даже зейдлицкие порошки его я снова стал пить. Одно у меня осталось неприятная вещь — это расширение жил в ногах, которые я натрудил усиленными походами по горам и в жар. — Que vous dirais-je encore, chère tante, de mon état physique et moral? Si je ne sentais pas que les voyages me sont utiles sous beaucoup de rapports, et que je ne perds pas mon temps ici, il y a un mois, que je sera revenu en Russie.³ В гостях хорошо, a дома лучше, особенно уж в мои года и так и тянет домой к вам под крылышко. Но уж так как я здесь и положил себе до осени ездить и деньги есть, то хочу воспользоваться сколько можно. — Adieu, chère tante, je baise mille fois vos mains et attends des lettres de vous à Paris, poste restante.⁴ Разумеется, обнимаю Сережу. Когда он мне не пишет долго, мне всё кажется, что он делает мутные глаза и язвительно трунит надо мной за что-нибудь. Тем более, что я нередко подаю поводы к тому. Пустяшный малый. Что Николинька? Его лень писать сначала была забавна, потом стало досадно, а теперь просто становится горько и грустно. Как в самом деле, оба любим друг друга, хотели бы быть вместе, и года проходят, что мы даже вести друг о друге не получаем.

Наташа! Уи!

8 Июля. Люцерн.

Кажется, я писал вам, дорогая тетенька, что я уехал из Кларана, намереваясь предпринять довольно большое путешествие по северной Швейцарии, по Рейну и из Голландии в Англию. Оттуда собираюсь опять проехать через Францию, Париж и в конце августа провести некоторое время в Риме и Неаполе. Ежели я перенесу хорошо путешествие по морю, что увижу по переезду из Гааги в Лондон, то думаю вернуться через Средиземное море, Константинополь, Черное море и Одессу.¹ — Однако всё это только планы, которые я, возможно, и не выполню по переменчивости нрава, за который вы меня справедливо укоряете, дорогая тетенька. Я приехал в Люцерн — город в северной Швейцарии, недалеко от Рейна, и уже откладываю свое путешествие, чтобы провести несколько дней в этом очаровательном маленьком городке. Во всяком случае через месяц, и самое большее через шесть недель, я буду в Париже, где назначил свидание с несколькими приятелями и куда просил адресовать мне письма. Ежели Машенька ответит мне в Париж, принимая мое предложение, я отложу поездку в Италию и тотчас, 6 дней спустя по получении ее письма, могу быть в Ясном и Покровском. — Я опять в полном одиночестве и сознаюсь, что временами мне это тяжело; знакомства в гостиницах и по железной дороге не идут в счет; но одиночество имеет ту хорошую сторону, что толкает меня на работу. Я занимаюсь понемногу, но, как обычно, летом плохо идет. Здоровье мое неплохо, но и не совсем хорошо; из-за большой жары и постоянных переездов у меня головные боли и приливы крови; однако с тех пор, как я перестал пить вино, чай, кофе и меньше ем мяса, чувствую себя хорошо. [Далее см. русский текст письма.]

Впервые полностью напечатано (только в переводе) в Бир. XXI, стр. 153—154.

¹ О том, какой маршрут предпринял Толстой для возвращения в Россию, см. прим. 6 к п. №79.

² Тульский врач А. Троицкий.

³ [Что же вам еще сказать, дорогая тетенька, о своем физическом и нравственном состоянии? Ежели бы я не сознавал, что мое путешествие мне полезно во многих отношениях и что я не теряю здесь времени, я вернулся бы в Россию уже месяц тому назад.]

⁴ [Прощайте, дорогая тетенька, целую тысячу раз ваши ручки и жду ваших писем в Париж — до востребования.]

На это письмо Т. А. Ергольская ответила Толстому письмом от 16 июля 1857 г., в котором сообщала о семейной драме его сестры М. Н. Толстой.

Узнав о разводе Марьи Николаевны с мужем из не дошедшего до нас письма С. Н. Толстого, Толстой записал в Дневнике под 20 июля/1 августа: «Получил письмо от Сережи. Маша разъехалась с В[алерианом]. Эта новость задушила меня» (т. 47, стр. 148).

* 81. В. П. Боткину. Черновое.

1857 г. Июня 26/июля 8. Люцерн.

Давно уже я собирался писать вам из-за границы. Многое так сильно, ново и странно поражало меня, что мне казалось мои заметки (ежели бы я съумел искренно передать свои впечатления) могли бы быть не лишены интереса для читателей вашего журнала. — Кое что я набросал с тем, чтобы со временем, на свободе и посоветовавшись с друзьями, восстановить, ежели будет того стоить; но впечатление вчерашнего вечера в Люцерне так сильно засело мне в воображенье, что, только выразив его словами, я отделаюсь от него и что надеюсь оно на читателей подействует хоть в сотую долю так, как на меня подействовало.¹

Из путевых записок Князя Нехлюдова.

Люцерн небольшой Швейцарской городок, на берегу озера 4-х кантонов. Недалеко от него находится гора Риги, с которой очень много видно белых гор, гостиницы здесь прекрасные, кроме того тут скрещиваются три или четыре дороги и потому здесь путешественников бездна. Из путешественников, как вообще в Швейцарии, на 100 — Англичан 99. —

Я приехал вчера и остановился в лучшей здешней гостинице. Гостиница эта называется Швейцергоф и построена недавно на берегу озера, даже на самом озере, на том месте, где встарину был крытый деревянный извилистый мост с католическими образами на стропилах и часовнями на углах. Теперь, благодаря огромному наезду Англичан, их потребностям и их деньгам, на месте моста сделали цокольную, прямую, как палку, набережную, на набережной построили прямые, четвероугольные пятиэтажные дома, а перед домами в два ряда посадили липки, поставили подпорки, а между липками, как водится, зеленые лавочки. Это гулянье, и тут ходят чистоплотные англичанки в швейцарских соломенных шляпах, с длинными рыжими лицами и англичане, в прочном трико и пледах, и радуются своему произведенью. Может быть, эти набережные и дома и липки и англичане — очень хорошо, но не здесь среди этой могущественной, странной и невыразимо гармоничной и мягкой природы. Когда я вошел наверх в свою комнатку и отворил окно на озеро, красота этого озера буквально потрясла и взволновала меня. Мне захотелось обнять кого-нибудь, кого я очень люблю, крепко обнять, прижать к себе, ущипнуть, защекотать, что-нибудь с ним или с собой сделать от радости. Меня успокоило и развлекло чувство досады и злобы на эти липки и набережную, которые среди этой неопределенной запутанной свободной красоты глупо, фокусно торчали передо мной. Это было часов в 6 вечера. Целый день шел дождик, и теперь разгуливалось. Зеленовато-лиловое, рябящееся озеро с точками лодок, волны разбегающиеся в темно-зеленые берега, озеро жмется, расходится, там болотистый тростник, там крепкой зеленой поросший лесом уступ, с дачей и развалиной замками, над уступом еще уступ лиловатый, над уступом облако, над облаком гора, опять облако, опять гора, их не сочтешь и не считаешь — это путаница природных зеленых, синих, черных теней с пятнами человеческих цветов — строений, но тонущих в общей гармонии, теряющаяся, переметанная белолиловатая даль, над этим разорванное облачное небо, освещенное светом заката и всё залитое какой-то нежной лазурью воздуха. Бесконечное разнообразие и единство, ни одной прямой линии, ни одного цельного цвета, а мильоны теней, очертаний, все слитые в одно, все мгновенно разом действующие на вашу душу одним звуком, одним величественным и кротким словом, и тут в начале этой картины на нервом плане представьте тупую палку набережной с липками, подпорками, лавочками и англичанами. Как будто рафаелевской мадоне заклеили бы подбородок золотой каемкой. Впрочем я скоро научился смотреть через набережную и долго наслаждался этим неполным, одиноким, но тем слаще томительнейшим, созерцанием красоты природы. —

Кельнер Someiller в изящном фраке пришел на всех языках звать меня обедать в ¹/₂ 8. Удивительная вещь Table d’hôtes англичан. Два длинны[х], прекрасно накрыты[х] стола, человек 40 мужчин и женщин, все чистоты необыкновенной, есть изящно одетые, есть красивые даже и милы[е] и женские и мужские лица. Впрочем больше Кикльбюра наполняют швейцарский Table d’hôtes. Но что замечательно — эти 40, 50 человек в продолжение часу и 8 блюд сидят и едят, очевидно стараясь есть как можно приличнее, и все мертвы, буквально мертвы. Мне всегда приходит мысль: сколько тут друзей сидят вместе рядом, может быть, которые так никогда и не узнают друг друга, сколько тут счастья, любви могут и никогда не дадут друг другу эти люди. Иногда и говорят; но ей Богу честное слово — (это слишком важно, что я скажу, чтобы говорить легкомысленно) я раз 500 слышал разговоры Англичан, говорил с ними, ежели раз я слышал живое слово, что-нибудь не о трактира[х] и вопросах и ответах, где были и как проехали и тупые толки, самая пошлая редакция газетных новостей, ежели я слышал что-нибудь другое, то пусть нападут все несчастия мира сего. Прежде я пробовал заговаривать с соседями, теперь уж убедился в бесполезности этого и занимаюсь наблюдениями. Типов миллионы, одежды тоже самые забавные, но почти все богатые. Кружева, ленты, перстни, серьги в вершок диаметра. И часто думаю, сколько бы живых женщин были счастливы этими нарядами. То ли было дело наш пансион в Париже, где мы спорили с одного конца стола на другой, резвились и после обеда тотчас принимались все, и аббат, и испанская графиня, и все танцовать 1а polka или играть в фанты. Но всё это не идет к делу. Дело в том, что мне, как всегда после этих обедов сделало[сь] тошно, грустно и я, недоев хорошего десерта, вышел из стола и пошел шляться. Идти за город было уже поздно, а летом в сумерки гулянье по маленькому нечистому городу совсем не увеселительно.

Запирают лавки, идут за водой, в тени проходят пьяные грубые работники, и, оглядываясь, прошмыгивают около стен худые нарумяненные женщины в шляпках. Чем дальше я ходил, тем в душе моей и в городе становилось мрачней и мрачней. Я сам не знаю отчего, но мне стало ужасно одиноко, холодно, тяжело, как это часто бывает, Бог знает отчего, при переезде на новое место. Я, не оглядываясь ни на прохожих, ни на дома, ни на озеро, без всякой мысли пошел к дому.

Я уже шел по набережной, которую я вам описывал, как вдруг меня поразили странные и милые звуки. Я стал вслушиваться и всматриваться. Эти звуки мгновенно вызвали мое вниманье; окружающая меня красота, к которой я был равнодушен, поразила меня, я заметил темну[ю] линию озера, огоньки на берегах, серое и кусками голубое небо, светившее справа, вдали мглистые горы, я услыхал крики лягушек из Фрешенбурга и росистые² свежие свисты перепелов. Прямо же передо мной на том месте, с которого слышались звуки, я увидал небольшую черную толпу народа, полукругом, а перед этим полукругом крошечного черного человечка. Сзади этой толпы и человечка на сером небе стройно и молчаливо возвышались два шпица церкви³ и несколько черных раин. Звуки, которые я слышал, были действительно странны и милы. Это были дальние, сладко колеблющиеся в чистом воздухе, полные, бойкие, веселые акорды гитары на темп мазурки и нескольких кажущихся то близкими, то дальними звучных голосов, перебивая друг друга, не пели тему, а кое-где, выпевая самые выступающие места, давали ее чувствовать. Тема была что-то вроде лихой и грациозной мазурки. Голоса то казались близки, то далеки, то это был бас, то тенор, то тонкая фистула с тирольскими гортанными переливами; это не была песня, а мастерской легкой эскиз песни. — Но как передать вам эту милую, легкую и поэтическую мелодию и эти сладострастные далекие звуки гитары?.. И странный вид этого одинокого, крошечного человечка среди этой фантастической обстановки темного озера и неба, просвечивающей луны и молчаливо вздымающихся двух шпицов и черных высоких раин. — Эти звуки мгновенно изменили всё, что было передо мной. Все спутанные, невольные впечатления жизни вдруг получили для меня⁴ значение. В душе моей как бы проснулось чувство наслаждения красотой и любви. Вместо усталости, рассеянья, равнодушия, которые я испытывал, я вдруг стал полон надежд, радостей жизни. Чего мне тужить? Как мог я быть чем-то недоволен? Вот она красота, поэзия, которая обступает меня, вот оно бесконечное будущее и свободная воля, которая может нести меня повсюду и туда, где счастье. Всё мое, всё благо! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я подошел ближе: Маленький человечек в черном сертуке и фуражке стоял, отставив маленькую ножку и закинув голову к окнам и балконам огромного дома и, бренча гитарой, один на разные голоса, пел тирольские песни. В полукруге толпы, стоявшем в отдалении от него, были повара в белых куртках и колпаках, служанки, келнера, господа, в⁵ дали около липок, прислонившись к одной из них, стояли две девицы с открытыми головами в светлых платьях. В громадном великолепном доме горели огни во всех этажах, на балконах стояли широкоюбные блестящие барыни и господа, блестя белейшими воротничками. Внизу у колонного подъезда стояли швейцар, дворники, еще господа. — Все почтительно молчали и слушали, только одни звуки лягушек и перепелов вторили певцу. Да вдалеке рубили что-то, и равномерные звуки топора доносились по воде. — Маленький человечек заливался, как соловей, переливая фистулой, и пел⁶ [один] куплет за другим. Припев он повторял каждый раз несколько развязно и каждый раз отлично, видно было, что он свободно обращался с искусством. Недалеко от меня стояли повар и келнер, оба аристократы прислуги, что видно было по одежде, воротничкам, по позе и по тому, что они, отделившись от всей толпы, сообщали замечания только друг другу. Один курил сигару и при каждом бойком переливе одобрительно покачивал головой своему товарищу, товарищ поталкивал его локтем, как будто говоря: каков шельма! и вместе с тем по его подмигиванью заметно было, что он не считал нужным находить это бесспорно отличным. Как будто ему приходила мысль, что может это и нехорошо. Но все скромно молчали и в других, особенно в женщинах, я замечал признаки безусловного одобрения и довольства. На балкона[х] и в окнах Швейцергофа всё прибавлялось публики.

— Кто он такой? — спросил [я] у стоявшего подле меня господина.

— Из Кантона Аргови, так ходит, поет, — отвечал мой господин.

— А что, много их таких ходят?

— Да, много, — отвечал он, но он не понял, что я его спрашиваю, и, спохватившись, прибавил: — о нет, он только один, которого я тут видал. Каждое лето он приходит.

В это время маленький Тиролец кончил, перевернул гитару, прокашлялся и сказал что-то, чего я не понял, но что произвело в толпе хохот. —

— Что это? — спросил я.

— Он говорит, что выпил бы, любит выпить. — Messieurs et Mesdames,⁷ вдруг заговорил маленький человечек полуитальянским, полунемецким акцентом, с теми интонациями, с которыми говорят фокусники к публике, si vous croyez que je gagne quelque chose, vous vous tromperez fort, pour un pauvre homme, Messieurs et Mesdames, je vous chanterais l’air du Rigi.⁸

В толпе засмеялись. Я дал ему несколько монет. Наверху публика молчала, но, видимо, ожидала и никто не бросил копейки, несмотря на то, что он с фуражкой подходит к окнам. Тиролец опять вскинул гитару и запел l’аіr du Rigi.⁹ Грациозная милая тирольская песенка. Он кончил и опять сказал свою непонятную фразу: Messieurs et Mesdames, si vous croyez que je gagne quelque chose..., которую он, видимо, считал весьма ловкой и остроумной. Опять элегантная публика внимательно смотрела на Тирольца, снявшего фуражку, и опять из этих, по крайней мере 80 блестяще одетых¹⁰ человек, стоявших у окон и балконов великолепного дома, никто не бросил ему копейки. Толпа безжалостно захохотала. Тиролец взял в другую руку гитару, снял фуражку и сказал: Merci, Messieurs et Mesdames.¹¹ Хохот увеличился. Тиролец прокашлялся, сказал¹² что-то и пошел прочь к городу. Молчаливая толпа, во время его пенья, заговорила и на набережной и в окнах и несколько человек, смеясь, пошли за Тирольцом, однако в отдалении, как будто не удостаивая его идти с ним рядом. Почти все смеялись, шли за ним. Маленький человечек сделался еще меньше, я видел в темноте, как он, растягивая ноги, утекал к городу, преследуемый жестокой смеющейся толпой. —

Мне сделалось больно, горько, стыдно за маленького человечка, за толпу, за себя — и, как будто надо мной смеялись и я был виноват, я тоже, не оглядываясь, скорыми шагами пошел на крыльцо. Я не отдавал еще себе отчета в том, что я испытывал, но что-то было и разбито и стыдно. На великолепном, освещенном подъезде мне встретился учтиво сторонившийся швейцар и Английское семейство. Красивый, сильной и высокой мущина с бакенбардами, в черной шляпе и с пледом на руке, в которой он нес трость,¹³ лениво, самоуверенно шел под руку с дамой, в диком шелковом платье, чепце с блестящими лентами и прелестнейшими кружевами. Рядом с ними шла мисс, беленькая, чистенькая, светленькая, с русыми длинными буклями и в¹⁴ швейцарской шляпе и еще 10-летняя мисс, с полными, стройными коленками из-под дорогих кружев. Им всем, видимо, было так чисто, удобно, весело, так они, не торопясь, подвигались, зная, что им посторонятся, и такое равнодушие выражалось в каждом их движении, что я вдруг, вспомнив маленького человечка, почувствовал на них невыразимую злобу и, повернувшись назад, побежал в темноте по направлению, по которому скрылся Тиролец. Толпа уж разбрелась, но еще несколько человек, смеясь, следовали за ним. Я спросил у них, где Тиролец. Мне указали его впереди. Я догнал его и предложил ему выпить вместе бутылку вина. Он шел всё один, скорыми шагами, никто не приближался к нему, и сердито бормотал что-то под нос. Он недовольно оглянулся на меня, но, разобрав в чем дело, сказал: — О, это я не откажусь.

Он предложил мне идти в маленькое кафе, которое было тут подле, но мне непременно хотелось идти с ним пить в Швейцерхоф, и я настоял на этом, несмотря на то, что он говорил, там слишком парадно. Несколько праздных гуляк — как только я подошел к Тирольцу, подошли и стали слушать и пошли за нами до самого подъезда, ожидая верно представления. — Когда я спросил бутылку вина, келнер, улыбаясь, посмотрел на нас, старший же кельнер строго сказал, чтобы нас провели в другую залу налево. Зала налево была простая большая комнатка с деревянными лавками и столами. В углу здесь мыли посуду. Это была, как я видел, людская. Лакеи поглядывали на маленького человечка с такой кротко-насмешливой улыбочкой, которая говорила, что они чувствуют себя настолько неизмеримо выше певца, что им только забавно служить ему. Человека три пришли смотреть. — Простого вина прикажете? сказал мне один, подмигивая. Это всё начинало меня злить. Шампанского¹⁵ Moëte,¹⁶ сказал я, — стараясь принять самый гордый и величественный вид. Лакеи и судомойки сгруппировались около нас, сели некоторые и с кроткой улыбкой на лицах любовались на нас, как любуются на милых детей, когда они мило играют. Под огнем этих лакейских глаз мы должны были пить и беседовать с Тирольцем.

При огне я его рассмотрел хорошенько. Это был крошечный, сбитый, жилистый человечек, с курчавыми, темнорусыми волосами, большими карими глазами, лишенными ресниц и плачущими, и чрезвычайно приятным ротиком. У него были маленькие бакенбарды, волосы были не длинны, одежда состояла из черно[го] галстука, черного сертука, довольно длинного, и таких панталончиков. Вообще ничего странного, артистического не было в его фигурке, он скорей похож был на скромного земледельца; один только чрезвычайно мило сжатый маленький, хитрый и грациозный ротик поражал в нем. Он был не чист, очень загоревши, и вообще носил характер трудового человечка. На вид ему казалось лет от 28 до 40, действительно же было ему 38.

Он был из Argovie,¹⁷ уже 18[-й] год занимается пением и ходит по Швейцарии и Италии, каждый год переходит Сан Готард¹⁸ или Сан Бернард¹⁹ и возвращается; 28 лет тому назад у него сделался панари²⁰ в пальце и он работать не может, кроме того у него в ногах глидерзухт,²¹ но он все-таки ходит. Весь его багаж гитара, и²² славная гитара, и кошелек, в котором 60 сантимов и то те, которые я дал и которые он нынче проспит и пропьет, как он сам сказал. — Когда я у него спросил, есть ли у него что-нибудь дома: жена, братья, отец, дет[и], дом, земля, он собрал ротик, как будто на сборки. Oui! le sucre est doux, il est bon pour les enfants.²³ Я ничего не понял; но в лакейской группе засмеялись. Ничего нет, а то бы <разве я стал ходить так>, объяснил он мне и опять с хитро-самодовольной улыбкой повторил фразу sucre и добродушно засмеялся, с самодовольством оглядываясь на лакеев. В лакейской группе только одна горбатая судомойка серьезно и с участием смотрела на Тирольца и подняла шапку, которую он уронил. Песни, которые он пел, были большей частью старинные. Я спросил его, не сочинял ли он сам? Нет, отвечал он с испугом, куда мне. — А как же Риги песня не старинная, сказал я. Да, эту сочинил один из Freigang из Базеля.²⁴ Очень был умный человек. Ну, а музыку кто положил? Да это так. Чтобы петь, знаете, надо что-нибудь новенькое. — Я несколько раз закидывал ему в разговоре словечко, что он артист, потому что фокусники и парикмахеры любят называть себя этим именем, но он, казалось, вовсе не признавал за собой этого качества. В Италии, куда он шел теперь, ему очень нравилось. Да, там умеют ценить музыку, сказал я. Нет, что ж насчет музыки? Итальянцы сами мастера. Что им меня, я только тирольские песни могу петь. А что ж там щедрее господа? сказал я, желая заставить его разделить мою злобу на обитателей Швейцергофа, слушавших его и не давших копейки, там не так как здесь, из огромного отеля, где богачи живут, ничего не дадут артисту. Мое замечание подействовало совсем иначе. — Он и не думал негодовать на них, а в моем замечании видел упрек его таланту, который не вызвал награды, и старался оправдаться от него. Что ж, сказал он, не всякий раз, и голос иногда устанет, пропадет. Ну как же ничего не дать? — повторил я. Он не понял²⁵ моего замечания и стал мне рассказывать песню Риги, сочинение Фрейганга, которая особенно ему нравилась. Песнь в patois.²⁶ Вот ее перевод:²⁷

Коли хочешь идти на Риги,

То до Веллисса не нужно башмаков,

(потому что на пароходе, — прибавил он вскол[ьзь]),

А от Вел[л]исса возьми палку,

Да еще под руку хорошенькую девушку,

Да зайди, выпей вина,

Только не слишком много,

Потому что, чтобы пить,

Надо прежде заслужить и т. д.²⁸

Ему, видно, ужасно нравились слова этой песни, и лакеям тоже, но лакеи иронически, а Тиролец искренно смеялись. —

Когда принесли шампанское, Тирольцу стало неловко. Он поворачивался на своей лавке. Мы чокнулись за здоровье артистов. Выпив полстакана, он глубокомысленно повел бровями и сказал что-то странное. Он говорил по-французски. Но по заключению je ne dis que ça²⁹ я догадался, что он это сказал неловко хитросплетенную [фразу], долженствовавшую означать, что вино очень хорошо и что он давно не пил такого. Мы продолжали беседовать, лакей, кажется, подтрунивал над нами, я подливал моему гостю. Он всё отказывался из приличия, но пил. Я знаю, что вы хотите, сказал он, прищурив глаз и грозя пальцем, вы хотите меня напоить, но нет, не удастся. Je ne dis que ça. Я протестовал. Ему жалко верно стало, что он меня обидел, дурно объяснив мое намерение. Я уверен, что он это почувствовал. Всё равно, сказал он, и опять ужасная фраза, долженствующая выразить, что я все-таки хороший малый. — В это время швейцар пришел и спокойно сел подле нас. Признаюсь в своей слабости, это меня озлило. Ничего нет легче перехода от скорби к злобе. Я готов есть и пить с швейцаром, я злился не за себя, а за него. Он сел, потому что сидел со мной Тиролец, иначе он бы не позволил себе этого. Лакей подошел к Тирольцу и, глядя ему в маковку, стал улыбаться.

Я совсем озлился той злобой негодованья, которую я люблю и которой всегда даю ход. Мусирую даже в себе, так она мне приятна, так возбуждает во мне все способности. Что вы смеетесь, закричал, подергивая губы и чувствую, что бледнею. Я так смеюсь. Какое вы имеете право тут быть, не сметь сидеть. Швейцар встал, ворча что-то. По какому праву вы смеетесь над этим³⁰ господином, отчего вы не смеялись надо мной нынче за обедом и над сотней смешных людей, которые там были? Оттого, что он бедно одет, он в 1000 раз лучше вас. Наверно лучше. Да я ничего, робко замечал мой враг, он не понимал, что я говорю. Разве я мешаю ему сидеть? Грубый швейцар вступился за лакея, добродушная горбунья приня[ла] мою сторону или видимо боясь их крика — истории, стала между нами и говорила: Der Herr hat Recht. ³¹

Тиролец тоже успокаивал меня, хотел уйти и явно не мог понять, чего я горячусь и чего хочу? —

Но у меня всё больше и больше развивалась злобная словоохотливость. Я всё припомнил, и толпу, которая смеялась, когда ему ничего не дали, и слушателей на балконе, и в эту минуту я бы, кажется, с удовольствием подрался бы с лакеем и палкой по голове прибил бы Англичанок на балконе. Ежели бы был всегда Севастополь, где можно бы сорвать злобу, я бы там в минуту был ужасен.

И отчего вы провели меня и Господина в эту, а не в ту залу. А? Какое вы имели право, разве не все равны, кто платит, не только в республике, а везде? Паршивая ваша республика, вот оно равенство этих англичан, которые слушали даром бедного человека, который утешал их. — Они украли у него каждый по нескольку сантимов — их вы бы не смели провести в эту залу.

Зала заперта, отвечал швейцар. Нет, закричал [я], неправда. Так вы лучше знаете. Знаю, знаю, что вы лжете.

Швейцар повернулся плечом. Э! что говорите, сказал он.

Нет, не что говорите, ведите нас в залу. Несмотря на миротворные действия горбуньи и на уговаривания Тирольца я пошел в залу. Обер-келнер, увидав мое озлобленное лицо и голос, провел нас в залу. Швейцар скрылся. Зала была отперта и Англичанин с женой ели бараньи котлетки; несмотря на то, что мне указывали особый стол, я подсел к самому Англичанину. Надо было видеть, как посмотрели на меня встревожен[но], как он сказал shocking,³² как она оттолкнула тарелку и, шумя шелковой юбкой, вышла из комнаты. И с каким презрением они посмотрели на нас и как в дверях что-то толковали лакею, презрительно плечом указывая на нас. Тиролец был сам не свой и просил уйти. Я, хотя удовлетворив отчасти своей досаде,³³ всё больше и больше приходил за него в негодованье. Когда он допил вино и снова непонятной фразой, прибавив je ne dis que ça, отблагодарил меня, мы вместе вышли. Глаза у него всегда были влажны, поэтому, когда он говорил трогательно, оно особенно действовало. Я дал ему поравняться с швейцаром и лакеями, стоявши[ми] у подъезда (швейцар жаловался, кажется, на меня лакеям), и тут со всей почтительностью, к[оторую] только в состоянии выразить в себе, я снял шляпу и пожал Тирольцу руку с панари. Лакеи сделали, как будто ни малейшего [внимания] на меня не обращают. Один из них только засмеялся сардонически[м] смехом. — Тиролец, раскланиваясь, скрылся в темноте, я пошел наверх, но не мог ни чем-нибудь заняться, ни заснуть от волнения. Мне всё хотелось побить или подраться с швейцаром или с Англичанами; в смутной надежде встретить такой случай, и тоже для того, чтобы походить до тех пор, пока успокоюсь, я вышел на улицу. Никого не было, исключая швейцара, который, увидав [меня], повернулся мне спиной и стал ходить по набережной между липками.

Вот она странная судьба поэзии, рассуждал я, успокоившись немного — все любят ее, ищут ее, одну ее ищут и любят и никто не признает и не знает этого. Лучшее благо мира, которым пользуются люди, не зная этого, не благодаря за это ту силу, которая дает его им. Спросите у кого хотите, у всех этих оби тателей Швейцерхофа: что главное благо мира? все или скажут — деньги, и примут сардоническое выражение, что мол! Может быть, это вам не нравится, но что же делать, я не мог удержать мой ум видеть правду. — Жалкий твой ум и несчастная ты машина, сама не знающая, чего тебе нужно. Зачем вы все при лунном свете высыпали на балкон и к окнам и в том почтительном молчании слушали маленького певца и слушали бы еще, ежели бы он захотел петь еще? Что за деньги, хоть за 100 000 ф[ранков], вас всех можно бы было заставить молча стоять и внимать? Наверно нет. Что за деньги вас можно бы было всех выгнать из отечества и пригнать в маленький уголок Люцерн. Да, говорите вы, поэзия, это хорошо для детей. Да дети-то и похожи на людей, а вы развращены внешне, на вас наплыла уже вся грязь жизни; хотя все-таки одно, что вы любите и ищите, это поэзия. Но вы не отдаете себе отчета, вы не знаете, что вы обязаны этому Тирольцу за чистое наслажденье, к[оторое] он вам доставил, больше чем Лорду, перед которым вы подличаете. Но это еще я понимаю, эту бессознательность поэтических наслаждений, но как вы, люди и христиане, не подумали, что, когда у каждого из вас кругом ненужного на 1000 фр[анков], можно бросить просто бедному, не только тому, около ко[торого] вы столпились и кот[орым] пользовались. Нет, вы, улыбаясь, наблюдали, а грубая толпа смеялась над ним и преследовала его за то, что вы злы, жестоки и бесчестны, потому что украли наслажденье, к[оторое] он вам дал, надеясь на вознаграждение. Как один из 100 вас не нашелся, чтобы бросить ему, этого я не могу объяснить себе.³⁴ Да, вот факт, который должны записывать историки огненными неизгладимыми буквами. Вот факт положительный, что 7 июля н. с. почти нищий Тиролец ночью играл на гитаре и пел прекрасно, перед гостиницей в Люцерне, обитаемой³⁵ 300 семейств, ко[торых] состояние средним числом ф[ранков] тысяч 100 каждого, большая часть слушала и когда Т[иролец] просил что-нибудь дать ему, никто ничего не дал, а многие смеялись над Т[ирольцем], факт (можете по газетам справиться, кто были эти семейства), кот[орый] значительнее и серьезнее фактов, записывающихся в газетах и историях, что Анг[личане] убил[и] 1000 К[итайцев],³⁶ Русские 1000 Чеч[енцев], Фр[анцузы] 1000 Кабилов.³⁷ Что послан[ник] Турец[кий] в Неаполь не может быть жид, что Имп[ератор] Нап[олеон] гуляет пешком и делает комедию выборов. Это слова пустые, означающие давно известные гнусные страсти человека, а это явление новое незаписанное.

На этих фактах можно построить историю цивилизации. Да, вот она, цивилизация. Не смешной вздор говорил Руссо в своей речи о вреде цивилизации на нравы. Всякая мысль человека и ложна и справедлива. — Ложна односторонностью по невозможности человека обнять всей истины, и справедлива по выражению одной стороны человеческих стремлений. Возможен ли такой факт в деревне Русской, Франц[узской], Итальянск[ой]? Нет. А ведь все эти люди христиане и гуманные люди. Провести в общем гуманную идею разумом, — позаботиться о безбрачии китайцев в Индии, о состоянии Крымских татар в Турции, распрост[р]анять христианство, составлять общества исправл[ения] это их дело. Но при этих поступках, что руководит члена палаты или духовное лицо, подающее большой проэкт — тщеславие, корысть, честолюбие — кажется спорить нечего. А где первобытное, prime sautier,³⁸ чувство человека. — Его нет, и оно исчезает по мере распространения цивилизации, т. е. корыстной, разумной, себялюбивой асосиации людей, к[оторую] называют цивилизацией, и к[оторая] диаметральн[о] противуположна асосиации инстинктивной, любовной. Вот оно и равенство республиканское. Т[иролец] ниже лакея, лакей показывает ему это, безбожно смеясь над ним. Потому что у Т[ирольца] 60 сант[имов], и его оскорбляют. У меня 1000 ф[ранков], я выше лакея и безобидно оскорбляю его. Когда я соединился с Т[ирольцем] вместе, мы стали на уровне лакея, и он сел с нами и спорил. Я стал нагл и стал выше. Лакей был нагл с Т[ирольцем], Т[иролец] стал ниже.

Вот она и свобода. Человек изуродован, слаб, стар. Находит лучшее по своим способностям средств[о] зарабатывать хлеб пеньем. Те, которым он продает свое искусство, охотно [?] покупают его. Он никому не навязывается, не вредит своим товаром, не обманывает, ничего нет безнравственно[го] в его ремес[ле]. Его сажают в тюрьму за его промысел. Злостный банкрут, игрок на бирже кричат в совете о бродяжничестве. —

Ежели бы только люди выучились не думать и не говорить положительно, сознава[я] свое бессилие понять законы своей души и потому законы общие человеческие. Ежели бы только не говорили общие решения:³⁹ деспотизм зло, цивилизация благо, варварство зло. — У кого в душе так непоколебима эта мера добра и зла, чтобы он мог разделять одно от другого? У кого так велик ум, чтобы обнять все факты и свесить их? И где такое состояние, где бы не было добра и зла? И почему я знаю, что я вижу больше зла или больше добра не от того, что я стою не на настоящем месте?⁴⁰ Кто в состоянии оторваться от жиз[ни] и взглянуть на нее независимо сверху? И кто определит мне, чтó цивилизация, чтó свобода, где грани свободы и деспотизма, где граница цивилизации и варварства? Разделили и радуются. Разве нет других раздел[ов?] Ведь мера всему добро. Где больше равенства, где все лакеи выше [?], где больше свободы. Где неаполит[анцы] поют. Одно есть — всемирный дух, проникающий в каждого из нас, как отдельную единицу, влагающий каждому бессознательное стремление к добру и отвращение к злу, тот самый дух в дереве велит ему расти к солнцу и растению бросить листья к осени, вот только слушай этот голос чувств[а], совести, инстинкта, ума, назовите его как хотите, только этот голос не ошибается. И этот голос говорит мне, что Т[иролец] прав, а что вы виноваты, и доказывать этого нельзя и не нужно. Тот не человек, кому это нужно доказывать. И этот голос слышится яснее в положении того, что вы называете варварство, чем в положении того, что вы называете цивилизацией.

Впервые отрывок опубликован в т. 5, стр. 281. Полностью публикуется впервые. Судя по бумаге и чернилам, настоящее письмо написано в три приема. Последняя страница оторвана. Дата определяется содержанием: случай в отеле Швейцергоф, давший тему для рассказа «Люцерн», произошел 25 июня/7 июля 1857 г. во время первого заграничного путешествия Толстого.

Письмо адресовано В. П. Боткину, но Толстой, не кончив его, отправил Боткину другое письмо от 27 июня/9 июля (см. п. №82), в котором писал «Как образчик будущих писем посылаю вам это от 7 из Люцерна. Письмо не это, а другое, которое еще не готово нынче», т. е. имея в виду настоящее письмо.

¹ См. прим. 1 к п. № 82.

² В автографе: росистой

³ В автографе в этом месте пробел. Повидимому, Толстой хотел вставить название главной церкви в Люцерне на площади Швейцергофа.

⁴ Зачеркнуто: другое

⁵ Зачеркнуто: тени

⁶ Зачеркнуто: одну песню за другого

⁷ [Милостивые государи и государыни,]

⁸ [если вы думаете, что я что-нибудь зарабатываю, вы очень ошибаетесь, для бедного человека, милостивые государи и государыни, я спою вам песенку Риги.]

⁹ [песенку Риги.]

¹⁰ Зачеркнуто: который каждый наверно купил себе

¹¹ [благодарю, милостивые государи и государыни.]

¹² Зачеркнуто: про себя

¹³ Зачеркнуто: ловко

¹⁴ Зачеркнуто: английск[ой]

¹⁵ Зачеркнуто: самого лучшего

¹⁶ Наименование марки вина.

¹⁷ Один из кантонов северной (немецкой) части Швейцарии.

¹⁸ Сен-Готард — горный узел Швейцарских Альп.

¹⁹ Сен-Бернард — название многих горных хребтов в Альпах.

²⁰ панари (от французского panaris) — ногтоед.

²¹ глидерзухт (gliedersucht) — ревматизм. После: глидерзухт зачеркнуто: ревма

²² В автографе и повторено ошибочно дважды.

²³ [Да, сахар хорош, он приятен для детей.]

²⁴ A. Л. Гасман (см. т. 5, изд. 1935 г., стр. 285) установил, что сочинитель песенки Иоганн Люти (1800—1869), из Золотурна.

²⁵ В автографе: не поднял

²⁶ [наречие]

²⁷ Между строк этих последних фраз Толстым вписано: Здесь он est serré par la police [стеснен полицией], вот что. Ежели раз заметили да поймали, то в тюрьму, захотят позволят, не захотят нет. А в Италии позволяют. А здесь по новым законам республики не позволяют. Он одушевился. Надо чтобы un bon diable [хороший малый] жил, а то что же это такое, богатые живут, а нам нет. Что же это за законы республики, коли так, то мы не хотим этих законов, мы хотим... и он замялся, — des Lois naturelles [естественные законы]

²⁸ Слова этой песни см. в т. 5, изд. 1935 г., стр. 285.

²⁹ [я только это скажу]

³⁰ Зачеркнуто: челове[ком]

³¹ [господин прав]

³² Shocking — английское слово, выражающее возмущение при нарушении правил приличия.

³³ Зачеркнуто: начинал понимать, что совсем не нужно было так горячиться.

³⁴ Поперек текста последних фраз написано: толпа свиньи, нечего и говорить.

³⁵ В автографе ошибочно: обитаемыми

³⁶ В 1856 г. английское правительство, вследствие оскорбления, нанесенного британскому флагу, без формального объявления войны послало к берегам Китая флот, который обстрелял и разрушил целый ряд прибрежных городов. Вскоре к англичанам присоединились и французы, воспользовавшиеся тем обстоятельством, что, вопреки договору, китайские власти казнили одного французского миссионера. Началась война двух сильнейших европейских держав против беззащитного Китая, окончившаяся только в 1860 г. взятием и разграблением Пекина союзными войсками и заключением унизительного для Китая мирного договора. Эти действия европейцев глубоко возмущали Толстого, что видно из записи в Дневнике под 18/30 апреля 1857 г. См. т. 47, стр. 125 и 448, прим. 1697.

³⁷ В 1857 г. произошло окончательное покорение так называемой Кабилии — гористой области, лежащей в северо-западной части Алжира и населенной племенем кабилов, оказывавших в течение многих лет героическое сопротивление французам, пока, наконец, маршалу Рандону, командовавшему французской армией, не удалось путем энергических и жестоких мер закончить завоевание Алжира.

³⁸ [непосредственное]

³⁹ Зачеркнуто: Там, где республика, там свобода и равенство. Бродяжничество зло, свобода бла[го]. Последние два слова ошибочно остались в автографе не зачеркнутыми.

⁴⁰ Поперек текста последних фраз написано: То что они думают знать, убивает чувство.

82. В. П. Боткину.

1857 г. Июня 27/июля 9. Люцерн.

Дорогой Василий Петрович!

Я занят ужасно, работа — бесплодная или нет, не знаю — кипит; но не могу удержаться, чтоб не сообщить вам хоть части того, что бы хотелось переговорить с вами. Во-первых, я говорил уже вам, что многое за границей так ново и странно поражало меня, что я набрасывал кое-что с тем, чтобы быть в состоянии возобн[ов]ить это на свободе. Ежели вы мне посоветуете это сделать, то позвольте писать это в письмах вам. Вы знаете мое убеждение в необходимости воображаемого читателя. Вы мой любимой воображаемой читатель. Писать вам мне так же легко, как думать; я знаю, что всякая моя мысль, всякое мое впечатление воспринимается вами чище, яснее и выше, чем оно выражено мною. — Я знаю, что условия писателя другие, да Бог с ними — я не писатель. Мне только одного хочется, когда я пишу, чтоб другой человек и близкой мне по сердцу человек порадовался бы тому, чему я радуюсь, позлился бы тому, что меня злит, или поплакал бы теми же слезами, которыми я плачу. Я не знаю потребности сказать что-нибудь всему миру, но знаю боль одинокого наслаждения, плача [?], страданья. Как обращик будущих писем посылаю вам это от 7 из Люцерна.

Письмо не это, а другое, которое еще не готово нынче.¹

Что за прелесть Люцерн и как мне всё здесь приходится — чудо! Я живу в пансионе Даман на берегу озера; но не в самом пансионе, а в чердачке, состоящем из двух комнат и находящемся совершенно отдельно от дома. Домик, в котором я живу, стоит в саду, весь обвит абрикосами и виноградником; внизу живет сторож, я наверху. В сенях висят хомуты, подальше под навесом журчит фонтанчик. Перед окнами густые яблони с подпорками, некошенная трава, озеро и горы. Тишина, уединение, спокойствие. Служанка моя старушка с желто-белыми седыми волосами, маленьким зобиком и самой добродушной сморщенной рожицей. Она глуха, как тетерев, и говорит на каком-то таком ужасном patois,² что я ни слова понять не могу; она стара, уродлива, вечно моет, носит воду и делает тяжелую работу; но вечно смеется и таким детским, звучным, веселым смехом, что два желтые зуба, которые она при этом показывает, зубы эти даже милы. Когда я вчера пришел на квартиру, первое лицо я встретил миловидную 17-ти летнюю хозяйскую дочь в белой кофточке, которая, как кошечка, подпрыгивая по зеленым аллеям, бегала с другой хорошенькой девушкой, второе лицо была милая старушка, которая мыла полы. Я спросил у нее, где хозяйка? Она не слыхала и сказала мне что-то, чего я не понял. Я улыбнулся, она подперла бока и принялась смеяться; но так отлично, что я тоже стал смеяться. И теперь, как только мы встретимся, мы посмотрим Друг на друга и смеемся; но каким летним, чудесным смехом. Даже часто, я устану писать и нарочно выйду к ней, мы посмеёмся, и я опять пойду писать, а она пойдет мыть, и мы оба очень довольны. Вечером же вчера и я сел с свечкой в первой маленькой комнатке, которую я сделал салоном, и не мог нарадоваться своему помещению. Два стула, покойное кресло, стол, шкап, всё это просто, деревенско и мило ужасно. Полы некрашенные, с расшедшимися половицами, маленькое окошечко с беленькой сторой, в окошечко глядят виноградные листья и усы, и освещенные огнем свечки кажутся головами, когда косясь нечаянно посмотришь на них. А дальше в окне черные стройные раины, а сквозь них тихое озеро с лунным блеском; а с озера несутся далекие звуки трубной музыки. Отлично! Так отлично, что я пробуду здесь долго. Знаете что, приезжайте сюда, дорогой друг, после первого курса. Как бы мы здесь зажили, и поехали бы вместе. Я буду ждать вашего ответа. Письмо о Люцерне пришлю вам, как кончу. Право, приезжайте, ведь я еду в Голландию по Рейну и [к] вам в Остенд,3 вот и по дороге; впрочем, я на всё согласен, лишь бы быть с вами. До свиданья.

Ваш Гр. Л. Толстой.

9 Июля.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 33—35.

¹ Фраза: «Письмо не это» вписана позже между строк в объяснение того, что дальнейший текст не то письмо, о котором говорится выше как об образчике будущих писем. То же предполагаемое, еще не дописанное письмо — описание случая с уличным певцом, певшим под балконом отеля Швейцергоф, которое превратилось в рассказ «Люцерн» (см. т. 5, стр. 3—27); случай этот произошел 7 июля н. с. 1857 г. 8 июля Толстой засел за писание и 11 июля кончил. Подробнее историю писания «Люцерна» см. в т. 5, стр. 277—286.

² [наречие,]

³ Остенде — порт в бельгийской провинции западной Фландрии.

83. Гр. А. А. Толстой.

1857 г. Июля 5/17. Люцерн.

Надеюсь, милая бабушка, что вы и не ожидали меня по нынешней погоде.¹ Я полагаю, что вы устали и ляжете спать теперь, как я это сделал, придя с Риги;² поэтому нейду к вам. Поедете ли вы нынче кругом озера?³ — Вообще ожидаю ваших приказаний. —

Ваш Гр. Л. Толстой.

17 июля.

Нет ли известий о моем псе?⁴

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 76—77. Год определяется записью в Дневнике под 5/17 июля, т. 47, стр. 145.

¹ Судя по записи Дневника, в этот день с утра шел дождь.

² Толстой поднимался на горный межозерный массив Риги с северного, более пологого, склона, от деревни Гольдау. Подробнее см. в т. 47, стр. 477, прим. 1945.

³ Фирвальдштетское озеро в Швейцарии; на его восточном берегу расположен Люцерн.

⁴ См. записи в Дневнике под 4/16, 5/17, 10/22 июля, т. 47, стр. 144, 146.

На обороте четвертой страницы письма рукой Толстого написано: «Eritis ut Deus» [«Будьте как бог»].

84. В. П. Боткину.

1857 г. Июля 9/21. Цюрих.

21 Июля. Цюрих.¹

Кругом я виноват перед вами, дорогой Василий Петрович, за то, что пропустил целую неделю, не отвечая с получения вашего письма.² Я был и занят, и Толстые приехали в Люцерн, и вслед за тем я собрался ехать. Еду я, как писал,³ по Рейну в Англию, но по дороге заеду в Зинциг к Тургеневу, откуда получил от него письмо.⁴ Зинциг на левом берегу Рейна близ Ремагена. Возле Андернаха. Там воды, куда его послал Берлинский доктор. Судя по письму его, он душевно спокойнее. Стихотворение Фета прелестно. Не прочтя вашего замечания о неловких 2-х стихах, я сделал тоже. Досадно. Зато: И в воздухе за песнью соловьиной разносится тревога и любовь! — Прелестно!⁵ И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов. — Главное содержание моего письма, кот[орое] вы не разобрали, было следующее. Меня в Люцерне сильно поразило одно обстоятельство, кот[орое] я почувствовал потребность выразить на бумаге. А так как в мое путешествие у меня много было таких обстоятельств, слегка записанных мною, то мне и пришла мысль восстановить их все в форме писем к вам, на что я и просил вашего согласия и совета.⁶ Люцернское же впечатление я тотчас же стал писать. Из него вышла чуть не статья, которую я кончил, которой — почти доволен и желал бы прочесть вам, но видно не судьба. Покажу Тург[еневу] и ежели он апробует, то пошлю Панаеву. Ежели захотите написать, то в Париж poste restante.⁷ Я буду в Париже, думаю, через месяц.⁸ Ежели бы там столкнуться с вами — как бы хорошо было. Увы! я в Люцерне схватил [[1]]. — Вот до чего довело меня воздержание! Бросился на первую попавшуюся! теперь лечусь и хочу пригнать так, что[бы] дольше пробыть с Тург[еневым], там дождусь, пока совсем кончится. —

Как вы? физически и морально. Надеюсь, что физически лучше. Морально же вы умеете никогда не быть в худом положении. Впрочем напишите, ежели вы не сердитесь на меня (мне всё кажется, что вы сердитесь после вашего последнего письма, и это было причиной молчанья — я не мог в тон попасть).

Напишите в Лондон poste restante. Грустно бы было потерять друг друга из вида. —

Ежели я так некалиграфически написал первое письмо и напутал там что-то, то вам не следует сердиться. Всё это произошло от мгновенного припадка сильнейшей нежности к вам. —

Тургенев пробудет в Зинциге до начала августа с. с. Прочтите биографию Curer Bell,⁹ ужасно интересно по интимному представлению литературных воззрений различных лучших кружков современных английских писателей и их отношений. Прощайте, дорогой друг. Изо всех душевных сил жму вашу руку и желаю вам главного — выздоровления. Может, вы напишете тотчас по получению этого письма Тургеневу, напишите, когда будете в Остенде. Может, я застану ваше письмо у него, а вас застану в Остенде, куда я обещал Толстым заехать.¹⁰

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 36—38.

¹ В автографе дата: 21 Июля. Цюрих — подчеркнута. В Цюрих Толстой приехал 8/20 июля 1857 г.

² Письмо В. П. Боткина не сохранилось. Получение его отмечено в Дневнике Толстого под 4/16 июля 1857 г., т. 47, стр. 144.

³ См. п. № 82.

⁴ Письмо И. С. Тургенева не сохранилось. Толстой говорит о получении его в дневниковой записи 4/16 июля, т. 47, стр. 144. В Зинциге Тургенев жил с начала июля до начала августа (н. с.), проходя курс лечения.

⁵ Стихотворение А. А. Фета «Еще майская ночь». Напечатано впервые в «Русском вестнике», 1857, ноябрь, книга 2, стр. 443. Стихотворение это было послано Боткиным Толстому.

⁶ Далее в автографе написано: Но, которое Толстой, очевидно, забыл зачеркнуть.

⁷ [до востребования.]

⁸ В Париж Толстой не попал.

⁹ Псевдоним Шарлотты Бронте (1816—1855), английской писательницы, поэтессы и романистки.

¹⁰ А. А. и Е. А. Толстые. В Остенде Толстому приехать не пришлось.

* 85. Гр. С. Н. Толстому.

1857 г. Июля 15/27. Баден-Баден.

Любезный друг Сережа!

Совестно мне тебе признаться, что я проиграл в рулетку в Бадене и хотелось бы выдумать историю, зачем мне вдруг понадобились деньги, но не могу лгать — продулся.¹ Около 700 р. сер[ебром], и остался без гроша буквально и задолжав незнакомому человеку 50 р. сер[ебром]. Я пишу Василью,² но и ты пожалуйста помоги мне сколько можешь. Нет ли каких-нибудь Щербачевских денег. Во всяком случае тебе объяснять нечего, как неприятно мое положение, и просить, чтоб ты сделал всё, что можешь, чтобы выслать скорее.

Твой Л. Толстой.

Ежели буду жив и здоров, к осени, т. е. через 1¹/₂ месяца, буду дома. Тетиньке мне писать совестно. Поцелуй у нее от меня руки.

На конверте:

Его Сиятельству Графу Сергею Николаевичу Толстому. В г. Тулу.

Датируется почтовым штемпелем: «Baden. 27 Jul».

¹ Приехав из Швейцарии в Баден 12/24 июля 1857 г., Толстой в четыре дня проиграл не только все бывшие с ним деньги, но и занятые. См. об этом записи в Дневнике под 12/24, 13/25, 14/26, 15/27, 16/28, 17/29 июля и 20 июля/1 августа (т. 47, стр. 147—148, 485—486). См. также письмо Я. П. Полопского к М. Ф. Штакеншнейдеру от 16/28 июля 1857 г. («Голос минувшего», 1919), № 1—4, стр. 126).

² Письмо Толстого не сохранилось.

* 86. Гр. А. А. Толстой.

1857 г. Июля 16/28. Баден-Баден.

Милая бабушка!

Странное и смешное дело, о котором я вам пишу. Ну, да что выйдет, то выйдет. Попутала меня нелегкая поехать в Baden, а в Бадене рулетка, и я проиграл всё до копейки. Но это бы ничего, потому что я распорядился, чтобы мне прислали, и на прожиток достал; но дорогой я сошелся с Французом,¹ который тоже проигрался, и которому я давал денег, и который потом мне дал отъигравшись. И я так и остался ему должен до Парижа 200 фр., но он пишет, что в Женеве ему нужны будут. Не можете ли вы мне дать взаймы недели на две? Ежели да, то положите в Женеве poste restante на имя Pegot-Ogier 200 фр. Ежели вы уезжаете, не даст ли мне батюшка,² а я пунктуально вышлю через 2 недели. — Ну уж там, как хотите, браните меня, только не переставайте любить меня так, как я сотой доли того не стою. —

Когда буду в нормальном положении, напишу подробно, а теперь стыдно таким людям, как вы, даже мысленно в глаза смотреть. —

Прощайте и простите. —

Адрес: Baden-Baden, Hôtel Hollande.

Обеим бабушкам³ робко жму руки. —

Ваш Гр. Л. Толстой.

28 июля.

Заметьте: 28.⁴

Если можно, ответьте по телеграфу franco. —

¹ Француз-банкир. См. т. 47, стр. 147, 151.

² Священник Петров. О нем см. прим. 5 к п. № 76.

³ Е. А. и А. А. Толстые.

⁴ Толстой придавал большое значение числу «28», это был год и день его рождения (1828 г., августа 28).

На это письмо Толстого А. А. Толстая ответила 19/31 июля из Женевы: опубликовано в ПТ, стр. 77—78.

* 87. Гр. С. Н. Толстому.

1857 г. Июля 24/августа 5. Дрезден.

Депеша

№ 1463

Comte Serge Tolstoy à Toula via Moscou Reçu la lettre¹ arrive chez vous dans deux semaines. Arrête l’envoi d’argent. Inutile. Embrasse tous.

Léon.

Графу Сергею Толстому в Тулу через Москву.

Получил твое письмо,¹ приеду через две недели. Задержи высылку денег. Бесполезно.

Всех целую.

Лев.

На телеграмме помечено: «№ 1463. Подано в Dresden 5 Août 1857 г. 3 ч. à m[inute] [в Дрездене 5 августа 1857 г. в 3 часа]. Получено в Moscou 6 Août 8 ч. 56 м. d[e] m[atin] [в Москве 6 августа 8 ч. 56 м. утра].

¹ С. Н. Толстой писал об окончательном разрыве М. Н. Толстой с мужем.

88. Гр. А. А. Толстой.

1857 г. Августа 18. Я. П.

Ясная Поляна, 18 Августа.

Драгоценная бабушка!

На счастье пускаю это письмо в Остенд, хотя и боюсь, что оно вас не застанет; но теперь, сидя один в деревне и невольно перебирая свои воспоминания, вижу, что изо всей моей заграничной жизни воспоминание о вас для меня самое милое, дорогое и серьезное, и мне душой хочется писать вам — живее и ближе воображать вас. Написав это, я долго сидел и думал, не потому, чтоб не знал, что писать, напротив, слишком много хочется вам сказать такого, что не понравится вашей скромности. Вы сами говорите, что в деревне все чувства разростаются в громадные размеры, и моя дружба к вам здесь разрослась в такую неукладистую дружбищу, что, ежели говорить про нее, вы, пожалуй, скажете опять, что я вечно живу на парадоксах. Ну, да что говорить об этом — вы тем-то и чудесная бабушка, что вы этого не хотите знать; а в милой Алекс[андре] Александровне¹ видите гениальный ум и ученость, а во мне доброту и разные хорошие качества. И что удивительно, что эта непонятная скромность находится где же? в трубе!² Право, это гораздо удивительнее, чем ежели бы соленый огурец вырос на кусте розана.

В Дрездене³ я к радости и удивленью моему встретил милейшего Филемона в седом парике и Бавкиду,⁴ вышедшую из Смольного,⁵ и с ними доехал до Петербурга. Разумеется, не раз мы с этими милыми друзьями побранили вас, и М[ихаил] И[ванович],⁶ поковыривая ноготь об ноготь, с недоумением говорил: да, удивительная... и вдруг под седыми бровями, в круглых честных глазах оказывалось что-то в роде слезинок. В Дрездене еще совершенно неожиданно встретил К. Львову.⁷ Я был в наиудобнейшем настроении духа, для того, чтобы влюбиться: проигрался, был недоволен собой, совершенно празден (по моей теории любовь состоит в желании забыться, и поэтому так же, как сон, чаще находит на человека, когда недоволен собой или несчастлив). К. Львова красивая, умная, честная натура; я изо всех сил желал влюбиться, виделся с ней много, и никакого! Что это, ради Бога? Что я за урод такой? Видно, у меня недостает чего-то. И вот чего, мне кажется: хоть крошечной порции fatuité.⁸ Мне кажется, что большая часть влюбляющихся людей сходятся вот как: видятся часто, оба кокетничают и, наконец, убеждаются, что влюбили в себя респективно один другого; а потом уж в благодарность за воображаемую любовь сами начинают любить. Но как же мне, всегда внимательно наблюдающему за женщиной, с которой я схожусь, ту меру отвращения, которое я ей вселяю своей персоной, как же мне поддаться на этот милый обман? А впрочем, Бог с ним совсем, с этим десертом, пора перестать заботиться о сладиньких кушаньях, когда седина в голову. Благодарю Бога и за то, что он мне дал существенное, т. е. способность любить, хоть это по-вашему, может быть, и парадоксы, но я так решил себе.

В Петербурге меня задержали целую неделю и здоровье и литературные дела, несмотря на то, я не был у K. H.,⁹ потому что забыл совсем. В России скверно, скверно, скверно. В Петербурге, в Москве все что-то кричат, негодуют, ожидают чего-то, а в глуши тоже происходит патриархальное варварство, воровство и беззаконие. Поверите ли, что, приехав в Россию, я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей жизни. Я знаю, что вы не одобрите этого, но что ж делать — большой друг Платон, но еще больший друг правда,¹⁰ говорит пословица. Ежели бы вы видели, как я в одну неделю, как барыня на улице палкой била свою девку, как становой велел мне сказать, чтобы я прислал ему воз сена, иначе он не даст законного билета моему человеку, как в моих глазах чиновник избил до полусмерти 70-тилетнего больного старика за то, что чиновник зацепил за него, как мой бурмистр, желая услужить мне, наказал загулявшего садовника тем, что кроме побой послал его босого по жневью стеречь стадо, и радовался, что у садовника все ноги были в ранах,¹¹ — вот, ежели бы это всё видели и пропасть другого, тогда бы вы поверили мне, что в России жизнь постоянный, вечный труд и борьба с своими чувствами. Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают, сижу один, ветер воет, грязь, холод, а я скверно, тупыми пальцами разыгрываю Бетховена и проливаю слезы умиленья, или читаю Илиаду,¹² или сам выдумываю людей, женщин, живу с ними, мараю бумагу, или думаю, как теперь, о людях, которых люблю. Вы и не думаете того, а я теперь вижу вас гораздо яснее и лучше, чем какой-нибудь Принц Вурстемберской,¹³ который уставил на вас свои лошадиные буркулы. Сестра здоровее и веселей, чем была прежде. Ежели начать писать о ней, то письмо не кончится. От души целую ваши и бабушки Лизы руки, славному Ребиндеру¹⁴ желаю успеху, твердости духа и дружески жму руку.

На полях, поперек страницы:

Деньги пошлю в Петербург или как велите.¹⁵ Адрес мой: В Тулу. Напишите словечко, ведь я, без шуток, изо всех сил обрадуюсь вашему письму.

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 79—81. Письмо отмечено в Дневнике под 19 августа 1857 г., т. 47, стр. 152.

¹ Александра Александровна Воейкова (1819—1893) — фрейлина в. кн. Марии Николаевны.

² О «трубе» см. прим. 1 к п. № 71.

³ В Дрездене Толстой пробыл с 24 июля/5 августа до половины дня 26 июля/7 августа 1857 г.

⁴ Филемон и Бавкида — в греческой мифологии примерная супружеская чета. Так Толстой называл супругов Пущиных М. И. и М. Я.

⁵ Смольный институт «для воспитания благородных девиц» в Петербурге; открыт в 1764 г. в Смольном дворце, принадлежавшем императрице Елизавете Петровне.

⁶ М. И. Пущин.

⁷ Кж. Александра Владимировна Львова, которой увлекался в те годы Толстой и на которой ему советовала жениться А. А. Толстая. См. ее письмо от 29—31 августа 1857 г., ПТ, стр. 82—83. См. также записи в Дневнике (т. 47, стр. 149).

⁸ [самоуверенности.]

⁹ Екатерина Николаевна Шостак, рожд. Исленьева, была очень близка с Александрой Андреевной Толстой. См. т, 47, прим. 558, стр. 304.

¹⁰ Толстой имеет в виду слова греческого философа Аристотеля (384— 322 до н. э.) о философе Платоне (427—347 до н. э.).

¹¹ См. записи в Дневнике под 8, 9 и 11 августа и в Записной книжке 8 августа.

¹² Толстой читал «Илиаду» Гомера в переводе Гнедича. См. записи в Дневнике, т. 47, стр. 152, 153, 154.

¹³ Под «принцем Вурстемберским» (каламбур, пародия на «Вюртембергский», по-немецки Wurst—колбаса) Толстой разумеет принца Александра Гессенского (1832—1888), офицера русской службы.

О встрече с ним Толстого у А. А. Толстой в Франкфурте она рассказывает в своих воспоминаниях (см. ПТ, стр. 12).

¹⁴ Константин Григорьевич Ребиндер (ум. 1886 г.) — в то время воспитатель сыновей в. кн. Марьи Николаевны.

¹⁵ О долге Толстого А. А. Толстой см. п. № 86.

На это письмо Толстого А. А. Толстая ответила из Остенде 29—31 августа 1857 г. (см. ІІТ, стр. 81—84).

* 89. Гр. С. Н. и Н. Н. Толстым.

1857 г. Сентября 12. Пирогово.

Очень благодарен тебе, любезный друг Сережа, за респектебельное письмо твое.¹ Оно и меня подвигнуло на респектебельность, я решился было сам сделать замолоты, но погода не позволяет. У тебя только гречиха в поле. Я советовал молотить ее, что я и у себя сделал. Всходы хороши, говорят. Всё это время я жил в Ясной, возился с покупкой леса,² которую, не кончив, поручил Василью. Гимбут обыскался — он колосальный плут.³ Теперь тороплюсь, еду на ярмарку.⁴ Деньги получил, но беру на себя смелость не посылать их. Ежели нужны, напишите, это дело 2-х недель, а мне, право, крайность: и ярмарки и торги лесов, всё подошло вместе. И когда уж хочешь этим заниматься, то неприятно пропустить выгодную покупку по недостатку денег. А может быть, я ничего не куплю, тогда немедля вышлю. Не сердись пожалуйста, Николинька. Притом я мог справедливо сказать, что деньги еще не получены, ибо я ускорил это только посылкой человека в Москву. У нас холода непрестанные, два зазимка было. Вчера просто мятель. Все живут в Пирогове; у Маш[еньки] зубы болят, дети чахнут, нельзя добиться, чтобы их поднимали раньше 11 часов и чтобы водили гулять. Теплых платьев, вишь, нету. Насчет Маш[еньки], друзья мои, я, хотя не согласен с Сережей, но уж далеко не согласен с собой, т. е. как я думал, ехав сюда. С ней фаланстера не устроишь.⁶ Моя охота, разумеется, не охота, да я и не езжу совсем, зато как бы дорого я дал, чтобы⁷ быть с вами.

У меня слюни у рта, как я читал твое письмо, не столько лисицы, сколько Николинька с шашками, дневка, Горелый.⁸ Пожалуй, что около 20, окончив свои покупки, махну к вам. Для пользы и вообще не следует ехать, но ужасно хочется. Получил я новое изданье Гоголя, его письма.⁹ Что это был за дрянь человек, себе представить нельзя. Прощайте, Ник[олай] Серг[еевич],¹⁰ несчетно.

Ваш Л. Толстой.

Дата определяется содержанием и записью в Дневнике под 12 сентября 1857 г. (т. 47, стр. 157).

Письмо написано в Щербачевку, куда в последних числах августа приехали H. Н. и С. Н. Толстые на охоту. См. письмо к В. П. Боткину и И. С. Тургеневу № 94.

¹ Письмо С. Н. Толстого неизвестно.

² В казенном лесу Засеке продавали на сруб участок леса, который покупал Толстой. См. записи в Дневнике, т. 47, стр. 155, 156, 157, 159.

³ К. Ф. Гимбут. О нем см. прим. 2 к п. № 19 и записи в Дневнике под 8 и 9 сентября.

⁴ 11 сентября Толстой выехал в Пирогово, а 12 сентября для покупки лошадей в Ефремов (уездный город Тульской губернии), где 13 сентября бывала ярмарка.

⁵ Под «всеми» Толстой разумеет М. Н. Толстую с детьми и Т. А. Ергольскую.

⁶ О своих планах жизни с сестрой, М. Н. Толстой, Лев Николаевич писал В. П. Боткину 21 октября.

⁷ После слова: чтобы в автографе ошибочно стоит: бы.

⁸ Горелый — лес вблизи Никольского.

9 Толстой имеет в виду издание Кулиша собрания сочинений Гоголя в шести томах (1857), пятый и шестой томы которого составляют письма Гоголя.

¹⁰ Николай Сергеевич Воейков.

90. Н. А. Некрасову.

1857 г. Октября 11. Я. П.

Нынче получил я Сентябрской Совр[еменник]. Ясно, как письмо от вас подействовало на меня:¹ хочется поговорить с вами. — Во-первых, по порядку: какова мерзость и плоская мерзость вышла моя статья в печати и при перечтении.² — Я совершенно надул себя ею да и вас кажется. Ав[дотьи] Як[овлевны] повесть еще не прочел.³ Теперь ваши стихи. Вы, может, и знать не хотите моего мнения, а я почему-то чувствую внутреннюю необходимость сказать вам его так же искренно, как желал бы, чтобы говорили всегда мне. — Первое превосходно. Это самородок и чудесный самородок, остальные все, по-моему, слабы и сделаны, по крайней мере такое произвели на меня впечатление, в сравнении с первым.⁴ Современ[ное] Обозрение, хотя и интересно, вышло не то, как я ожидал. Слишком оно петербургское, а не русское. Вообще книжечка так себе, скорее плоха.⁵

Что будет у вас или есть уже в Октябре?⁶ На меня же пожалуйста больше не расчитывайте, надоело мне писать ковыряшки, да еще скверные. Вчера прочел, как меня обругали в П[етербургских] В[едомостях], и поделом.⁷ Скажите мне пожалуйста откровенно мнение Друж[инина] и Аннен[кова]. Как они с вами говорили про эту статейку? — Я вчера писал Колбасину⁸ разный вздор, а забыл про дело. Сделайте милость, передайте ему, что я прошу как можно скорее похлопотать о высылке мне Указа об отставке,⁹ а то я без вида. Тороплюсь на почту и, признаюсь, чувствую себя не в духе в настоящую минуту; потому кончаю письмо.

Недели через 2 я надеюсь быть в Петербурге.¹⁰ До свидания. Кланяйтесь очень Ив[ану] Ив[ановичу]¹¹.

Ваш Гр. Л. Толстой.

11 Октября.

И еще скажите пожалуйста Колбасину, что ежели перевод статьи не сделан, то не нужно¹².

Впервые напечатано в АК, стр. 204.

¹ Трудно сказать, какое письмо Некрасова имеет в виду Толстой.

² В сентябрьской книжке «Современника» был напечатан «Люцерн» Толстого.

³ Повесть Авдотьи Яковлевны Панаевой, писавшей под псевдонимом «Н. Станицкий», «Домашний ад», напечатанная в сентябрьской книжке «Современника» за 1857 г.

⁴ Стихотворение Некрасова «Тишина».

⁵ «Современное обозрение» в сентябрьской книжке «Современника».

⁶ В октябрьской книжке «Современника».

⁷ Толстой имеет в виду фельетон за подписью П. Б. «Русская литература, журналы», помещенный в № 210 «Петербургских ведомостей» от 28 октября 1857 г., с резким отзывом о «Люцерне».

⁸ Письмо Толстого к Д. Я. Колбасину от 10 октября 1857 г. неизвестно.

⁹ Отставка Толстого от военной службы в Петербургском ракетном заведении была проведена в приказе 26 ноября.

¹⁰ 16 октября Толстой вместе с М. Н. Толстой выехал в Москву, а 22 октября поехал в Петербург; пробыл там до 30 октября и снова вернулся в Москву.

¹¹ И. И. Панаеву.

¹² Под «статьей» разумеется рассказ «Люцерн».

* 91. Д. М. Щелину.

1857 г. Октября первая половина. Я. П.

Милостивый Государь,

Дмитрий Матвеевич!

Тетушке моей для поездки в Москву нужно свидетельство, вместе с детьми сестры моей, будьте так добры: — прикажите написать такого рода бумагу и извините меня, что утруждаю Вас этой покорнейшей просьбой. «Дочери Гвардии Поручика, девице Татьяне Александровне Ергольской и трем малолетним детям¹ Майора Графа Валерьяна Петровича Толстого». С совершенным почтением имею честь быть

Милостивейший Государь

Ваш покорнейший слуга

Гр. Л. Толстой.

Датируется содержанием: 16 октября 1857 г. Толстой вместе с сестрой Марией Николаевной выехал в Москву, дети же М. Н. Толстой должны были приехать с Т. А. Ергольской позднее. Для этой-то их поездки Толстой и просил Щелина выдать свидетельство.

Дмитрий Матвеевич Щелин (1800—1866) — в 1850—1866 гг. крапивенский уездный предводитель дворянства, штаб-ротмистр.

¹ Елизавета, Варвара и Николай Толстые.

* 92. Т. А. Ергольской.

1857 г. Октября 17. Москва.

17 Octobre.

Chère tante.

Nous avons couché à Serpouchoff. Marie comme elle dit, s’est très bien reposé, et ce soir à 8 heures nous sommes arrivés à Moscou. Nous nous sommes arrêtés sur la place du Théâtre¹ chez Tchelicheff. Demain elle ira chez Ossipovsky² et chez la tante³ et moi j’irais chercher des logements⁴. Chez Tchelicheff on peut-être assez bien logé et nourri avec les gens pour 200 r. arg. mais nous verrons. Au revoir, je baise vos mains. Cette lettre vous sera remise par Basile au quel je l’adresse. —

Votre Léon.

Дорогая тетенька.

Мы ночевали в Серпухове. Машенька, как она говорит, хорошо отдохнула, и нынче в 8 часов вечера мы приехали в Москву. Остановились у Челышова на Театральной площади.¹ Завтра она поедет к Осиповскому² и к тетеньке,³ а я буду искать квартиру.⁴ У Челышова хорошее помещение и еда, вместе с людьми, обойдется в 200 р. сер., но там видно будет. До свидания, целую ваши руки. Письмо это передаст вам Василий, адресую на его имя.

Ваш Лев.

См. запись в Дневнике, т. 47, стр. 159.

¹ Гостиница Челышова помещалась на Театральной площади, там, где теперь гостиница «Метрополь», площадь Свердлова.

² Дмитрий Тимофеевич Осиповский (1810—1881) — с 1849 г. старший ординатор Московской Мариинской больницы; в 1858 г. — главный врач Мариинской больницы и консультант Московской детской больницы.

³ Пелагея Ильинична Юшкова.

⁴ Толстой нанял особняк на Пятницкой улице в доме Варгина, № 12 по нынешней нумерации.

93. Гр. А. А. Толстой.

1857 г. Октября 18—20? Москва.

Милая бабушка!

Лень, постыдная лень сделала то, что на последнее ваше письмо вы не получили ответа в то время, когда вы его писали. Опять бы была симпатия.¹ — Я всё жил в деревне и с утра до вечера был занят навозом, лошадьми, мужиками и занятия, хоть нехорошо, но шли. Деятельностью своей обязан немного и вам. Вы писали, что не любите пустых болтунов и боитесь за внука, и я стал бояться, и старался получить право похвастаться перед вами.² При этом должен сказать, что письмо ваше из Остенда произвело на меня не только радость, но гордость. Что вот, мол, хоть меня и считает и староста и тетушка пустяшным малым, а ко мне вот какой человек письмо пишет, да еще дружеское, да еще умное, милое и поучительное. В то самое число, когда вы писали из Петербурга, я ездил по хозяйству. День был счастливый, всё шло хорошо, кстати все мужики сделались вдруг необыкновенно умные и добрые, и я, возвращаясь верхом домой (славный был, яркий, холодный и осенний вечер), испытал чувство радости в том, что Лев Николаич жив и дышит, и чувство благодарности к кому-то, что он позволил дышать Л[ьву] Н[иколаевичу]. Это очень приятное чувство, которое я редко испытываю и которое вы, я думаю, знаете. Все хорошие мысли и воспоминания вдруг полезли в голову и загородили весь коридор, так что ящики с неприятными мыслями и воспоминаниями уж не могли выдвигаться. Голова ведь устроена вот как: à vol d’oiseau³ череп:

Все ящики выдвигаются в коридор.

Ящики могут выдвигаться по несколько с каждой стороны, оставляя проход в коридоре. Когда же, посредством хорошей погоды, лести, пищеваренья и т. п. пожата правая пружина, то все ящики сразу выскакивают, и весь коридор занимается ящиками правой стороны, вот так:

и наоборот, когда дождик, дурной желудок, правда пожмут левую, тоже коридор весь загораживается.

А вот рисунок нормального положения, когда выдвигаются то те, то другие:

Кроме того надо знать, что каждый ящик имеет пропасть подразделений. Подразделения зависят от человека. У одного делятся на придворные и не придворные; у другого на красивые и не красивые; у третьего на умные и глупые и т. д., и т. д., и т. д. У меня разделяются на воспоминания о хороших, очень хороших и серьезно хороших и людях ничего. В разрезе и большом маштабе вот так:

Итак, едучи верхом, пружина хорошего расположения пожалась, и ящики выскочили все. В том числе и ваш ящик. Потом стали убираться понемногу, а ваш ящик, Бог знает по какому праву, выскочил весь, — стал поперек в коридоре и загородил всю дорогу. Так что весьма долго я им одним занимался и всё ехал и мысленно писал вам предлинное письмо. Но, приехав домой, в коридор надо было пропустить новые штуки, именно вопрос о том, как рассудить подравшегося мужика с женой, вопрос о покупке лесу и т. п., и эти вопросы самым грубым манером полезли напролом в коридор. Ежели бы я не успел запрятать в свое место ваш ящик, они бы сломали его. Одним словом, в этот же день я начал писать вам письмо, но уж не писалось, и я так и бросил его.

На ваше письмо я не отвечал тотчас же, потому что сам думал скоро быть в Петербурге, и теперь думаю, но всё откладывается, и уж мне становится совестно. Сестре нужно было ехать в Москву, и я поехал с ней. За границу она зимой не должна ехать, в Петербург тоже; поэтому и я остаюсь в России эту зиму, но в Петербург приеду очень скоро. Много и много хочется поговорить с вами. Вы спрашиваете у меня совета успокоительного; а я к вам приеду за этим, и оба мы не найдем, чего ищем. Вечная тревога, труд, борьба, лишения — это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выдти хоть на секунду ни один человек. Только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называют счастьем. — Да что счастие — глупое слово; несчастье, а хорошо; а бесчестная тревога, основанная на любви к себе — это, — несчастье. Вот вам в самой сжатой форме перемена во взгляде на жизнь, происшедшая во мне в последнее время. Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, акуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а оттуда.

Вот вам и проповедь, бабушка. Да нет, это я написал очень не шутя. И чем больше думаю, тем больше вижу, что это так.

Прощайте, от души жму вашу руку и всех ваших, которых надеюсь увидеть дня через два. Скажите Катерине Николаевне,⁴ что В. Иславин⁵ женится на Кирьяковой какой-то.

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 91—94. Письмо датируется 18— 20? октября 1857 г., так как оно, судя по содержанию, написано из Москвы, куда Толстой приехал 17-го и откуда выехал в Петербург 21-го.

¹ Под «последним письмом» Толстой разумеет письмо А. А. Толстой от 7 октября 1857 г.

² Толстой отвечает здесь на письмо А. А. Толстой от 29 августа.

³ [с птичьего полета]

⁴ Е. Н. Шостак.

⁵ Владимир Александрович Иславин (1810—1895), был женат на Юлии Михайловне Кирьяковой (1840?—1919?). О них см. т. 59, стр. 33.

94. В. П. Боткину и И. С. Тургеневу.

1857 г. Октября 21 — ноября 1. Москва.

Здравствуйте, дорогой Василий Петрович. Я думаю, вы сердитесь на меня, да и поделом. Пока я знал, что вы в Fécamps¹ и Aix les-Bains,² я мог писать вам, но то от лени, то от деятельности откладывал, одним словом — виноват. Зато последнее время, месяца 2, которые я провел в деревне, дня не проходило, чтобы я не досадывал на себя за то, что потерял вас из виду и не думал о вас. Вчера от милейшего Фета узнал ваш адрес и пишу. Еще больше чем адресу обрадовался я тому, что вам лучше. Только не уходите себя опять в Риме излишней деятельностью и волнением. В том настроении, в котором я вас видел и которое настоящее ваше настроение, я воображаю, как Рим вас будет волновать и счастливить. Вы, должно быть, знаете про меня от Тург[енева] до моего отъезда из милого Бадена. Почти не останавливаясь и не выздоровевши, я приехал домой. Невольно всю дорогу я строил планы будущей жизни из нового положения сестры³ и приезда брата Ник[оленьки]. И хоть знал вперед, что меня ожидает разочарованье, такую придумал себе невольно далекую от действительности прекрасную жизнь, что действительность⁴ больно подействовала на меня. Братьев я почти не видал, они уехали в Курск на охоту, а сестра с провинциальными тетушками, знакомыми и привычками, больная, слабая и закованная в этот провинциализм и свою болезнь, подействовала на меня ужасно тяжело. Про отвращение, возбужденное во мне Россией, мне страшно рассказывать. Дела по имению, в котором еще прошлого года я начал освобождение, шли и плохо и главное остановились, так что требовали личного труда — идти вперед по начатой дороге или всё бросить. Здоровье сестры и воспитанье детей требовало поездки в Москву.

<Уж не раз мне случалось в жизни натыкаться на тяжелую действительность и выбирать, карабкаться вверх по этой грязи или идти в обход, и всегда я выбирал обход: философия (не изучаемая, а своя нелепая, вытекающая из настоящей душевной потребности), религия такая же и искусство, последнее время, вот были мои обходы. Я попробовал, и теперь тоже, сказать себе, что я поэт и что мне есть другая деятельность, и махнуть на всё рукой; но в этот раз, потому ли, что я старше, или что дела предстоящие были серьезнее, или сила воображения ослабела, только я не мог, как прежде бывало, вспорхнуть над жизнью, и с ужасом увидал, что вся эта тяжелая, нелепая и нечестная действительность не случайность, не досадное приключение именно со мной одним, а необходимой закон жизни. Грустно мне было расстаться с мечтой о спокойном и честном счастии, без путаницы, труда, ошибок, начинаний, раскаяний, недовольства собой и другими; но я, славу Богу, искрен[но] убедился в том, что спокойствие и чистота, которую мы ищем в жизни, не про нас; что одно законное счастие есть честный труд и преодоленное препятствие. Очень мне было тяжело долгое время в деревне — прошла молодость! — Но положение дел и сестры было такое, что я почувствовал себя подпоркой такой, что, ежели я буду плохо стоять, то упадет и кое-что, что лежит на мне. Это заставило меня действовать и жить; сначала я увлекся движеньем; а потом втянулся, увидал результаты, предвидел другие, и стало хорошо; хотя изредко и жалко прошлой молодости. В деревне я хлопотал месяца 3, и теперь там хорошо, одним словом, так, что будь завтра освобождение, я не поеду в деревню, и там ничего не переменится. Крестьяне платят мне за землю, а свою я обрабатываю вольными. Кроме того, я затеял большое предприятие с казной касательно лесов, которое очень занимает меня.⁵ Кроме того — главное — с сестрой сначала нам было неловко, взгляды наши> —

Наши взгляды с сестрой были слишком различны и мы отталкивали друг друга; но надо было жить вместе и теперь кончилось тем, что нам тяжело врозь друг от друга. Я сделал уступки, она сделала уступки, каждый благодарен за сделанные уступки и готов с своей стороны сделать новые. Стоило только начать, а теперь пошло отлично. Так что когда мы вместе, нам всё хочется улыбаться, чувствуется что-то приятное, невысказанное между нами. И это невысказанное есть благодарность друг к другу и то, что любим друг друга больше, чем ожидали. Мы живем вот уже около месяца с ней вдвоем в Москве⁶ и ожидаем с каждым днем детей и тетушку,⁷ которых, должно быть, задерживает Ока.⁸ 3-го дня я приехал из Петербурга, куда ездил дня на 4.⁹ Дружинин был болен, теперь сидит на режиме и поправляется. Анненков весел, здоров, всё так же умен, уклончив и еще с большим жаром, чем прежде, ловит современность во всем, боясь отстать от нее. Действительно, плохо ему будет, ежели он отстанет от нее. Это одно, в непогрешимость чего он верует. Дружинин также умен, спокоен и тверд в своих убеждениях. Я всё не заставал его и видел последним из всех наших общих знакомых. После Некрасовского¹⁰ и Ковалевского мрака,¹¹ Анненковской туманной подвижности и разных политических непрочувствованных излияний я отдохнул у Дружинина. Вообще надо вам сказать, новое направление литературы сделало то, что все наши старые знакомые и ваш покорный слуга сами не знают, что они такое, и имеют вид оплеванных. Некрасов плачет о контракте нашем,¹² Панаев тоже, сами уж и не думают писать, сыплят золото Мельникову¹³ и Салтыкову¹⁴ и всё тщетно. Анненков проводит вечера у Салтыкова и т. д. Островской говорит, что его поймут через 700 лет, Писемский¹⁵ тоже, Гончаров в уголке потихоньку приглашает избранных послушать его роман;¹⁶ а Майков¹⁷ ужасно презирает толпу; Вульф¹⁸ покупает акции, а не долю Современника; Щедрин, Мельников, Гр. Н. С. Толстой¹⁹ и прежде писали, не перечитывая, теперь пишут по два слова вдруг и еще диктуют и всё мало. — Салтыков даже объяснил мне, что для изящной литературы теперь прошло время (и не для России теперь, а вообще), что во всей Европе Гомера и Гёте перечитывать не будут больше. Ведь всё это смешно, а ошалеешь, как вдруг весь свет вас уверяет, что небо черное, когда вы его видите голубым, и невольно подумаешь, хорошо ли сам видишь. Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги. Слава Богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор.²⁰ Это было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скот. Каково бы было мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно. Тургенев, я думаю, с вами; поэтому вы прочтите ему это письмо. Известие о том, что вы остаетесь в Риме, любезный Иван Сергеевич, огорчило ваших друзей и очень и дало повод вашим недрузьям, уверяя, что они вас очень любят, осуждать вас в слабости и легкомысленности характера. Ни одного человека я не встречал, который бы не уверял или не считал нужным уверять, что он вас очень любит, но вместе с тем не осуждал бы вас. Писемской говорил, что написал вам ругательное письмо.²¹ К. Аксаков говорит, что я напишу ему то, что он сейчас приедет, и т. п. Мне грустно, что вас нет теперь и для меня и для литературы, которую бы вы влиянием своим успокоили бы, и для дел по вашим именьям, которые, говорят, в худом положеньи. Вспомнить хорошенько, я, кажется, тоже позволял себе осуждать вас, но мало. С сестрой только я в волю распространяюсь о вас. В сущности же, руку на сердце, скажу то, что говорю большей частью, когда речь о вас, и то, что думаю в спокойном состоянии: в чужую душу не влезешь. Нет такой странной жизни, которая бы не имела своей законности и объясненья, которого не приищешь, покуда она не пройдет. Для вашей же жизни есть объясненье. Привезите из Рима книгу, которую вы должны еще написать и которую ждут от вас те, которые вас понимают, и тогда всё будет ясно. Ежели вы верите в мою дружбу к вам, напишите мне, как можете искреннее, что вы делаете? что думаете? зачем вы остались? Эти вопросы сильно мучают меня. И даже по этому случаю гончие собаки подняли у меня под черепом мысль, которую гоняют с месяц. — Получили ли вы мое длинное письмо в Fécamps?²² Много бы хотелось еще написать и вам и вам, но надо ехать. Как, я думаю, хорошо вы устроились в Риме, как мне завидно иногда. Мы с сестрой поедем с первым пароходом весной. Я думаю, сначала в Италию.²³

1 Ноября.

Я вырвал тут листик в начале, которой при перечтении показался мне совсем некстати.²⁴ Извините за эту путаницу. Всё лучше, чем ничего не написать, а переписать едва ли успел бы.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 39—40 и 41—44 в виде двух отдельных писем (первое кончается словами: «требовало поездки в Москву»). Часть письма, заключенная в ломаные скобки, которая не была послана Боткину, полностью публикуется впервые. Отрывок опубликован в книге: Н. Родионов, «Москва в жизни и творчестве Л. Н. Толстого», изд. «Московский рабочий», М. 1948, стр. 21. Судя по записи в Дневнике (т. 47, стр. 160), Фет заходил к Толстому 20 октября. Следовательно, письмо было, как это видно из его текста, написано на следующий день — 21 октября. По возвращении Толстого из Петербурга в Москву 1 ноября он перечитал письмо, вырвал листок и сделал приписку.

¹ Фекан — морские купанья около городка того же названия в департаменте Нижней Сены, на берегу Ла-Манша.

² [Экс-ле-Бен] — город во французском департаменте Савойи, знаменитый своими минеральными источниками.

³ М. Н. Толстая разошлась со своим мужем.

⁴ Слова: что действительность в автографе по ошибке повторены два раза.

⁵ О проектах лесонасаждения в Тульской губернии, см. т. 5, стр. 259 и 347, и п. № 111.

⁶ Толстой приехал в Москву с сестрой 17 октября.

На это признание Толстого о М. Н. Толстой Тургенев отвечал 25 ноября/7 декабря 1857 г. См. ПТТ, стр. 39—41.

⁷ Трое детей М. Н. Толстой с Т. А. Ергольской приехали в Москву 2 ноября.

⁸ Оку нужно было переезжать под Серпуховом.

⁹ Толстой пробыл в Петербурге не четыре дня, а восемь дней — с 22 по 29 октября.

¹⁰ Больной Некрасов часто бывал в это время в мрачном настроении.

¹¹ Говорится об угрюмом характере Егора Петровича Ковалевского.

¹² См. прим. 5 к п. № 18.

¹³ Павел Иванович Мельников (Печерский) (1819—1883) — писатель, этнограф, бытописатель поволжского раскола. В 1857 г. он печатал в «Русском вестнике» ряд своих рассказов.

¹⁴ М. Е. Салтыков (Щедрин).

¹⁵ Алексей Феофилактович Писемский.

¹⁶ Имеется в виду высоко ценимый Толстым роман Гончарова «Обломов», появившийся в печати в 1859 г.

¹⁷ Аполлон Николаевич Майков (1821—1897) — поэт. Будучи знаком со всеми писателями, входившими в кружок «Современника», А. Н. Майков не был с ними близок, держась славянофильских взглядов. Толстой с Майковым никогда близок не был.

¹⁸ Старший конторщик редакции «Современника».

¹⁹ Гр. Николай Сергеевич Толстой (1812—1875) — троюродный брат Толстого. Н. С. Толстой — автор бытовых «Заволжских очерков». См. записи Толстого в Дневнике под 30 октября, 30 ноября и 1 декабря 1857 г. и прим. 2289 — т. 47, стр. 161, 164, 165 и 508.

²⁰ В ответ на это Тургенев писал Толстому 25 ноября/7 декабря 1857 г.: «Не спорю, может быть, вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломал себе голову, никак не могу придумать, что же вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель новою религиозного учения? чиновник? делец? — Пожалуйста, выведите меня из затруднений и скажите, какое из этих предположений справедливо. Я шучу, — а в самом деле мне бы ужасно хотелось, чтобы вы поплыли, наконец, на полных парусах» (см. ТТП, стр. 39—41). См. также письмо Тургенева к Анненкову от 1/13 декабря 1857 г. (П. В. Анненков, «Литературные воспоминания», Спб. 1909, стр. 500).

²¹ Письмо Писемского в печати неизвестно.

²² Письмо Толстого к Тургеневу в Fécamps неизвестно. В своем ответном письме от 25 ноября/7 декабря 1857 г. Тургенев писал Толстому: «Кстати, большого вашего письма в Fécamps я не получал — я в Фекане вовсе не был; впрочем, я написал туда, чтобы мне его выслали, если оно не затерялось» (ТТП, стр. 39—41).

²³ Этот план осуществлен не был.

²⁴ Этот сохранившийся листок напечатан в ломаных скобках на стр. 232—233.

На это письмо В. П. Боткин отвечал письмом от 22 ноября/4 декабря 1857 г. (см. ТПТ, 4, стр. 46—52). И. С. Тургенев ответил 25 ноября/7 декабря 1857 г. (см. ТТП, стр. 39—41).

95. H. A. Некрасову.

1857 г. Ноября 11. Москва.

Пишу вам, любезный Николай Алексеевич, что ежели только я не умру, то к 26-му пришлю вам Погибшего, повесть листа в 3, которой я начинаю быть доволен.¹ —

Ваш Гр. Л. Толстой.

Пожалуйста дайте положительный ответ о стихах Фета, которые я передал вам.² Он теперь у меня и кланяется вам очень.

На Пятницкой. Дом Варгина.

Впервые напечатано в АК, стр. 196. Дата определяется содержанием. Судя по записям Дневника, повесть («Погибший») была отправлена Некрасову 26 ноября, а до этого времени Фет был у Толстого только 11 ноября. См. т. 47, стр. 163.

¹ Повесть по получении ее Некрасовым тотчас же была набрана, но 30 ноября Толстым была послана телеграмма о приостановлении печатания.

Получив обратно рукопись, Толстой занялся переработкой повести и только 28 февраля 1858 г. он передал «Альберта» («Погибшего»). С этой датой повесть и появилась в 8-й книге «Современника» за 1858 г., но в действительности еще до 10 марта Толстой продолжал свою работу над ее отделкой (см. т. 5, стр. 287—292).

² «Предсмертное стихотворение Беранже», переведенное А. А. Фетом. См. прим. 5 к п. № 96.

96. Н. А. Некрасову.

1857 г. Ноября 25. Москва.

Посылаю вам обещанную [по]весть,¹ любезный Николай Алексеевич, ежели вы найдете ее хорошей, то напечатайте в Декабрьской книжке. Я бы очень желал пересмотреть все коректуры. Ежели только это возможно по времени, то высылайте или вышлите их мне. Но коректуры 8 и 9 отдела непременно пришлите и скажите ваше мнение насчет их. Я ими недоволен. Я теперь занялся этой вещью преимущественно, чтобы сбыть ее с рук — она загораживала другие — но, занявшись ею опять, серьезно увлекся, и мне кажется, что есть места не дурные. Об отделе 11-м тоже скажите свое мнение, он мне не нравится. Напрасно вы мне не отвечали на словечко, которое я написал вам в начале месяца.² Ежели бы я знал, что вам не нужно повести, я бы поотделал эту; а теперь уж хочется, чтобы она была поскорей напечатана. Пожалуйста тотчас же отвечайте. Деньги, сколько выдет листов, пришлите мне³ при напечатании, ежели можете. Граф Н. С. Толстой, Очерки Макарьевска.... предлагается за 100 р. за лист. У него идут переговоры с Краевским;⁴ ежели вы хотите завербовать его несколько статей, то напишите мне. — Я живу хорошо и особенно последнее время, потому что работал с удовольствием. Как вы поживаете? надеюсь, что перестали хандрить, играть в клубе и болеть, что всё идет рука об руку. Посылаю еще вам стихотворение Беранже, посмертное, переведенное Фетом. И перевод хорош, а само стихотворение по мне прелестно.⁵ — Оно пропущено в французских журналах, [может] быть, пройдет и по-рус[ски]. Ежели есть у вас извест[ия о Тур]геневе, то пожалуйста пер...⁶

Я слышал через Боткиных, что он заболел и уехал в Вену к доктору.⁷ Прощайте. Кланяйтесь Панаеву и всем нашим общим знакомым.

Ваш Гр. Л. Толстой.

25 Декабря.

Адрес мой: На Пятницкой в доме Варгина.

На четвертой странице:

Его Высокоблагородию Николаю Алексеевичу Некрасову. В Петербург. На Литейной, в доме Норовой.

Впервые напечатано в АК, стр. 195—196, с ошибочной датой «28 декабря». Судя по содержанию и по записям в Дневнике от 25 и 26 ноября (т. 47, стр. 164), Толстой ошибся, датировав письмо 25 декабря вместо 25 ноября.

¹ Начало слова оторвано.

² Толстой имеет в виду свое письмо от 11 ноября (см. № 95).

³ В автографе ошибочно: меня

⁴ Н. С. Толстой вел переговоры с А. А. Краевским о печатании его статей в «Отечественных записках» (см. прим. 19 к п. № 94).

⁵ Речь идет о предсмертном стихотворении Беранже, начинающемся словами: «О Франция! мой час настал, я умираю». Напечатано в переводе А. А. Фета в № 1 «Современника» за 1858 г.

⁶ Правый край письма оторван, поэтому текст со слов: «Оно пропущено», кончая: «то пожалуйста» — не полон.

⁷ Речь идет об И. С. Тургеневе, который писал о своей болезни Толстому 25 ноября/7 декабря 1857 г. из Рима. См. ТТП, стр. 39—41.

* 97. H. A. Некрасову. Неотправленное.

1857 г. Ноября 27? Москва.

Только что я послал вам «Погибш[его]», любезный Некрасов, как я вспомнил и понял, что в ней есть места из рук вон плохие, которые необходимо переделать. Боюсь, что ежели вы будете печатать ее в Декабре, то не успеете прислать мне коректуры; поэтому посылаю — след[ующий] варьянт необходимейший. — Вставьте вместо начала 10 отд[ела] следующее:

В конце 9 отд[ела] вместо: вот те и музыкальный вечер. — Делесов испытал не отвращение, не досаду при виде Алберта, но то чувство любви и глубокого сожаления, которое он испытал в первый вечер, обхватило его. — Боже мой! за что он так несчастен? подумал он.

10.

Через несколько времени стали приезжать гости. Алберт всё спал.

Ну что ваше необыкновенное создание? сказал сын министра, вместе с французом Пишо входя в комнату.

Вот он, здесь, с радостью отвечал Делесов, я боялся, что он не придет сначала, но нет добыл таки его... Вы увидите, что это за необыкновенное существо. Только вот несчастье, в ужасном положении, может быть и не услышите его нынче вечером.

Ничего; велите содовой воды принести, это освежит его, да и я выпью кстати.

Славное лицо! сказал Француз, сверху глядя на спящего немца.

Так это-то вами открытый гений, сказал Аленин, входя в комнату и недоверчиво оглядывая грязную и развращенную фигуру Алберта. Постарайтесь же, пожалуйста, как нибудь привести его в память, мне очень, очень хочется его послушать, прибавил он.—

(Как в 9-м отделе, так и в 10-м и следующих, везде, где есть художник — выбросить его.)

Дальше, после игры Алберта, со слов: Ну конечно, сказал Аленин, вставить следующее:

Ну, конечно, сказал Аленин, Веницьянской карнавал,¹ эту вечную пошлость, значит что дрянь. Да и играет очень плохо, прибавил он, послушав внимательно несколько времени.

Ведь он способен по пустякам восторгаться, я его давно знаю, заметил сын министра, подмигивая на Делесова.

Делесов сделал как будто не слышит. Ему становилось неприятно, что гости его как бы преднамеренно не хотели оценить Алберта.²

(Тут выпустить художника). Далее всё так, как в рукописи до слов: «Делесову было совестно». —

Делесову было совестно, он не решался оспаривать авторитет Аленина; но думал совершенно иначе. — Он нынче совсем не в духе³ сказал он. Сообразите, что это умирающий человек теперь, а ведь все таки талант⁴.......

Никакого... (и т. д. до слов «и быть подленьким, прибавил он». Все засмеялись.

Нет, извините меня, Михаил Андреич, сказал Делесов с маленькой досадой, я его знаю ближе, чем вы, это не такой человек. И особенно теперь. Теперь страшно и больно смотреть на него, прибавил он, одушевляясь.

11.

Что жалок он — это так, возразил Аленин, но ничего тут особенного нет. Вы главное разубедитесь, пожалуйста, что он гений. Уверяю вас, что я люблю артистов и, про[во]зившись с ними всю свою жизнь, приобрел некоторую опытность, поверьте же мне, что это вовсе не гений, а что таких несчастных бездна — везде и что ими вовсе не восхищаться надо, а в исправительные дома сажать их.

Да отчего же вы так думаете?

А оттого, что эти господа — язва для серьезного искусства.

Ну, извините меня, горячо возразил Делесов, я его совсем не так понимаю. В ваших глазах он грязный, спившийся немец, а в моих он совсем другое. —

Вам никто не может мешать поэтизировать его сколько угодно, сказал Аленин, я ж вижу в нем то, что есть. —

И я вижу то, что есть, я изучил его, продолжал Делесов, по-вашему это негодяй, а по-моему это гений, погибший гений. Это человек, сгоревший весь от того священного огня, которому мы все служим. Этот огонь поэзии жжет других, так трудно не сгореть самому.⁵

Публикуется впервые. Рукопись повести была отправлена Некрасову 26 ноября, а на следующий день Толстой начал настоящее письмо Некрасову с указанием всех исправлений, но не кончил.

Настоящее письмо не было отправлено Некрасову, а 28 ноября Толстой написал другое (см. п. № 98).

¹ Зачеркнуто: эту пошлость

² Зачеркнуто: Однако он верил в авторитет Аленина и его слова заставили

³ Зачеркнуто: да

⁴ Зачеркнуто: да и просто

⁵ Эти исправления относятся к третьей редакции повести «Альберт». См. т. 5, стр. 287—299.

98. Н. А. Некрасову.

1857 г. Ноября 28. Москва.

Жду, не дождусь известия от вас, любезный Некрасов, насчет статьи, кот[орую] послал вам. Только что я отослал ее, как вспомнил много небольших, но необходимых исправлений. Главный вопрос: будете ли вы или нет печатать Погибш[его] в Декабре? Ежели да, то успею ли я исправить его по коректурам в Москве? Ежели не успею, а вам нужно печатать теперь, то уж я приеду в Петербург. — Необходимейшие исправления во второй половине; поэтому не велите отпечатывать ее в листы без исправлений. — Я рассчитываю, что 27 или 28 вы получили. К 1 или 2 я бы мог получить коректуры, к 5 вы бы получили их обратно. Без исправлений же печатать невозможно. Извините пожалуйста за эти хлопоты, я сам ужасно раскаиваюсь в том, что послал вам вещь в таком ужасно-невозможном виде. Во всяком случае отвечайте тотчас же.¹

28.

Ваш Гр. Л. Толстой.

Впервые опубликовано в АК, стр. 203—204. Год и месяц определяются содержанием.

¹ Ответ Некрасова с отзывом об «Альберте» см. в вступительном прим. к п. № 101.

99. Н. А. Некрасову.

1857г. Декабря 2. Москва.

Так как теперь печатание не к спеху, то пришлите мне лучше рукопись, любезный Николай Алексеевич. Я вам снова пришлю ее раньше 15-го Д[екабря], а то в ней много придется марать, особенно во второй части, так за что же пропадет набор? —

Ваш Гр. Л. Толстой.

2 Декабря.

Впервые опубликовано в АК, стр. 202.

100. В. В. Арсеньевой.

1857 г. Декабря 6. Москва.

Очень благодарен вам, любезная Валерия Владимировна, за вашу добрую память. Хотя я вовсе не ожидал его, письмо ваше доставило мне большое удовольствие.¹ — Нехорошо, что вы невеселы и не радуетесь жизнью так, как бы вам следовало. Чего вам еще? вы мечтали о независимости жизни в Петербурге, и у вас теперь всё есть, что имеет право желать человек: молодость, красота, независимое состояние, друг Верганичка² и даже роскошь имеете — Т[алызина],³ который страстно влюблен в вас и только об том просит, чтобы ему позволено было сделаться вашим рабом. Во всяком случае нужна решительность. Ежели, несмотря на все эти выгодные условия, вам нехорошо там, где вы живете, постарайтесь устроить лучше. Поезжайте за границу, выдьте замуж, подите в монастырь, заройтесь в деревню, но не будьте ни секунды в нерешительности. Это самое тяжелое и даже вредное состояние. — Извините, что по старой привычке я увлекся подаванием советов.

Радуюсь, что вы много занимаетесь музыкой. Искусство всегда и везде большое и чистое наслаждение. А музыка — ваше искусство, вы должны успевать в нем. Я живу всё это время в Москве, немного занимаюсь своим писаньем, немного вожусь с умными, и выходит жизнь так себе: ни очень хорошо, ни худо. Впрочем, скорей хорошо. Сердце мое не могу сказать, чтобы было пусто, напротив, слава Богу, оно беспрестанно наполняется то тем, то другим разным вздором, но, в том смысле, в котором вы разумеете, «в coeur libre»⁴ — совершенно libre.

Братья 3-го дня приехали сюда, и мы живем все вместе, Машенька хворает зубами последнее время. В Петербург я вовсе не собираюсь, но, должно быть, придется быть к новому году.

Тогда мы еще подробно переговорим о всем, что теперь желал бы написать; итак, до свиданья, от души жму вашу руку и Верганичкину.

Ваш Гр. Л. Толстой.

6 Декабря.

Николиньку поздравляю.⁵ И вас также.

Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 352—353, но ошибочно отнесено к 1856 г. Год определяется содержанием: «Братья 3-го дня приехали сюда». Братья H. Н. и С. Н. Толстые приехали 4 декабря 1857 г. (см. т. 47, стр. 165).

¹ Письмо В. В. Арсеньевой неизвестно.

² Вергани.

³ За Анатолия Александровича Талызина В. В. Арсеньева вышла замуж в 1858 г.

⁴ [«сердце свободно»]

⁵ Брат В. В. Арсеньевой.

101. Н. А. Некрасову.

1857 г. Декабря 18. Москва.

Очень, очень благодарен вам, Некрасов, за искренность вашего письма. — Я вам писал, что я доволен был этой вещью; читал ее переделанной одному старику Аксакову, который остался ею очень доволен;¹ но теперь я верю вам; хотя и не согласен; тем более, что ее у меня нет, и что вы серьезного против ничего не говорите. Печатать ее теперь нельзя, потому что, как я писал вам, надо в ней исправить и изменить многое. 30 числа я еще просил вас прислать мне ее назад. Напрасно вы не прислали. Что это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не должна и не может нравиться большинству, в этом нет сомнения; но в какой степени исполнена задача, это другой вопрос. Я знаю, что исполнил ее сколько мог (исключая матерьяльной отделки слога). Эта вещь стоила мне год почти исключительного труда, но, как вижу, для других будет казаться не то — и потому лучше ее предать забвению, за что и благодарю вас очень и очень. — Пришлите мне только пожалуйста рукопись или коректуры, чтобы, пока свежо еще, исправить что нужно и спрятать всё подальше. — Тургенев пишет, что прислал вам повесть. Пожалуйста напишите, что такое и в каком будет номере.² Слава Богу, он пишет о ней без свойственной ему болезненной скромности.³ — Ежели увидите Майкова, спросите у него пожалуйста, получил ли он стихи от С. Т. Аксакова. Он удивляется, что не получает ответа. —

Прощайте, кланяйтесь Панаеву и всем знакомым.

Ваш Гр. Л. Толстой.

18 Декабря.

1857.

Впервые опубликовано в АК, стр. 193—194.

Настоящее письмо Толстого является ответом на следующее письмо Некрасова от 16 декабря 1857 г. (приводим его полностью): «Милый, душевно любимый мною Лев Николаевич, повесть вашу набрали, я ее прочел и по долгу совести прямо скажу вам, что она нехороша и что печатать ее не должно. Главная вина вашей неудачи в неудачном выборе сюжета, который не говоря о том, что весьма избит, труден почти до невозможности и неблагодарен. В то время, как грязная сторона вашего героя так и лезет в глаза, каким образом осязательно до убедительности выказать гениальную сторону? а коль скоро этого нет, то и повести нет. Всё, что на втором плане, очень впрочем хорошо, то есть Делесов, важный старик и пр., но всё главное вышло как-то дико и ненужно. Как вы там себе ни смотрите на вашего героя с его любовью и хорошо устроенным внутренним миром — нужен доктор, а искусству с ним делать нечего. Вот впечатление, которое произведет повесть на публику, ограниченные резонеры пойдут далее, они будут говорить, что вы пьяницу, лентяя и негодяя тянете в идеал человека и найдут себе много сочувствователей... да, это такая вещь, которая дает много оружия на автора умным и еще более глупым.

Если вы со мной не согласны и вздумаете отдать дело на суд публики, то я повесть напечатаю. Эх! пишите повести попроще. Я вспомнил начало вашего казачьего романа, вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения, к знанию жизни у вас есть уже психологическая зоркость, есть поэзия в таланте — что же еще надо, чтоб писать хорошие — простые, спокойные и ясные повести.

Покуда в ожидании вашего ответа я вашу повесть спрятал и объявил, что вы раздумали ее печатать. Будьте здоровы и напишите мне поскорее. Весь ваш Н. Некрасов.

P. S. Я понимаю, что в решимости послать мне эту повесть — главную роль играло желание сделать приятное мне и Современнику, и очень это ценю. Но недаром вы колебались, да и Анненков на этот раз прав, если только эту повесть вы ему читали» (альманах «Круг», кн. шестая, М. 1927, стр. 215—216).

25 декабря Некрасов писал И. С. Тургеневу, что Толстой «прислал такую вещь, что пришлось ему ее возвратить» (А. Пыпин, «Н. А. Некрасов», стр. 191). Получив это письмо, Тургенев писал Толстому из Рима 17/29 января 1858 г.: «Мне странно, однако, почему Некрасов забраковал «Музыканта», — что в нем ему не понравилось, сам ли музыкант, возящееся ли с собой лицо? — Боткин заметил, что в лице самого музыканта недостает той привлекательной прелести, которая неразлучна с художественной силой в человеке; может быть, он прав; и для того, чтобы читатель почувствовал часть очарованья, производимого музыкантом своими звуками, нужно было автору не ограничиться одним высказыванием этого очарования» (ТТП, стр. 43—45).

¹ Толстой читал свою повесть С. Т. Аксакову 23 ноября 1857 г. и об этом записал в Дневнике: «Кажется понравилось старику» (т. 47, стр. 164).

² Повесть И. С. Тургенева «Ася», отправленная в «Современник» 12 декабря, появилась в первой книжке журнала за 1858 г. См. отзыв о ней Толстого в п. № 103.

³ См. письмо из Рима от 25 ноября/7 декабря 1857 г. (ТТП, стр. 39— 41).

СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

1857

41. Н. А. Некрасову. Января 1. Спб. Неотправленное. Упом. в Дн. под 1 января (т. 47, стр. 108).

42. Проект положения о Литературном фонде. Января 2. Спб. Упом. в Дн. под 2 января (т. 47, стр. 108).

43. И. С. Тургеневу. Января 4. Спб. Упом. в Дн. под 4 января (т. 47, стр. 109).

44. Т. А. Ергольской. Января 30 — февраля 9/21. С дороги в Париж. Упом. в п. к Т. А. Ергольской от 30 марта/11 апреля 1857 г.

45. Д. А. Дьякову. Февраля 10/29. Париж. Упом. в п. Н. А. Некрасова к Толстому от 26 февраля/10 марта из Рима (т. 47, стр. 114).

46. И. С. Тургеневу. Марта 30/апреля 11. Женева. Упом. в Дн. под 30 марта (11 апреля) (т. 47, стр. 123).

47—48. Неизвестным. Марта 30/апреля 11. Женева. См. предыдущий номер.

49. Н. А. Некрасову. Марта 30/апреля 11. Женева. Упом. в п. Н. А. Некрасова к Толстому от 5/17 мая из Парижа.

50. В. Е. Зябреву. Апреля 27/мая 9. Кларан. Упом. в п. Толстого к Т. А. Ергольской от того же числа.

51. И. С. Тургеневу. Апреля 4/16. Женева. Упом. в Дн. под 4/16 апреля 1857 г.: «Написал письмецо Тургеневу в ответ на милое, полученное от него» (т. 47, стр. 123). Ни письмо Тургенева, ни ответное письмо Толстого неизвестны.

52. Гр. М. Н. Толстой. Январь — апрель до 20. Упом. в п. к М. Н. Толстой от 20 апреля/2 мая (№ 69).

53. И. С. Тургеневу. Апрель 23/мая 5. Женева. Упом. в Дн. под 23 апреля/5 мая.

54. Гр. М. Н. Толстой. Апреля 27/мая 9. Женева. Упом в Дн. под 27 апреля/9 мая.

55. Д. Я. Колбасину. Апреля 29/мая 9. Женева. См. предыдущий номер.

56. В. E. Зябреву. Апреля 27/мая 9. Женева. См. там же.

57. Н. А. Некрасову. Мая 9/21. Кларан. Упом. в Дн. под 9/21 мая (т. 47, стр. 129). Письмо от Некрасова от 5/17 мая из Парижа. См. в альманахе «Круг», кн. 6, М. 1927, стр. 208—211.

58—59. Неизвестным. Мая 10/22. Кларан. Упом. в Дн. под 10/22 мая (т. 47, стр. 129).

60. М. И. Пущину. Мая 28/июня 9. Кларан. Упом. в Дн. под 28 мая/9 июня (т. 47, стр. 133).

61. И. С. Тургеневу. Июля 4/16. Люцерн. Неотправленное. Упом. в Дн. под 4/16 июля.

62. В. П. Боткину. Июля 4/16. Неотправленное. Люцерн. См. предыдущий номер.

63. И. С. Тургеневу. Июля 15/27. Баден-Баден. Упом. в п. Тургенева к В. П. Боткину от 17/29 июля (т. 47, стр. 485, прим. 2010).

64. Н. А. Некрасову. Телеграмма. Июля 15/27. Баден-Баден. Упом. в п. Некрасова к Толстому от 27 июля. См. предыдущий номер.

65. В. П. Боткину. Июля 15/27. Баден-Баден. См. там же.

66. В. Е. Зябреву. Июля 15/27. Баден-Баден. Упом. в п. к С. Н. Толстому от 15/27 июля. См. № 85.

67. И. С. Тургеневу. Июля 24—26/августа 5—7. Дрезден. Упом. в п. Тургенева к Толстому от 26 августа из Куртавнеля (ТТП, стр. 37—38).

68. Н. А. Некрасову. Августа 12. Я. П. Упом. в Дн. под 12 августа (т. 47, стр. 150).

69. Д. Я. Колбасину. Августа 12. Я. П. См. предыдущий номер.

70. Pègot Ogier. Августа 12. Я. П. См. № 86.

71. И. С. Тургеневу. Августа 13. Я. П. Упом. в Дн. под 13 августа (т. 47, стр. 152).

72. М. А. Рябинину. Августа 15. Я. П. Упом. в Дн. под 15 августа (т. 47, стр. 152).

73. Т. А. Ергольской. Августа 16. Я. П. Упом. в Дн. под 16 августа (т. 47, стр. 152).

74. Гр. H. Н. и С. Н. Толстым. Сентября 22. Пирогово. Упом. в Дн. под 2 сентября (т. 47, стр. 155).

75. Гр. В. П. Толстому. Сентября 3. Пирогово. Упом. в Дн. под 3 сентября (т. 47, стр. 155).

76. Неизвестному. Сентября 3. Пирогово. Упом. в Дн. См. предыдущий номер.

77. Д. Я. Колбасину. Сентября 8. Я. П. Упом. в Дн. под 8 сентября (т. 47, стр. 156).

78. Pègot Ogier. Сентября 14—23? Упом. в Зап. кн. за 1857 г. между 14 и 23 сентября (т. 47, стр. 217).

79. А. И. Давыдову. 14—23? сентября. См. предыдущий номер.

80. В. С. Перфильеву. Сентябрь. Я. П. Упом. в п. В. С. Перфильева от сентября 1857 г.

81. Гр. А. А. Толстой. Сентябрь. Я. П. Упом. в п. А. А. Толстой к Толстому от 7 октября 1857 г.

82. Д. Я. Колбасину. Октября 10. Я. П. Упом. в п. Толстого к Н. А. Некрасову от 11 октября (п. № 90).

83. И. С. Тургеневу. Октябрь. Упом. в п. Толстого к В. П. Боткину и И. С. Тургеневу. См. п. № 94, прим. 22.

84. В. В. Арсеньевой. Ноября 8. Москва. Упом. в Дн. под 8 ноября (т, 47, стр. 162).

85. Н. А. Некрасову. Ноября 30. Москва. Упом. в Дн. под 30 ноября (т. 47, стр. 165).

86. Pègot Ogier. Ноября 30. Москва. Упом. в Дн. под 30 ноября (т. 47, стр. 165).

87. Д. Я. Колбасину. Ноября 30. Москва. См. предыдущий номер.

88. В. Е. Зябреву. Ноября 30. Москва. См. там же.

89. В. С. Перфильеву. Ноября 30. Москва. См. там же.

90. Д. В. Григоровичу. Ноября 30. Москва. См. там же.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 4¹/₂ десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором ⁹/₁₀ — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

Примечания

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.