Лев Николаевич
Толстой

Начала романа времен Петра I
(1870—1873, 1879 гг.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 17-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 17-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.
————
Reproduction libre pour tous les pays.

Л. Н. ТОЛСТОЙ
1880 г.

Размер подлинника

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

РОМАНЫ ИЗ ЭПОХИ КОНЦА XVII — НАЧАЛА XIX В.

*, ** [«НАЧАЛА» РОМАНА ВРЕМЕН ПЕТРА I.]

(1870—1873, 1879 гг.)

А.
[СЕМЬЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПЕТРА I.]

* № 1.

Стрѣльцы.

17 Марта 1629 года <отъ Рожества Христова, а по старому счету лѣтъ отъ начала міра индикта 7184 года>, у избраннаго на царство послѣ московской смуты Царя Михаила Ѳедоровича, родился сынъ Алексѣй. 12 Іюля 1645 по смерти отца воцарился Царь Алексѣй Михаиловичъ.[1] Въ 1648 году молодой Царь сочетался бракомъ съ дѣвицею Марьею Ильиничною Милославской; 21 годъ прожилъ Царь Алексѣй Михаиловичъ съ женою, Царицею, въ мирѣ, любви и согласіи. И Богъ благословилъ ихъ дѣтьми. Живыхъ было 10, всѣ были живы и здоровы. Въ 1669 скончалась Царица Марья Ильинична. 4 сына и 6 царевенъ остались послѣ матери. Старшему Царевичу Алексѣю Алексѣевичу было 15 лѣтъ; второму, Ѳедору, 8 лѣтъ, третьему, Симеону, 4 года, меньшому, Іоанну, 3 года. Царевнѣ Марѳѣ[2] 17, Аннѣ 14, Софьѣ 12, Катеринѣ 11, Марьѣ 9, Ѳедосьѣ 7 лѣтъ. Наслѣдникомъ Царства былъ объявленъ Царевичъ Алексѣй и <былъ по отцу понятливъ и остеръ къ наукѣ> ужъ принималъ пословъ и помогалъ отцу. Старшая сестра Марѳа тоже была на возрастѣ. За малолѣтними было кому ухаживать. Были живы три Царевны — Ирина, Анна, Татьяна Михайловны, тетки, любимыя сестры царскія.

<Пускай и плохо дѣткамъ безъ родной матушки, но, казалось, надо бы Царю только Бога благодарить и, впередъ загадываючи, только радоваться на свое семейство. —> Самъ Царь былъ не старъ, хотя и толстъ брюхомъ и, казалось, ему шутя дожить надо, пока онъ сына женить, къ Царству приготовить и всю семью на ноги поставить.

Но <то самое, на что надежду полагать надо было по человѣческому сужденію — нестарые еще года Царевы, — отъ того самаго не польза и радость отродилась, а пагуба семьѣ Царской,> пословица говоритъ: сѣдина въ бороду, бѣсъ въ ребро.

<Человѣконенавистникъ дьяволъ и добра губит[ель] и зла заводчикъ Дьяволъ соблазнилъ Царя.> Царь былъ не старъ, жилъ въ нѣгѣ и въ соблазнѣ отъ человѣкоугодниковъ и льстецовъ и попалъ въ сѣти врагу.

Не прошло года послѣ смерти жены, какъ онъ сошелся въ любовь съ 18 лѣтней незамужней дѣвкой <Натальей> и черезъ два года, чтобы прикрыть грѣхъ, женился на ней. Женился онъ на ней 22 Января, а въ Маѣ она родила незаконнаго сына. Отъ Царя ли былъ этотъ сынъ или отъ кого другаго, никто не зналъ. Свелъ его съ этой дѣвкой Артамонъ Матвѣевъ, бывшій подьячій сынъ, голова стрѣлецкій.

Дѣвку звали Наталья, а потомъ ужъ по отцу стали называть ее Кириловой, а по прозвищу Нарышкиной, а никто не знаетъ теперь, какого она истинно была роду. Говорили одни, что прозвище ей было Ярыжкина и[3] что была она въ такой нищетѣ, что въ лаптяхъ ходила, что Матвѣевъ, заѣхавъ разъ въ Михайловской уѣздъ въ деревню Киркину, увидалъ въ деревнѣ — дѣвчонка плачетъ. Подозвалъ ее, <пожалѣлъ> и узналъ, что плачетъ она о томъ, что дѣвка у нихъ въ домѣ удавилась. Онъ пожалѣлъ дѣвчонку, посадилъ ее съ собой и привезъ женѣ. Другіе говорили, что она была наложницей Матвѣева самаго и что потомъ уже онъ подманилъ на нее Царя, приворотилъ его къ ней и женилъ на ней. — Потомъ ужъ, какъ вышла она въ Царицы, стали говорить, что она роду Нарышкиныхъ, Кирилы Полуехтыча, стрѣлецкаго полуголовы дочь, <но вѣрно узнать этаго нельзя, потому что и она и сынъ ея потомъ уже свой родъ выправляли и правду закрывали. Но встарину всѣ говорили, что была взята она изъ грязи, ходила въ лаптяхъ и была сирота, жила изъ милости у Матвѣева.> Вѣрнѣе всего то, что была она въ родствѣ съ Нарышкиными и съ Матвѣева женой, а потомъ уже, какъ стала въ славѣ, то принята въ дочери Нарышкину.

Какъ бы ни было, шла она замужъ не честью, и, вмѣстѣ съ мачихой, пошли бѣды за бѣдами на Царскую семью. Какъ только померла Царица Марья Ильинична и связался съ Натальей Царь Алексѣй Михайловичъ, померь у него 4-хъ лѣтній сынокъ, Симеонъ; прошло еще полгода, захворалъ и померъ Алексѣй Алексѣичъ, большій[4] сынъ, наслѣдникъ.

Немного время прошло, и, надежа и Царя и народа, захворали оба наслѣдника, оба Царевича — и Ѳедоръ и Іоаннъ, Стали у нихъ пухнуть десны — языки и глаза гноиться. — <Называли эту болѣзнь цингой и скорбутикой. Какая точно болѣзнь, никто не зналъ. А говорили, что похоже на отраву. И нельзя было не думать. Были 4 сына, всѣ были здоровые. Какъ вошла въ домъ мачиха и принесла своего сына, такъ заболѣли всѣ сыновья отъ прежней матери, двое померли, а двое перевалились, но уже были не настоящіе люди, а слабые и больные. Какъ не подумать, что не безъ грѣха?> То были всѣ дѣти здоровые, а то вдругъ заболѣли всѣ 4, мужеска пола, дѣти наслѣдники Царству, a дѣвицы Царевны всѣ остались здоровы. <Царевны не были помѣхой, а чтобы своего сына произвести на царство, надо было всѣхъ переморить.>

Два Царевича померли, а два остались хворые. Ѳедоръ былъ старше и перемогся, a Іоаннъ <какъ хватилъ яду>, такъ испортился, что языкъ у него не ворочался, полонъ былъ ротъ слюни и глаза вытекли, такъ что онъ глазами [5] плохо видѣлъ.

Не долго пожилъ послѣ того и Царь Алексѣй Михаиловичъ. Черезъ 4 года послѣ женитьбы на молодой женѣ схоронили и его. Было ему 47 лѣтъ отъ роду, былъ мущина сильный, здоровый, такъ что ему бы надо еще 30 лѣтъ жить, а вдругъ свернулся и померъ,[6] и остались Царевны, два больные Царевича и молодая мачиха съ своимъ 4-хъ лѣтнимъ сыномъ.

Какъ только умеръ Царь Алексѣй Михаиловичъ, мачиха съ своимъ благодѣтелемъ Артамономъ утаили отъ бояръ то, что Царь благословилъ Ѳедора на Царство, подкупили стрѣльцовъ и уговаривали[7] бояръ объявить помимо законныхъ Царевичей Ѳедора и Іоанна Царемъ 4 лѣтняго ея мальчика Петра. Бояре не согласились, и на царство вступилъ Ѳеодоръ. Послѣ вступленія на Царство Ѳедора, всѣхъ родныхъ Натальи судили и сослали въ ссылки, а[8] Артамона, ея благодѣтеля, судили въ отравѣ Царя Алексѣя Михаиловича и сослали въ Пустозерскъ, самую же мачиху Ѳедоръ оставилъ при себѣ и съ ея сыномъ.[9]

Недолго процарствовалъ и Ѳедоръ, и не далъ ему Богъ наслѣдниковъ. Родился отъ него Царевичъ, но скоро опять померъ и съ матерью. Царь женился другой разъ на Марѳѣ Матвеевнѣ Апраксиной и черезъ 3 мѣсяца и самъ померъ. —

Остался поперегъ дороги мачихѣ одинъ законный наслѣдникъ Іоаннъ.

Въ то время солдатскихъ наборовъ еще не бывало. Служили дворяне съ помѣстьевъ, казаки, да кромѣ того набирали по городамъ вольныхъ людей, ловкихъ къ стрѣльбѣ, записывали по полкамъ и называли стрѣльцами. Стрѣльцовъ такихъ было въ Москвѣ 22 полка, а въ каждомъ полку по 1000 человѣкъ. Начальниками въ полкахъ стрѣлецкихъ были десятники, пятидесятники, сотники, полуголовы и головы. Головы или полковники. Головъ сажали изъ дворянъ, дьяковъ и изъ нѣмцевъ.

2.

На святой, въ то время, какъ Царь Ѳедоръ Алексѣевичъ умиралъ, и съ часу на часъ ждали его смерти, 23 Февраля на Красную Горку, въ Стрѣлецкой слободѣ за Москвой рѣкой въ Грибоѣдовомъ полку въ приходѣ[10] Казанской Богородицы у Калужскихъ воротъ вѣнчали двѣ сватьбы. Народъ <праздничнымъ дѣломъ> былъ весь на улицѣ, которые родные, сосѣди и ближніе смотрѣли сватьбу въ церкви (Церковь была рубленая, еловая въ два придѣла, <крашена по бревнамъ лазоревой краской> и биткомъ набита была народомъ), [другіе?] толклись у церкви, поджидая сватьбу. <Женской полъ щелкалъ орѣхъ, молодые ходили наряженныя въ опашникахъ [?] кучками по улицѣ, у воротъ[11] дожидались сватьбу, какъ поѣдутъ изъ церкви,> которые постарше сидѣли на приступочкахъ и у воротъ, и, сошедшись по двое и по трое; которые молодые ребята играли за церковью на кладбищѣ. Въ кабакѣ на площади стонъ стоялъ отъ пьянаго народа. У съѣзжей избы съ каланчею на другой сторонѣ площади[12] никаго не было. Только караульный стоялъ на каланчѣ.

*№ 2.

7290 года <27 Апрѣля> въ четверкъ на Ѳоминой недѣлѣ померъ послѣдній Русскій Царь, Государь Ѳедоръ Алексѣевичъ. — Ѳедоръ Алексѣевичъ царствовалъ 6 лѣтъ и 3 мѣсяца. Онъ сѣлъ на царство послѣ отца своего Царя Алексѣя Михайловича 15 лѣтъ, а померъ 21 года. Заболѣлъ онъ незадолго передъ смертью родителя и, хоть и выздоровѣлъ послѣ, но всю короткую жизнь свою болѣлъ, изчахъ и померъ въ молодыхъ годахъ.[13] Алексѣй Михайловичъ женился въ молодыхъ годахъ и прожилъ съ Царицей, своей женой, 21 годъ въ любви, мирѣ и согласіи и прижили съ нею 13 человѣкъ дѣтей. 5 сыновей и 8 дочерей. Прошло 20 с лишкомъ лѣтъ. Стала Царица Марья Ильинишна старѣться, сошелся Царь съ Артамономъ Матвѣевымъ, и рушилось счастье Царской семьи. Въ 7277 [году] отъ начала мipa и въ 1669 умерла Царица, черезъ 3 мѣсяца померъ сынъ Семенъ, черезъ полгода и старшiй сынъ Алексѣй, объявленный наслѣдникъ Царскiй. Черезъ годъ съ небольшимъ вдовый Царь женился на молодой 16 лѣтней дѣвице Натальи[14] Нарышкиной. — Наталья эта была сирота и жила въ доме у Артамона <Матвѣева>. Артамонъ и свелъ ее съ Царемъ и выдалъ за него замужъ. Прошелъ годъ, родился у Царя сынъ отъ второй жены, потомъ дочь, а черезъ 5 лѣтъ померъ скоропостижно и Царь 46 лѣтъ отроду во всей силѣ и здоровьѣ.

Когда и простой человѣкъ помираетъ, то много бываетъ раздора и грѣха промежду родныхъ о томъ, кому достанется наслѣдство послѣ покойника; а послѣ Царей наслѣдство остается большое, — все царство, и грѣха бываетъ еще <больше. Дьяволъ тутъ то радуется и сѣетъ свое зло промежду наслѣдниками и ихъ пособниками;> говорили, что не безъ грѣха было дѣло. Матвѣева судили за отраву и говорили про мачиху. Мачиха Ѳедора Нарышкина съ своими родными прилаживалась посадить на Царство своего сына Петра, 4-хъ лѣтняго, помимо старшаго Ѳедора. И быть бы смутѣ во всемъ Царствѣ, кабы не застоялъ Патреархъ Iоакимъ и Князь Юpiй Алексѣичъ Долгоруковъ. Говорили тогда, что Артамонъ Матвѣевъ, дядя молодой Царицы, утаилъ отъ бояръ про смерть Царя и подговорилъ стрѣльцовъ, и посадилъ на престолъ 4 лѣтняго мальчика Петра, и уговаривалъ <всѣхъ> бояръ присягать ему. Но Патреархъ не польстился на лесть Матвѣева, сказалъ, что Царь благословилъ Ѳедора. И Долгорукiй Юрiй не поддался и прямо сказалъ, что Царь Алексѣй Михайловичъ Ѳедора благословилъ, а его, Долгорукаго, въ опекуновъ поставилъ. Прямое тогда дѣло было, осталось у Царя Алексѣя два сына отъ первой жены: Ѳедоръ, Iоаннъ, и одинъ отъ второй жены, — младенецъ Петръ, и самъ за живо Царь Алексѣй благословилъ по старинному порядку старшаго сына на царство, а и то чуть смуту не сдѣлали. Случилось тогда, что при смерти отца, Ѳедоръ боленъ былъ и Матвѣевъ сталъ говорить, что онъ въ Цари не годится, весь опухъ и что надо меньшаго помимо старшаго посадить на царство — видимое дѣло для того, чтобы изъ за малолѣтняго самому съ Царицей Царствомъ править. Затѣмъ и сказывалъ, что Ѳедоръ опухъ и в Цари не годится. А дѣломъ вышло такъ, что онъ не то, что не годился, а 6 лѣтъ съ мѣсяцами царствовалъ не хуже противу отца и дѣда, и зломъ его никто не поминаетъ, а добромъ и тогда поминали и всегда поминать будутъ. Померъ онъ 21 года и чахъ года три отъ скорби и отъ нея и умеръ, и тѣмъ же скорбѣлъ и другой братъ его, Iоаннъ.

Говорили тогда, что его отравили. И грѣшить на людей страшно, а нельзя не думать, что болѣзнь и его, и брата была не спроста. Первое, что прежде при другихъ Царяхъ слуховъ объ отравѣ не бывало, а тутъ послѣ смерти Алексѣя Михайловича, стали говорить, что и его отравили, и судили за то и Матвѣева, и докторовъ. Тоже говорили и про Ѳедора,[15] когда онъ померъ. Ни съ чего бы не стали говорить. Второе то, что и самъ Царь Алексѣй Михайловичъ и первая жена его Марья[16] Ильинишна Милославская, оба были люди чистые и здоровые, дѣти отъ нихъ, царевны всѣ, тоже были дѣвицы свѣжiя, чистыя, никакой на нихъ скорби не было.

Б.
[ПЕРЕХОД ВЛАСТИ ОТ СОФЬИ К ПЕТРУ (1689 г.).]

* № 3.

I.

Князь В. В. Голицынъ ужъ 12 лѣтъ былъ первый человѣкъ въ Русскомъ Царствѣ. При царѣ Ѳедорѣ Алексѣичѣ и потомъ при Царевнѣ Софьѣ онъ правилъ, какъ хотѣлъ, Русскимъ Царствомъ, только не назывался Царемъ, а богатства и власти было столько же, сколько у Царя — что хотѣлъ, то и дѣлалъ.[17] Онъ былъ и хитеръ и разуменъ, но пришло время и почуялъ онъ, что конецъ его Царству. — Меньшой царь Петръ Алексѣевичъ[18] подросъ, женился, и стали около него люди поговаривать, что не все одному князю съ Царевной царствовать именемъ старшаго Царя Ивана (Царь Иванъ былъ больной и убогiй), что пора подрѣзать Царевнѣ съ ея Княземъ крылья, пора настоящему Царю въ свою власть вступить.

Василiй Васильичъ ждалъ этаго, но и ждалъ, что Царевна Софья не допуститъ до этаго меньшаго брата. Такъ и случилось. Когда вернулся лѣтомъ изъ Крымскаго похода Кн. Василiй Васильичъ, и меньшому Царю наговорили, что Кн. Василiй Васильичъ въ походѣ понапрасну погубилъ много казны и народа, Царевна заспорила, велѣла раздавать походнымъ людямъ большiя награды, а Кн. Василiй Васильичъ сталъ еще больше подбивать Царевну. Онъ ей говорилъ:

— Хоть бы знать, Государыня, кому служилъ. Тогда бы и знали, за что ждать награды, а за что наказанье. Выходитъ дѣло на то, что мы, <воеводы,> — до послѣдняго ратника, потъ и кровь проливали, животы покладали, думали заслужить ласковое слово, а заслужили — и ласковое слово отъ тебя — на

Первая страница автографа Л. И. Толстого одного из начал романа времен Петра I (третий вариант).

(Размер подлинника)

томъ бьемъ челомъ — и гнѣвъ, откуда не ждали. А васъ съ братомъ, кто же судить будетъ. —

Отъ такихъ словъ въ Царевнѣ разгоралось сердце. Она говорила:

— Мы 7 лѣтъ правимъ царствомъ; мы царство взяли, оно шаталось. Кабы не мы, всѣхъ бы, и братишку то мого съ его матерью и дядями, всѣхъ бы побили, если бы не наша была заступа. И мы царство такъ подняли, что оно въ бòльшей славѣ стало, чѣмъ было при отцѣ нашемъ и дѣдѣ, и за то намъ теперь хотятъ поперечить, нашимъ слугамъ въ наградахъ отказываютъ. Такъ мы же не посмотримъ на брата. Да и что, и развѣ братъ нашъ — онъ знаетъ, что дѣлать. Всѣмъ ворочаетъ мачиха, злая змѣя подколодная, съ братьями, да съ твоимъ братцомъ Борисомъ.

Отвѣчаетъ Голицынъ:

— Государыня Софья Царевна. Не отъ насъ установлено царствовать послѣ родителя сыну. Старшему сыну обычай былъ царствовать послѣ отца. Стало быть точный наслѣдникъ Царя Алексѣя одинъ есть Иванъ Алексѣичъ. Если жъ Иванъ Алексѣичъ по Божьему гнѣву убогiй, надо его отстранять и меньшаго поставить на царство.

А Ивана избрали народомъ, стало быть онъ имъ годился. — Выбрать надо одно: или царство меньшому отдать, а тебѣ и Ивану постричься, или Петру указать, что не Царь онъ, а братъ онъ Царя, такъ, какъ братомъ Царя былъ при Ѳедорѣ братъ его младшiй.

И нахмурила черныя брови Царевна и ударила по столу пухлой ладонью.

— Не бывать ей Царицей мужичкѣ, задушу съ мѣдвежонкомъ медвѣдицу злую. Ты скажи, князь Василiй, — ума въ тебѣ много — какъ намъ дѣло начать. Ты самъ знаешь какое.

Усмѣхнулся проныра старикъ и какъ дѣвица красная очи потупилъ.

— Не гораздъ я, Царевна, на выдумки въ царскихъ палатахъ, какъ испортить невѣсту, Царя извести, это дѣло не наше. Въ ратномъ полѣ служить, съ злымъ Татариномъ биться въ степи обгорѣлой, не доѣсть, не доспать, въ думѣ думать с посла[ми], Богъ мнѣ далъ, и готовъ тѣмъ служить до упаду. А что хитрыя мудрости, крамолы ладить въ царскихъ хоромахъ, у меня нѣтъ ума, и того Богъ мнѣ не далъ. Если думу подумать о Царствѣ, народѣ, о казнѣ государевой, о послахъ, воеводахъ, подъ Азовъ воевать, строить храмы, мосты — я готовъ, а на дѣло въ хоромахъ есть стрѣльцы, есть[19] Леонтiй Романычъ, твой близкiй слуга Шакловитой. Я жъ усталъ, и жену, и дѣтей ужъ давно я не видѣлъ. Поживу своимъ домомъ пока, какъ въ скиту, а когда что велишь, я готовъ на всякъ часъ. Когда примешь [?]. —

Такъ прожилъ, какъ въ скиту, Князь Василій Голицынъ съ Петрова дни до перваго Спаса. Приходили къ нему отъ Царевны послы, говорили ему неподобныя рѣчи — что хотятъ извести мать Царицу[20] съ Петромъ ея сыномъ, Кн. Василій молчалъ и совѣтовалъ дѣло оставить. Покориться сходнѣе, говорилъ Кн. Василій, чтожъ, сошлютъ въ монастырь, отберутъ награжденьи,[21] земли, дворы, <рухлядь>, золотыя... И безъ нихъ можно жить.

Еще мѣсяцъ прошелъ, по Москвѣ все бурлило. Меньшой Царь испугался, уѣхалъ ко Троицѣ, и приказы пришли, чтобы ко Троицѣ шли бы всѣ ратные люди. —[22]

Князь Василій все ждалъ, не вступался въ смятенье. Ужъ не разъ удавалось ему отсидѣться отъ смуты и къ тому притулиться, чья вверху была сила. Такъ онъ ждалъ и теперь, и не вѣрилъ, чтобъ верхъ взяла матери Царской Нарышкиной сила. А случилося такъ.

Какъ у барки навѣситъ купецъ тереза на подставки и насыпавъ въ кадушку зерно, на латокъ кладетъ гири. Десять гирей [?] положитъ, не тянетъ; одну броситъ мѣрку, вдругъ все зерно поднимаетъ и тяги и силы ужъ нѣту въ кадкѣ, пальцомъ работникъ ей колыхаетъ.

Такъ сдѣлалось съ Княземъ, чего онъ не думалъ. Вѣсы поднялись, и себя онъ почуялъ въ воздухѣ легкимъ. Вмѣсто той тяги, что чуялъ въ себѣ. Чуялъ допрежде того, что съ великой силою никто его тягу поднять не подниметъ, своротить не своротитъ, почуялъ, что онъ, какъ соломка, сбившись съ крыши, качается вѣтромъ.

Слышалъ про то Кн. Василій, что ѣздила къ Троицѣ Царевна, съ братомъ мириться, что къ брату ее не пустили, слышалъ, что Романыча Шакловитаго взяли стрѣльцы, заковали и къ Троицѣ свезли, какъ заводчика вора, слышалъ, что ратные люди и нѣмцы, солдаты къ Троицѣ ушли, что бояре туда, что ни день, отъѣзжаютъ, слышалъ все это Василій Василичъ Голицынъ Князь и зналъ еще многое, хоть и не слышалъ. Зналъ онъ, что кончилась сила его. Зналъ, потому, что послѣдніе дни было пусто въ богатыхъ хоромахъ. Непротолчно бывало стоять дожидаютъ и дьяки, дворяне, бояре въ его.... передней.[23] А теперь никого не бывало, и холопы его — ихъ до тысячи было, ужъ не тѣ; что то видно на лицахъ и вчера спросилъ конюха, его нѣту, сказали ушелъ и другіе бѣжали. Только видѣлъ въ тѣ дни онъ любима[го] сына, невѣстку брюхатую, да старуху Авдотью, жену распостылую. —

* № 4.

I.

Какъ на терезахъ твердо, — не двинется — сидитъ на землѣ положенная гиря и также сидитъ, пока на другой латокъ въ насыпку зерно сыплятъ работники, и вдругъ отъ горсти зерна поднимается и колышется безъ силы отъ пальца ребенка, такъ точно послѣ шести лѣтъ силы при Царѣ Ѳедорѣ и 6 лѣтъ при Царевнѣ Софіи, когда Князь Василій Васильичъ Голицынъ чувствовалъ себя первымъ человѣкомъ въ Царствѣ, и всѣ просили милости, онъ награждалъ и наказывалъ, и богатству его не было смѣты, такъ послѣ 12 лѣтъ, ничего не сдѣлавъ, вдругъ Кн. Василій Васильичъ почувствовалъ, что нѣтъ больше въ ней силы, что онъ, такъ крѣпко сидѣвшій, что ничто, казалось, не могло поколебать его, что онъ виситъ на воздухѣ и, какъ соломенка, выбившаяся изъ подъ крыши, мотается по вѣтру и вотъ вотъ оторвется и полетитъ незнамо куда и никто объ ней не подумаетъ. И, какъ главное ядовитое зло при житейскомъ горѣ, сильнѣе всего мучала Князя та вѣчная злая мысль: когда же сдѣлалось, когда началось мое горе. И въ чемъ оно, горе. Когда я все тотъ же, все тѣже во мнѣ силы, тѣже года, тоже здоровье, тѣже дѣти, жена, тѣже мысли. Или нѣтъ горя или я сшелъ съ ума, что вижу, чего нѣтъ.[24]

Василій Васильичъ жилъ въ Подмосковномъ селѣ Мѣдведково и ждалъ. Онъ ждалъ, но самъ зналъ, что ждетъ того, что не можетъ случиться. Онъ ждалъ, какъ ждетъ человѣкъ передъ умирающимъ близкимъ. Онъ ждетъ, чтобъ совершилось то, что быть должно, но, чтобъ были силы ждать, утѣшаетъ себя надеждой. Такъ ждалъ Кн. Василій въ с[елѣ] Медвѣдкова конца борьбы между сестрой Царевной и братомъ Петромъ. Онъ называлъ для себя эту борьбу [борьбой] между Царевной и Царемъ, но онъ зналъ, что ни Царевна, ни Царь не боролись, а боролись за Царя бояре — Черк[асскій], Б. Голицынъ, Стрѣшневъ и др. и за Царевну стрѣльцы, Шакловитый, Змѣевъ, Неплюевъ. Что же онъ не вступалъ въ борьбу? Отчего не становился въ ряды съ ними, a уѣхалъ въ Подмосковную и сидѣлъ праздно. Онъ боролся и прежде не разъ; но теперь на другой сторонѣ онъ видѣлъ новую силу, онъ видѣлъ, что невидимая сила спустила вѣсы, и съ его стороны тяжести перекатывались на другую. На той сторонѣ была не правда. Правды нѣтъ никогда въ дѣлахъ правительства. Онъ довольно долго былъ самъ правителемъ, чтобы знать это. Чтоже, правда была въ выборѣ Годунова, Шуйскаго, Владислава, Дмитрія, Михаила. Правда была развѣ въ выборѣ Петра однаго, Нарышкиныхъ, въ выборѣ Ивана и Петра и Софьи, и какая же правда была теперь въ участіи Петра въ правленіи съ Иваномъ? Или Иванъ Царь, или убогій монахъ, а одинъ Петръ Царь. Не правда была, а судьба. И рука судьбы видна была въ томъ, что творилось. Руку судьбы — это зналъ Кн. Василій, — чтобъ узнать есть вѣрный знакъ: руку судьбы обозначаютъ толпы не думающихъ по своему. Они сыплятся на одну сторону вѣсовъ тысячами, тьмами, а что ихъ посылаетъ? они не знаютъ. Никто не знаетъ. Но сила эта та, которой видоизмѣнятся правительства. Теперь эти недумающія орудія судьбы сыпались на ту, враждебную сторону вѣсовъ. Кн. Василій видѣлъ это и понялъ, что его царство кончилось. Прозоровскій ѣздилъ къ Троицѣ заступить[ся] за Царевну и самъ остался тамъ. Патріархъ тожъ. Сама Царевна ѣздила и тѣ люди, которые на смерть пошли бы за нее, выѣхали къ ней и вернули ее. На той сторонѣ была судьба, не право, Кн. Василій зналъ это. Право больше было на сторонѣ Ивана, старшаго въ родѣ. Петръ былъ младшій братъ только. А при Иванѣ, какъ при Ѳедорѣ, должны были быть бояре — правители, и кому же, какъ не ему, Кн. Василію, быть этимъ правителемъ? Но когда судьба склоняетъ вѣсы на одну сторону, другая сторона, чтобъ удержать вѣсы, употребляетъ средства, губящія право, и тѣмъ еще больше губитъ себя. При началѣ борьбы право было ровное, но теперь слабая сторона погубила свое право и чѣмъ слабѣе она становилась, тѣмъ сильнѣе неправда ея становилась видна. Перекачнись вѣсы на нашу сторону, думалъ Кн. Василій, и ясно бы стало, что Петръ съ злодѣями, съ пьяными конюхами задумали погубить старшаго брата Ивана, благодѣт[ельницу]-правительницу и хотѣли убить спасшую царство отъ смутовъ и главнаго труженика Кн. Василія, и мало было плахи для изверговъ. Теперь перекачнулись вѣсы туда и ясно, какъ день, выступало неправо Софьи, называвшейся Государыней, ея развратн[ыхъ] любовниковъ, которые правили Царствомъ и все подъ видомъ управленія за старшаго брата, безотвѣтнаго дурака и убогаго. Мало того, теперь, что поправить вѣсы: и другое страшное дѣло выступало наружу — <Софья> подговаривала стрѣльцовъ къ бунту, и Шакловитый собирался убить молодаго Царя. —

Кн. Василій зналъ все это, но, хитрый старикъ, онъ не дотрогивался до вѣсовъ, чтобъ уравнять ихъ, никто не видалъ, чтобъ онъ приложилъ къ нимъ руку. Онъ удалился отъ всего, послѣ того какъ Нѣмецъ Гордонъ, тотъ Нѣмецъ, который въ землю кланялся ему, просилъ отпуска, тотъ Нѣмецъ, который, какъ рабъ, служилъ ему 6 лѣтъ, пришелъ спросить, что дѣлать? Изъ Троицы, отъ младшаго Царя пришелъ приказъ идти съ полкомъ къ Троицѣ. Кн. Василій сказалъ не ходить къ Троицѣ, и на другой день ушелъ къ Троицѣ. Кн. Василій понялъ, что Нѣмецъ и другіе съ нимъ сдѣлали это — Нѣмецъ бережетъ только свою шкуру — не потому, что онъ нашелъ, что то право, а потому, что къ Троицѣ идти было подъ гору, а оставаться — идти было на гору. Кн. Василій понялъ это и съ тѣхъ поръ уѣхалъ въ Мѣдвѣдково и только ждалъ. Каждый день летали его послы въ Москву. Онъ зналъ, что дѣлалось, и видѣлъ, что все больше и больше перевѣшивало и что онъ, какъ соломенка, вьется, и вотъ оторвется, полетитъ по вѣтру. Онъ послалъ сына въ Москву узнать про Царевну и ждалъ одинъ въ своей комнатѣ. Онъ сидѣлъ за столомъ и думалъ. Думалъ уже о томъ, какъ его обвинятъ и какъ онъ оправдается. И чѣмъ больше онъ думалъ, тѣмъ больше онъ обвинялъ ихъ. И ясны были ему всѣ ихъ вины.

Но, какъ это бываетъ съ человѣкомъ въ несчастіи, онъ возвращался къ своему прошедшему и искалъ въ немъ того, въ чемъ упрекнуть себя, и, какъ у всякаго человѣка, особенно правителя — было много дѣлъ, за которыя и Церковь и судъ, и молва могли осудить его — и казнь Самойловича и казни другихъ, и казна присвоенная — онъ не замѣчалъ этихъ дѣлъ. Одно было, что заставляло его вскакивать, старика, ударять жилистой рукой по золотному столу: это было воспоминаніе о толстой, короткой, старой женщинѣ, румяненой, бѣленой, съ черными сурмленными бровями, злымъ и чувствен[нымъ] видомъ и съ волосами на усахъ и бородавкой[25] подъ двойнымъ подбородкомъ. Если бъ этаго не было! Ахъ, если бъ этаго не было! — говорилъ онъ себѣ. —

Онъ всталъ на свои длинные ноги, закинулъ длинныя руки назадъ, отчего спина стала еще сутуловатѣе и вышелъ въ крестовую. Тамъ гудѣлъ голосъ попа домоваго, читавшаго псалт[ырь] [?]

II.

Хуже всего эти послѣдніе дни было для Кн. Василія то, что жизнь его, до сихъ поръ такая полная, необходимая, вдругь стала не нужна никому. За всѣ эти 12 лѣтъ онъ не помнилъ дня, который бы не былъ полонъ необходимыми дѣлами — дѣлами, которыя онъ одинъ могъ исполнить: быть у Царя и Царевны, быть въ посольскомъ приказѣ, подписывать, приказывать, смотрѣть войска, давать, отказывать въ наградахъ и еще много и много. Такъ что часто онъ тяготился этой вѣчной работой и думалъ: когда это кончится и я буду свободенъ и завидовалъ своему брату и другимъ боярамъ, которые жили въ свое удовольствіе. Теперь онъ былъ[26] свободенъ, въ послѣдніе 6 дней ни одинъ человѣкъ не пріѣхалъ къ нему въ Мѣдведково, — его забыли. Безъ него могли жить люди по старому. Онъ чувствовалъ себя свободнымъ, и эта тишина и свобода мучали, ужасали его. Онъ придумывалъ, чѣмъ бы ему занять свои дни. Пробовалъ читать. Все было такое чуждое, далекое. Пробовалъ говорить съ женой, невѣсткой, съ любимцемъ Засѣкинымъ; всѣ какъ будто жалѣли его и говорили только о томъ, о чемъ онъ не хотѣлъ говорить. Чтобъ наполнить пустоту жизни, онъ цѣлый день ѣлъ, цѣлый день пилъ, то спрашивалъ брусничнаго, то клубничнаго [?] меду, то варенья, то леденца, и животъ болѣлъ ужъ у него. — Послѣ 6 дней сынъ поѣхалъ въ Москву провѣдать, и въ это самое утро, какъ сговорились, одинъ за другимъ пріѣзжали гости къ Кн. Василію. Но гости были невеселые; ни одинъ не привозилъ хорошихъ вѣстей.

Какъ тереза, онъ висѣлъ, но ждалъ. Ждутъ весны и ждутъ вѣтра въ затишье. Онъ ждалъ вѣтра и зналъ, что не будетъ, но когда онъ думалъ, онъ думалъ не какъ стоять, а какъ поплыветь и онъ думалъ, не какъ оправдаетъ, а какъ обвинитъ. А онъ зналъ, что не будетъ вѣтра. Посыпались подъ гору. Онъ былъ одинъ и ему было жутко. Полонъ домъ людей — Карлъ, шуты, но онъ былъ одинъ. Онъ всталъ рано, какъ всегда. Мылся. Карла держалъ мыло, зачесалъ расческой на лобъ, расправилъ, пошелъ къ обѣдни, позавтракалъ сѣлъ въ комнату у окна ждать. Пріѣхалъ Зміевъ — брюхатый, потомъ сынъ о Мазепѣ, о Борисѣ, о взятіи Шакловитаго. Потомъ Сашка Гладкій.[27]

Василій Васильичъ не сдается, но молчитъ — моложавый сухой старикъ. Карликъ сидитъ, молчитъ, ноги болтаются. Сынъ болтунъ, добродѣт[ельный], себя одурманиваетъ. Говоритъ о правѣ. Василій Васильичъ молчитъ, въ душѣ смѣется.

Жена узнаетъ, что дѣлаетъ В. В. Онъ пьетъ, ѣстъ, ласкаетъ дѣвокъ. Она видитъ, что это плохо. — Сонъ ей. «Прости». — Онъ тебя стыдится. Невѣстка — жадная, завистливая, живая. — Проваливается свекровь — бабища твердая, здоровая. Кормитъ грудью обѣихъ. В. В. просыпается. Щетининъ вѣрный другъ и слуга его ворочаютъ.

* № 5.

Какъ твердо — не двинется — сидитъ на землѣ латокъ вѣсовъ, на который положена гиря, когда на другую сторону вѣсовъ сыплятъ зерно въ насыпку и какъ вдругъ отъ одной лишней пригоршни зеренъ, вдругъ дернется гиря и медленно поднимается, покачиваясь и повиснетъ, безсильная, туда и сюда мотаясь, отъ прикосновенія пальца ребенка, такъ точно непоколебима 10 лѣтъ и больше казалась сила Кн. В. Голицына, при Царѣ Ѳедорѣ и при Царевнѣ Софьѣ, правившаго Царствомъ и такъ точно вдругъ послѣ втораго Крымскаго похода дрогнула эта сила и, когда Князь Борись Голицынъ и Нарышкины отвезли меньшаго Царя Петра къ Троицѣ и началась борьба между сестрой и братомъ, повисла эта прежняя сила, колеблясь отъ малѣйшей случайности. Всѣ видѣли и знали это, всѣ бросили ближняго боярина и ни одинъ человѣкъ изъ тѣхъ, которые прежніе годы загромаздживали его крыльцо, дожидаясь милости, ни одинъ не навѣстилъ его съ тѣхъ поръ, какъ онъ, боясь стрѣлецкой смуты, затѣянной Л. Р. Шакловитымъ съ Царевной, уѣхалъ въ свое подмосковное село Медвѣдкова. Онъ оставался одинъ съ своей семьей; съ женой, не простившей его за его сношенія съ Софьей, съ брюхатой, больной, слабой невѣсткой, съ двумя малыми дѣтьми, съ толпой челядинцовъ, которые, что ни день, то бѣжали отъ него и съ любимымъ старшимъ сыномъ, бояриномъ Алексѣй Васильичемъ. Сынъ этотъ, 25 лѣтній, красавецъ, молодецъ, умница, ученый, знавшій по Латыни, Гречески, по Французски, любимецъ отцовскій, былъ и прежде надежда и радость, а теперь горе и страхъ отца. Всѣ знали, что сила Князя Василія кончилась и что онъ, какъ соломенка, выбившаяся изъ крыши, вотъ вотъ упадетъ и занесется вѣтромъ въ погибель; но одинъ, самъ Князь Василій, не зналъ этаго. Онъ не могъ вѣрить тому, что такъ вдругъ отъ ничего, отъ горсти зерна, насыпаннаго на другую сторону вѣсовъ, пропадетъ его сила. Онъ только сердитъ былъ и мраченъ. И то, что сынъ его поѣхалъ въ Москву провѣдать дѣла, тревожило его. —

Онъ сидѣлъ передъ обѣдомъ одинъ въ своей комнатѣ за точенымъ съ аспидной доской столомъ, на точеномъ стулѣ съ пуховой атласной спинкой и, открывъ книгу, смотрѣлъ въ нее и длинными пальцами водилъ ощупывая по вострымъ краямъ переплета. Въ заднемъ углу у холодной изразцовой печи сидѣлъ, свѣсивъ ноженки въ красныхъ сапожкахъ, карликъ Сусликъ, и, поднявъ брови,[28] не спуская глазъ, смотрѣлъ на хмурое, бритое въ подбородкѣ, моложавое лицо стараго Князя. Но Князь взглядывалъ только изрѣдка въ окно и не чувствоваль взгляда карлика, не чувствовалъ и другаго взгляда большихъ черныхъ, глубокихъ глазъ жены, смотрѣвшихъ изъ за приподнятого ковра въ задней двери. — Въ комнатѣ было тихо, слышалось тиканье часовъ въ головѣ олѣня — подарокъ польскаго посла, — мокрое всхлипываніе дыханія Суслика и шуршанье болтающихся ножекъ по подзору коника, дальше глухое чтенье псалтыри въ крестовой изъ за 2-хъ дверей и изрѣдка прокашливанье Князя. Въ открытыя окна врывались другіе звуки. Всѣ эти [дни] были дожди и съ ночи стала ясная осѣнняя погода съ паутинами. Съ ярко освѣщенныхъ полей слышались скрыпъ возовъ, грохотъ пустыхъ телѣгъ и крики мужиковъ и бабъ, возившихъ снопы.

У тесовыхъ крытыхъ рѣзныхъ воротъ двора послышались колокольцы и, глянувъ въ окно, Князь увидалъ заворачивающихъ выносныхъ съ кучеренкомъ въ самыхъ воротахъ, такъ что виденъ былъ передъ новой крашеной колымаги; пріѣзжіе остановились. Кучеръ и кучеренокъ заспорили, ѣхать въ дворъ или нѣтъ.

Изъ колымаги высунулась голова въ собольей шапкѣ и передовой проѣхалъ къ крыльцу, слѣзши, отдалъ одному держать кони и сталъ, дожидаясь высадить пріѣзжаго изъ колымаги.

* № 6.

Твердо, — не двинется, сидитъ на землѣ гиря на одной сторонѣ[29] вѣсовъ, пока сыплютъ зерно на другую сторону. Насыпятъ полну насыпку и все не двигается гиря; но вотъ подсыпали отъ совка горсть зерна и, покачиваясь, поднимается гиря и виситъ, дрожитъ, и дитя пальцомъ качнетъ, подниметъ и опустить ее.[30]

Такъ твердо сидѣла 12 лѣтъ сила Князя Василія Васильича Голицына и вдругъ, никто не зналъ, какъ и отчего, поднялась эта сила и повисла безпомощная, какъ соломенка, выбившаяся изъ подъ крыши и качающаяся вѣтромъ.

Князь Василій 6[-ой] день уѣхалъ изъ Москвы и жилъ въ Подмосковномъ селѣ своемъ Мѣдведковѣ, гдѣ уже давно жили его жена, дѣти, невѣстка и внучата, и онъ, безъ приказа котораго ничего 12 лѣтъ не дѣлалось въ Москвѣ, теперь ждалъ самъ приказа, что ему дѣ[лать]. Всю ночь Кн. Василій не спалъ, все думалъ, и всталъ поздно. Одѣвшись, отслушавъ обѣдню и позавтракавъ, Кн. Василій сѣлъ въ комнатѣ за столъ и облокотился на руки. Ст[арый] [?] Карла въ красномъ кафтанѣ сидѣлъ на конникѣ, болтая ногами, и смотрѣлъ на хозяина. Хозяинъ то читалъ рукопись, разложенную на столѣ, то смотрѣлъ въ окно на свѣтлый осѣнній день и ждалъ сына, наканунѣ уѣхавшаго въ Москву. — Въ комнатѣ было тихо, слышно, какъ щелкали часы, и дышалъ хозяинъ и Карла. Карла смотрѣлъ то на свои мохающіяся ножки въ красныхъ сафьяновыхъ сапожкахъ,[31] то поднималъ свое старческое бритое скуластое лицо съ сплюснутымъ носомъ и старался уловить взглядъ хозяина, но блестящій твердый взглядъ хозяина не останавливался на немъ, а переходилъ отъ окна къ столу, къ развернутому свитку, заложенному фигурой изъ мѣди. —

Сухое бритое, моложавое лицо старика Кн. Василія было нахмурено, длинныя ноги вытянуты подъ столомъ и сырыя съ длинными пальцами и синими, какъ червяки, жилами руки потирали края стола, какъ-бы ощупывая вострый край. —

— Кто пріѣхалъ? — вдругъ визгнулъ Князь, такъ что Сусликъ вздрогнулъ и [в]скочилъ на ноги. Но Князь уже узналъ того, кто пріѣхалъ, и, вставь на длинныя ноги, пошелъ къ дверямъ, но, обдумавшись, опять вернулся и сѣлъ на свое мѣсто. На широкій дворъ въѣхала кожей обитая, окованная крашенымъ желѣзомъ, новая колымага на четвернѣ разношерстныхъ, крупныхъ, косматыхъ лошадей. Трое передовые верховыхъ слѣзли съ лошадей у часто ступенчатаго тесоваго крыльца ˂и˃, отдавъ одному мальчику чумбуры своихъ лошадей, дожидались колымаги, чтобъ высадить хозяина.

* № 7.

[32]Всю сентябрскую длинную ночь не спалось Князю Борису Алексѣевичу Голицыну. Всю ночь онъ ворочался, трещалъ тесовой кроватью за перегородкой въ кельи Троицкаго келаря, отца Авраамія. — Только забрезжилась заря, онъ тяжело вздохнулъ, поднялся, перегнувшись, досталъ разшитые шолками чоботы, надѣлъ шелковые на очхурѣ шаровары и, вздѣвъ кафтанъ на широкія плечи, сталъ передъ образомъ спасителя и, сложивъ широкія руки передъ животомъ, нагнулъ большую кудрявую голову.

— Господи Отецъ, научи твое чадо творити волю твою, Господи сынъ Іисусъ Христосъ, научи мя уподобиться тебѣ, Господи, духъ Святый, вселися въ меня и черезъ меня твори волю свою. Пресвятая Богородица, Ангелъ Хранитель, Борисъ и Глѣбъ, угодникъ Сергій заступите за меня, научите, что дѣлать буду... — Такъ онъ сказалъ и вспомнилъ всѣ свои мерзости, пьянство, обжорство, любострастье и ту бѣду, которая теперь одолѣвала его душу. —

13 лѣтъ прожилъ онъ дядькой при царевичѣ Петрѣ Алексѣевичѣ и только думалъ отслужить свою службу и уйти въ монастырь спасать душу и къ 50 годамъ откачнуться отъ всей суеты житейской. Онъ ждалъ только того, чтобы женился, возмужалъ Царь и сталъ править царствомъ, а вышло не то: стали вздоры межъ Царской семьи: Софья Царевна стала мутить, и нельзя было Кн. Борису уйти въ монастырь.

[33]Все смѣшалось въ Царской семьѣ. Царевна связалась съ братомъ двоюроднымъ Васильемъ Васильевичемъ, настроила Ивана Царя, и Петра Царя забросила и народъ весь былъ въ смущеньи. Не хотѣлъ сперва Кн. Борисъ мѣшаться въ это дѣло, да нельзя было оставить, а другаго никого не было. Слово за словомъ, дѣло за дѣломъ, замѣшался онъ такъ, что совсѣмъ разстроились Царь Петръ съ Царевной, и бросилъ [Петръ] Москву и уѣхалъ къ Троицѣ. И вотъ 4-ю недѣлю жилъ Царь Петръ въ Троицѣ и шла борьба промежъ молодого Царя и Царевны. У молодаго Царя никаго не было и за всякимъ дѣломъ приходили къ Кн. Борису: что написать, что сказать, кого куда послать. И сталъ Кн. Борисъ вмѣсто монаха первымъ человѣкомъ при Царѣ. И во всемъ удача была Кн. Борису. Царевну оставляли понемногу и бояре и стрѣльцы и Нѣмецкіе полки и съ помощью Угодника, чего не чаялъ никто, ни Кн. Борисъ, вся сила сошлась къ Троицѣ и сталъ однимъ Царемъ Петръ Алексѣичъ и однимъ дѣльцомъ Кн. Борисъ Алексѣичъ. Тяжело было Кн. Борису чувствовать на себѣ всю тяжесть власти. Сколько грѣха, сколько соблазна! А пуще всего, на той сторонѣ былъ старшій братъ Василій Васильевичъ и дошло дѣло до того, что не миновать было Василію Васильевичу плахи. И всему зачинъ и коноводъ былъ онъ, Князь Борисъ. — Подумалъ онъ, вспомнилъ все это, нагнулъ еще ниже голову, и лицо и шея его налились кровью и на глаза выступили слезы. — Онъ прочелъ всѣ молитвы, поклонился три раза въ землю и кликнулъ холопа, калмыка, Ѳедьку и велѣлъ подать умываться.

** № 8.

Прошелъ мѣсяцъ съ тѣхъ поръ, какъ молодой Царь Петръ Алексѣевичъ переѣхалъ изъ Москвы въ Троицо-сергіевскую Лавру, и за нимъ переѣхали молодая и старая Царицы — жена и мать Петра Алексѣевича; и по одному, и по нѣскольку стали переѣзжать изъ Москвы въ Лавру бояре, нѣмцы, стрѣлецкіе сотники и головы. Во всемъ народѣ былъ страхъ: не знали, кого слушаться. Въ Москвѣ оставался Царь Иванъ Алексѣичъ и Царевна Софья Алексѣвна. При нихъ ближнимъ бояриномъ былъ Князь Василій Васильичъ Голицынъ. Въ Лаврѣ былъ Царь Петръ Алексѣичъ съ матерью Царицей; при нихъ былъ ближній бояринъ, Князь Борисъ Алексѣичъ Голицынъ.

Во всѣхъ приказахъ въ Москвѣ сидѣли судьи отъ Царевны Софьи Алексѣвны и судили, приказывали, казнили и награждали по указамъ Царевны Софьи и Князя Василья Васильича.

Отъ Царевны Софьи Алексѣвны и Князя Василья Васильича читались указы стрѣльцамъ, нѣмцамъ, солдатамъ, воеводамъ, дворянамъ, чтобы подъ страхомъ казни не смѣли ослушаться, не смѣли бы слушать указовъ изъ Лавры.

Отъ Царя Петра Алексѣевича читались указы изъ Лавры, чтобъ подъ страхомъ казни не смѣли слушаться Царевны Софьи Алексѣвны, чтобъ стрѣльцы, нѣмцы, солдаты шли къ Троицѣ, чтобъ воеводы высылали запасы туда же.

Уже 7 лѣтъ весь народъ слушался указовъ Царевны Софьи Алексѣвны и Василья Васильича и слушался ихъ въ дѣлахъ не малыхъ: и войны воевали, и пословъ принимали, и грамоты писали, и жаловали бояръ и стрѣльцовъ, и деньгами, и землями, и вотчинами, и въ ссылки ссылали, и пытали, и казнили людей немало. И Патріархъ, и Царь Иванъ Алексѣичъ, и самъ Петръ Алексѣевичъ, меньшой Царь, не спорили съ Царевной.

Царь Петръ Алексѣевичъ никогда народомъ не правилъ и мало входилъ во всѣ дѣла, только слышно было про него, что онъ связался съ нѣмцами, пьетъ, гуляетъ съ ними, постовъ не держитъ и утѣшается ребяческими забавами: въ войну играетъ, кораблики строитъ. Кого было слушаться? Народъ не зналъ и былъ въ страхѣ. Страхъ былъ и отъ угрозы казни —отъ Царевны ли, отъ Царя ли, — но еще больше страхъ былъ отъ стрѣльцовъ. Только 7 лѣтъ тому назадъ били и грабили стрѣльцы всѣхъ, кого хотѣли, и теперь тѣмъ же хвалились.

Какъ устанавливаютъ тepeзà передъ амбаромъ, полнымъ зерна, когда ужъ собрался народъ для того, чтобъ начать работу — грузить хлѣбъ на барку; какъ ждетъ хозяинъ, глядя на стрѣлку, скоро ли она остановится, а она медленно качается, переходя то въ ту, то въ другую сторону, такъ теперь остановились на мгновеніе вѣсы Русскаго народа. Но вотъ терезà установились, чуть, какъ дышетъ, пошевеливается стрѣлка, и покачивается коромысло. Хозяинъ кинулъ гири на одну сторону и на другую посыпалось зерно въ кадушку. Выравниваютъ, сгребаютъ, высыпаютъ въ мѣшки, взваливаютъ на плечи, стучатъ ноги по намостьямъ, встрѣчаются порожніе съ нагруженными; покряхтываетъ, опускаясь, барка, и закипѣла работа. —

Такъ весь августъ 1689 года стояли, уравниваясь, вѣсы правительства Русскаго народа. Сначала были слухи, что Нарышкины и Борисъ Голицынъ мутятъ народъ, хотятъ погубить Царевну Софью, которая законно царствовала 7 лѣтъ; потомъ сталъ слухъ, что Царевна Софья съ Васильемъ Голицынымъ мутитъ народъ. Потомъ пришло время, что никто не царствовалъ. Царевна Софья приказывала и грозила казнью, если не сдѣлаютъ.., то Царь Петръ приказывалъ сдѣлать напротивъ и [тоже] грозилъ.

Въ началѣ Сентября вѣсы выравняло, и вдругъ началась работа, — началось то время, которое называется Царствованіемъ Петра Великаго.

7 Сентября къ вечернѣ ударилъ большой колоколъ соборной Троицкой церкви, и въ ясномъ осеннемъ воздухѣ тихаго вечера звонко раздался благовѣстъ. Но кромѣ звона колокола и словъ молитвы слышались другіе звуки; кромѣ монаховъ, по заведенному порядку въ черныхъ рясахъ и клабукахъ, шедшихъ съ разныхъ сторонъ изъ келій къ церковной[34] службѣ, много было въ монастырѣ другихъ людей, думавшихъ не о молитвѣ.[35] Монастырь былъ полонъ народа! Въ Царскихъ хоромахъ былъ Царь съ Царицами и со всѣми придворными. Въ обѣихъ гостиницахъ было полно народа — бояре, стольники, генералы, полковники, нѣмцы и свои. У игумна и келаря стояли[36] бояре. Всѣ кельи простыхъ монаховъ были заняты. На слободѣ тоже было полно народа. За воротами стрѣльцы и пріѣзжіе стояли обозомъ, какъ въ походѣ. Безпрестанно то проходили офицеры въ невиданномъ еще нѣмецкомъ платьѣ, то пробѣгалъ стольникъ въ красномъ кафтанѣ за какой нибудь царской посылкой, то бояринъ въ собол[ь]ей атласной шубѣ и шапкѣ выходилъ на крыльцо кельи и приказывалъ, что-то кричалъ громкимъ голосомъ.[37] Нѣсколько десятковъ бабъ за воротами выли. Вой и плачъ этотъ, переливаясь на разные голоса, то словами, то пѣньемъ, то плачемъ, не переставалъ ни на минуту.[38] Это выли стрѣльчихи изъ Москвы, — матери, жены, дѣти тѣхъ стрѣльцовъ, которыхъ однихъ привозили изъ Москвы, a другіе сами пришли съ повинною. Стрѣльцовъ этихъ допрашивали все утро, a послѣ полдней привезли стрѣлецкаго приказа окольничаго, Ѳедора Леонтьевича Шакловитаго, — того самаго боярина Ѳедора Леонтьевича, который не разъ бывалъ въ Лаврѣ, пожертвовалъ иконостасъ въ придѣлъ Рожества Богородицы. Его поутру допрашивали безъ пытки, а теперь, въ самыя вечерни, повели на воловій монастырскій дворъ, гдѣ за три дня монастырскіе плотники тесали и устанавливали новую дыбу для пытки. Двое монаховъ, старичокъ съ краснымъ лицомъ и курчавой сѣдой бородкой и толстый опухшій монахъ, пріостановились у входа въ церковныя двери и шептали о томъ, что происходило на воловьемъ дворѣ. По плытамъ двора послышались быстрые, легкіе шаги тонкихъ сапогъ, и, оглянувшись, они увидали[39] подходящаго келаря, отца Авраамія. Отецъ Авраамій былъ еще не старый человѣкъ, съ сухимъ, длиннымъ и блѣднымъ рябымъ лицомъ и черными, глубоко ушедшими, блестящими глазами. На немъ была длинная изъ чернаго сукна ряса и мантія, волочившаяся до земи. Клобукъ[40] былъ надвинутъ на самыя брови, волоса, запрятанные за уши и рѣдкіе, по рябинамъ разбросанные волоса бороды были неразчесаны. Все въ немъ говорило о строгости монашеской жизни; но движенія его — быстрыя, порывистыя, особенно легкая, быстрая походка и взглядъ быстрый, твердый, внимательный и прожигающій — выказывали силу жизни, несвойственную, какъ будто неприличную, монаху. Когда онъ подошелъ къ церковнымъ дверямъ, оба монаха низко, медленно поклонились ему. Онъ отвѣтилъ такимъ же поклономъ и спросилъ: «Что?» — хотя никто не говорилъ ему ничего. Старичокъ съ краснымъ лицомъ сказалъ: «Отецъ Пафнутій сказывалъ: пытать повели Ѳедора Леонтьевича».

Отецъ Авраамій вздрогнулъ, какъ будто морозъ пробѣжалъ у него по спинѣ, и, поднявъ руку, хотѣлъ перекреститься, но въ это мгновенье съ воловьяго двора послышался страшный, сначала тихій, потомъ усиливающейся стонъ, перешедшій въ ревъ. Отецъ Авраамій поблѣднѣлъ, и рука его остановилась.

— Волы ревутъ, ихъ на дворъ не пускаютъ, — сказалъ толстый монахъ, слегка улыбаясь.

Отецъ Авраамій повернулся лицомъ къ Церкви и быстро сталъ креститься, гибко кланяясь въ поясъ и читая молитву, и потомъ также быстро разогнулся, оглянулся на заходящее за западную башню солнце и скорыми, легкими шагами прошелъ въ храмъ, гдѣ уже зажигали свѣчи и готовились къ службѣ. Онъ прошелъ на клиросъ, досталъ книгу и сталъ читать, крестясь и молясь.

————

Бояре допрашивали все утро Окольничаго Шакловитаго въ хоромахъ, послѣ обѣда приказали свести его на монастырский воловій дворъ, въ подклѣть монастырскихъ воловщиковъ, гдѣ былъ устроенъ[41] застѣнокъ. Для бояръ справа у двери были поставлены двѣ лавки съ суконными полавочниками и на нихъ сидѣли ближніе бояре[42] — четверо, по два на лавкѣ. На одной сидѣлъ, въ горлатной чернолисьей шапкѣ съ темнозеленымъ бархатнымъ верхомъ и въ вишневой бархатной собол[ь]ей шубѣ, распахнутой на атласномъ зеленомъ кафтанѣ, маленькій сухой старичокъ, съ краснымъ, какъ будто ошпареннымъ, лицомъ и бѣлой сѣдой бородой, усами, бровями и волосами. Онъ безпрестанно потиралъ свои маленькія красныя ручки и переставлялъ ноги въ своихъ красныхъ сапожкахъ. Глаза стальные, сѣрые быстро перебѣгали на лица тѣхъ, кого допрашивали, и на лица товарищей.

Это былъ почетнѣйшій бояринъ, извѣстный щеголь — Михаилъ Алегуковичъ, князь Черкаскій. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ толстый, грузный бояринъ лѣтъ 40, сутуловатый отъ толщины и съ ушедшей небольшой головой въ плечи. Онъ также нарядно былъ одѣтъ, какъ и Черкаскій, но лицо его не выражало той живости и подвижности, которая была въ лицѣ его товарища. Этотъ, напротивъ, оперши руки на колѣна, нахмурившись cмотрѣлъ прямо въ одно мѣсто своими маленькими заплывшими глазами, и цвѣтъ кожи его за ушами и на пульсахъ рукъ былъ того нѣжнаго бѣлаго цвѣта, который бываетъ только у людей неломанныхъ и холенныхъ. Это былъ Князь Ѳедоръ Юрьевичъ Ромодановскій.

На другой лавкѣ сидѣли: Голицынъ, Князь Борисъ Алексѣевичъ, дядька молодаго Царя и Левъ Кирилычъ Нарышкинъ, его дядя. Голицынъ былъ высокій, молодцоватый мущина съ ранней просѣдью въ рыжеватой бородѣ и съ красивыми, но расписанными красными полосами щеками и носомъ и съ большими, открытыми, добрыми глазами. Онъ былъ одѣтъ въ польскій желтый кафтанъ, и на головѣ его была маленькая шапка, которую онъ, почесывая голову, переворачивалъ, то съ той, то съ другой стороны. Жилистая шея его была раскрыта, даже пуговица на рубашкѣ растегнута, и то онъ все распахывалъ, какъ будто ему было жарко. Онъ почесывалъ голову, покачивалъ ею, прищелкивалъ языкомъ и, видимо, волновался. Левъ Кирилычъ былъ[43] высокій, стройный, чернобровый, черноглазый, съ румяными щеками и глазами, красавецъ. Онъ имѣлъ одно изъ тѣхъ неподвижныхъ красивыхъ лицъ, которыя невольно притягиваютъ къ себѣ вниманіе. Онъ и говорилъ больше всѣхъ, и больше всѣхъ спрашивалъ, и къ нему обращались подсудимые, и на него вопросительно взглядывалъ дьякъ, пристроившійся на скамейкѣ у двери и писавшій на своихъ колѣнахъ.

————

Передъ боярами стоялъ бывшій окольничей и начальникъ Стрѣлецкаго приказа Ѳедоръ Леонтьевичъ Шакловитый. Его только сняли съ дыбы, и на голой, мускулистой, длинной бѣлой спинѣ его, перекрещиваясь и сливаясь, лежали багрово синіе рубцы отъ ударовъ кнута, руки его, оттопыренныя локтями назадъ, съ веревочными, обшитыми войлокомъ, петлями, за которыя держалъ палачъ, имѣли странное положеніе; плечи неестественно были подняты кверху. Все красивое, мужественное тѣло его съежилось и дрожало. — Горбоносое красивое лицо его съ мелко кудрявыми волосами и свалявшейся короткой бородой было блѣдно, зубы стучали другъ объ друга и глаза до половины были закрыты.

— Читай, — сказалъ Левъ Кирилычъ дьяку.

— Совѣтовалъ ли съ Царевной погубить Государя Царя и Великаго Князя Петра Алексѣевича?

Шакловитый только вчера былъ взятъ. Вчера еще онъ садился верхомъ у своего двора на сѣраго аргамака; 5 человѣкъ держальниковъ дворянъ окружали его лошадь, держали узду и стремя, и въ рукахъ, ногахъ была сила и гибкость, а въ душѣ чувствовалась сила, которой, казалось, ничто сломить не можетъ, и вотъ тотъ же онъ, съ тоской въ спинѣ, въ вывороченныхъ плечахъ и въ сердцѣ, которое ныло больнѣе вывихнутаго лѣваго плеча, стоялъ передъ всѣми ненавистными [?] людьми, — тѣми, которые, онъ зналъ, мѣсяцъ тому боялись его, подлащивались къ нему, и у него что то спрашивали, а онъ не могъ говорить, потому что стоны только стояли въ его душѣ. Какъ бы онъ открылъ ротъ, онъ бы застоналъ, какъ баба.

Онъ опустился, охая, гдѣ стоялъ, на землю.

— Дайте поѣсть, ради Бога. Я 2-й день...

— Совѣтовалъ ли? —повторилъ дьякъ.

— Совѣтовалъ, ничего не утаю, все скажу, ѣсть дайте...

Бояре заспорили. Одни хотели еще пытать его — Нарышкинъ и Ромодановскій, —другіе настаивали на томъ, чтобъ дать ему ѣсть и привести стрѣльцовъ для очной ставки. Они громко кричали, особенно Голицынъ и Нарышкинъ.

— Ты дѣло говори, — кричалъ Голицынъ на Нарышкина. — Я твоихъ наговоровъ не боюсь; чего же его пытать еще? Все сказалъ.

Шакловитый смотрѣлъ съ завистью на крич[ащихъ] бояръ. Голицынъ пересил[илъ].

— Приведите Стрѣльцовъ, — сказалъ старшій бояринъ, Кн. Черкаскій.

Въ дверяхъ зазвѣнѣли кандалы, и между стрѣльцами впереди и сзади взошли закованные 2 человѣка. Это были Семенъ Черный и Обросимъ Петровъ.

[44]Семенъ Черный былъ коренастый человѣкъ съ нависшими бровями и бѣгающими, ярко черными глазами въ синихъ бѣлкахъ, Цыганъ съ виду.

Обросимъ Петровъ былъ тотъ самый Стрѣлецкій урядникъ, который былъ главный зачинщикъ въ стрѣльцахъ, какъ говорили, и который сперва одинъ отбился саблей отъ 15 стрѣльцовъ, бросившихся на него, чтобы взять его, и который потомъ, когда видно стало всѣмъ, что Царская сторона пересилитъ, самъ отдался въ руки стрѣльцамъ. По молодечеству ли его, потому ли, что онъ самъ отдался, потому ли что такая судьба его была, его, — Оброську Петрова, какъ его теперь звали, и Обросима Никифорача, какъ его прежде звали на стрѣлецкой слободѣ, его знали всѣ въ народѣ, и толпа народа собралась, когда его изъ Москвы, окованнаго, привезли къ воротамъ Лавры. Онъ былъ преступникъ, измѣнникъ — всѣ знали это, но онъ занималъ всѣхъ больше даже самаго Ѳедора Леонтьевича.

— Оброську, Обросима везутъ, — кричали въ народѣ, когда его везли.

— Ишь, орлина какой! Ничего не робѣетъ. Глянька, глянька, тоже на угодника молится. —

Такъ и теперь, когда ввели Обросима Петрова въ кандалахъ, въ одной рубашкѣ распояскою, невольно всѣ, отъ двухъ палачей до бояръ, всѣ смотрѣли на него. Обросимъ, не глядя ни на кого, оглянулъ горницу, увидалъ икону и не торопливо положилъ на себя три раза со лба подъ грудь и на концы обоихъ широкихъ плечъ пристойное крестное знаменіе, гибко поклонился въ поясъ образу, встряхнулъ длинными мягкими волосами, которые сами собою загибаясь вокругъ красиваго лица легли по сторонамъ, также низко поклонился боярамъ, дьяку, палачамъ, потомъ Ѳедору Леонтьевичу и, сложивъ руки передъ животомъ, остановился молча передъ боярами, сложивъ сочныя румяныя губы въ тихое выраженье, похожее на улыбку, не вызывающую, не насмѣшливую, но кроткую и спокойную. — Изогнутый красивый ротъ съ ямочками въ углахъ давалъ ему всегда противъ воли это выраженіе кроткой и спокойной улыбки. —

Дьякъ прочелъ ему вопросы, въ которыхъ онъ долженъ былъ уличать Ѳедора Леонтьевича. Обросимъ внимательно выслушалъ, и когда дьякъ кончилъ, онъ вздохнулъ, и началъ говорить. Еще прежде чѣмъ разобрали и поняли бояре и дьяки, и палачъ, и Ѳедоръ Леонтьевичъ, что онъ говорилъ, всѣ уже вѣрили ему и слушали его такъ, что въ застѣнкѣ слышался только его звучный, извивающійся, пѣвучій и ласковый голосъ.

— Какъ передъ Богомъ батюшкой, — началъ онъ неторопливо и не останавливаясь, — такъ и передъ вами, судьи бояре, не утаю ни единаго слова, ни единаго дѣла. Съ Богомъ спорить нельзя. Онъ правду видитъ. Спрашиваете, что мнѣ сказывалъ Ѳедоръ Леонтьевичъ 8-го числа Августа прошлаго года. Было то дѣло въ Воскресенье; пришли мы къ двору Царевниному, онъ меня позвалъ и говоритъ: «Обросимъ, ты нынче поди, братъ».

И Обросимъ разсказалъ ясно, просто и живо все, что было дѣлано и говорено.

Ясно было, что всегда и во всемъ на службѣ онъ былъ передовымъ человѣкомъ, стараясь наилучше исполнять возлагаемыя на него порученія, что начальство такъ и смотрѣло на него; что онъ сомнѣвался и представлялъ начальству сомнѣнія въ законности дѣйствій, но потомъ увлекся дѣломъ и, какъ и во всемъ, что онъ дѣлалъ, былъ послѣдователенъ и рѣшителенъ. Точно также, когда онъ узналъ, что Царевна отреклась отъ нихъ, онъ рѣшилъ, что спасенія нѣтъ и отдался.

[45]Когда Ѳедоръ Леонтьевичъ, поѣвши, сталъ противурѣчить, Обросимъ посмотрѣлъ на него долго и сказалъ:

— Ѳедоръ Леонтьевичъ, что же путать. Вѣдь дѣло какъ въ зеркалѣ видно. Развѣ мы себя справимъ, что вилять будемъ. Я говорю, какъ передъ Богомъ, потому знаю, что мой смертный часъ пришелъ.

Послѣ того, какъ онъ все разсказалъ и Шакловитый сознался во всемъ и повторилъ свое увѣреніе написать завтра, когда онъ опамятуется, все что онъ говорилъ и дѣлалъ, бояре для подтвержденія рѣчей Обросима велѣли пытать его.

У Обросима дрогнуло лицо, когда онъ услыхалъ приказъ, и онъ поблѣднѣлъ, но не сказалъ ни слова. Онъ только перекрестился. Онъ зналъ впередъ, что ему не избѣжать пытки, но онъ обдумалъ уже то, что пытка будетъ легче, если онъ скажетъ всю истину, и на дыбѣ и подъ кнутомъ ему придется повторять только то, что онъ все уже сказалъ. Вся длинная рѣчь, такая простая и послѣдовательная, была имъ загодя внимательно обдумана и приготовлена. —

Когда палачъ сталъ надѣвать ему на руки петли, Обросимъ нагнулся къ его уху и проговорилъ:

— Дядя Филатъ! Всѣ помирать будемъ, пожалѣй.

И оттого ли, что онъ это сказалъ, отъ того ли, что онъ былъ силенъ на боль, онъ не издалъ ни однаго звука, стона во время пытки и только повторялъ то, что все уже имъ сказано. Когда его сняли, съ рубцами на спинѣ и выломанной одной рукой, лицо его было тожъ. Также расходились мягкіе волной волоса по обѣимъ сторонамъ лба, тоже, какъ бы кроткая, спокойная улыбка была на губахъ, только лицо было сѣро-блѣдное и глаза блестѣли болѣе прежняго. —

Въ то время, какъ повели Чернаго на дыбу, къ дверямъ застѣнка подошелъ молодой человѣкъ въ стольничьемъ дорожномъ платьѣ и сталъ что-то на ухо шептать Голицыну. Голицынъ вскочилъ и вмѣстѣ съ молодымъ человѣкомъ поспѣшно вышелъ изъ застѣнка.

————

Молодой человѣкъ былъ Царицы Марфы Матвѣевны братъ, Андрей Апраксинъ, ближній стольникъ Царя Петра Алексѣевича. — Онъ только что пріѣхалъ изъ опаснаго въ то время порученія Князя Бориса Алексѣича къ двоюродному брату Василію Васильичу. — Василій Васильичъ Голицынъ, главный заводчикъ смуты, какъ всѣ говорили, не ѣхалъ къ Троицы и сидѣлъ въ своемъ селѣ Медведкахъ подъ Москвой. Князь Борисъ Алексѣичъ давно разошелся съ братомъ. Они ненавидѣли другъ друга, но дѣло доходило уже до того, что Голицыну, Василію Васильичу, какъ говорили Лопухины и Нарышкины, не миновать пытки и казни, и Борисъ Алексѣичъ хотѣлъ спасти родъ свой отъ сраму, и; хоть не любилъ брата, хотѣлъ спасти его. Но спасти его было трудно. Было опасно послать кого-нибудь съ вѣстью къ Василію Васильичу Голицыну. Послать письмо, — могли перехватить и замѣшать самаго Бориса Алексѣича въ дѣло враги его — Нарышкины, Лопухины, Долгорукіе. Враговъ было много у Бориса Алексѣича, потому что онъ былъ дядька Царя, и до сихъ поръ Царь Петръ Алексѣевичъ дѣлалъ все только по его совѣту. — Послать вѣрнаго человѣка, умнаго, который бы на словахъ все передалъ, было некого. Всѣ боялись ѣхать. — На счастье юноша честный, добрый, Андрей Апраксинъ, котораго особенно любилъ, ласкалъ и училъ Князь Борисъ Алексѣичъ, самъ вызвался поѣхать. Андрей Апраксинъ зналъ, что это было опасно, но онъ былъ обязанъ Князю Василію Васильичу, и мысль, что онъ дѣлаетъ опасное дѣло только потому, что онъ не такъ, какъ другіе въ опасности бросаетъ друга, радовала[46] его, какъ вообще радуетъ молодыхъ людей мысль о томъ, что они дѣлаютъ хорошее и трудное дѣло, которое не всякій бы сдѣлалъ. Онъ былъ у Василія Васильича въ Мѣдведкахъ и передалъ ему слова Бориса Алексѣича, что одно средство спастись это пріѣхать самому и скорѣе, покуда не велятъ взять силой, въ Лавру. И, несмотря на то, что Князь Василій Васильичъ не соглашался, Андрею Апраксину удалось уговорить его, и теперь Апраксинъ только что пріѣхалъ въ Лавру, вмѣстѣ съ Княземъ Васильемъ Васильичемъ и прибѣжалъ сказать Борису Алексѣичу, что Князь Василій Васильичъ уже подъѣзжаетъ къ воротамъ Лавры.

————

— Вотъ, довелъ таки,[47] — думалъ Борисъ Алексѣевичъ про своего родню Василья Васильича, — довелъ до того, что и не выпростаешь его. Вѣдь посылалъ я ему 3 раза, чтобъ ѣхалъ. Тогда бы пріѣхалъ, остался бы первымъ человѣкомъ, а теперь съ какими глазами я скажу Царю, что онъ не виноватъ, когда Ѳедька (послѣ пытки Борисъ Алексѣичъ въ первый разъ самъ для себя назвалъ Шакловитаго уже не Ѳедоромъ Леонтьевичемъ, a Ѳедькою), когда Ѳедька прямо сказалъ, что онъ зналъ про все и говорилъ стрѣльцамъ: «чтожъ не уходили Царицу». — Ахъ, народъ! — проговорилъ Борисъ Aлексѣевичъ, крякнувъ, и остановился, задумавшись. Онъ вспомнилъ живо братца своего Василья Васильича, вспомнилъ, какъ передавали ему люди, что Василій Васильичъ называлъ его не иначе, какъ пьяницей, вспомнилъ, какъ съ молодыхъ ногтей они съ нимъ равнялись въ жизни и какъ во всемъ въ жизни Василій Васильичъ былъ счастливѣе его: и на службѣ и въ милости Царей, и въ женитьбѣ — красавицу жену его, Авдотью Ивановну, онъ вспомнилъ, — и въ дѣтяхъ. У Василья Васильича была жена, дѣти. Онъ еще при Царѣ Ѳедорѣ Алексѣичѣ былъ первымъ человѣкомъ, а теперь 7 лѣтъ прямо царствовалъ, съ тѣхъ поръ, какъ связался съ Царевной. А у него, Бориса Алексѣевича, ничего не было: жена померла, дѣтей не было, и во всей службѣ своей, чтожъ онъ выслужилъ? Кравчаго, да двѣ вотчины въ 400 дворовъ, да и тѣхъ ему не нужно было. Въ немъ проснулось чувство той сопернической злобы, которая бываетъ только между родными. —

— Такъ нѣтъ же, вотъ онъ погубить меня хотѣлъ, а я спасу его, — сказалъ себѣ Борисъ Алексѣевичъ, и быстрыми шагами, не видя никого и ничего, пошелъ, куда надо было.

[48]Какъ это бываетъ въ минуты волненія, ноги сами вели его туда, куда надо было, въ Царскіе хоромы.[49]Борисъ Алексѣичъ, уже цѣлый мѣсяцъ былъ въ томъ натянутомъ положеніи, въ какомъ находится лошадь, когда тяжелой возъ, въ который она запряжена, разогнался подъ крутую гору. Только поспѣвай, убирай ноги. И старая лѣнивая лошадь летитъ, поджавъ уши и поднявъ хвостъ, точно молодой и горячій конь. Тоже было съ Борисомъ Алексѣевичемъ. Царица больше всѣхъ, больше, чѣмъ брату родному, вѣрила ему, Царь Петръ Алексѣевичъ слушался его во всемъ.[50] И такъ съ перваго шага 7 Августа изъ Преображенскаго, когда уѣхали всѣ въ Троицу, все дѣлалось приказами Бориса Алексѣевича. И что дальше шло время, то труднѣе, сложнѣе представлялись вопросы и, чего самъ за собой не зналъ Борисъ Алексѣевичъ (какъ и никогда ни одинъ человѣкъ не знаетъ, на что онъ способенъ и не способенъ), <онъ легко и свободно велъ все дѣло,> ни одна трудность не останавливала его, и, къ удивленію и радости, и ужасу своему, въ началѣ Сентября онъ чувствовалъ, что въ немъ[51] сосредоточивалась вся сила той борьбы, которая велась между Троицей и Москвою.

[52]Трудъ не тяготилъ его: его поддерживала любовь къ своему воспитаннику Петру, на котораго онъ любовался и любилъ, не какъ отецъ сына, но какъ нянька любитъ воспитанника, и дружба съ Царицей Натальей Кириловной, которая любила Бориса Алексѣевича и покорялась ему во всемъ и любовь которой, слишкомъ простая и откровенная, стѣсняла иногда Бориса Алексѣевича. — Одно стѣсняло Бориса Алексѣевича, это то, что ему надо было пить меньше, чѣмъ обыкновенно. Хотя онъ и былъ одинъ изъ тѣхъ питуховъ, которые никогда не валятся съ вина и про которыхъ сложена поговорка: пьянъ, да уменъ — два угодья въ немъ — онъ зналъ ту степень трезвости, когда онъ былъ вялъ и нерѣшителенъ, и зналъ ту степень пьянства, когда онъ становился слишкомъ добръ, а этаго нельзя было, и онъ старался пить все это время меньше, чѣмъ сколько ему хотѣлось.

[53]Теперь, во все[54] время этаго своего управленія всѣмъ дѣломъ, онъ былъ смущенъ и затруднял[ся] именно потому, что дѣло теперь — защита Василья Васильича — было личное его. Не доходя до <пріемной> Царя, онъ въ сѣняхъ встрѣтивъ Карлу, послалъ его за виномъ, и истопникъ принесъ ему бутылку ренскаго вина и кубокъ. Онъ только что вылилъ всю бутылку и выпилъ, когда дверь отворилась и высокій, длинный бѣлокурый юноша въ темнозеленомъ кафтанѣ быстро, ловко и тихо вышелъ изъ двери съ двумя стамесками въ рукахъ и, увидавъ Князя Бориса Алексѣевича, низко поклонился и хотѣлъ бѣжать дальше.

— Куда, Алексашка? — сказалъ Борисъ Алексѣевичъ.

— Въ мастерскую, приказалъ наточить, да такую круглую спросить, выбирать пазы, — отвѣчалъ Алексашка,[55] показывая стамески и звѣня по ней крѣпкимъ ногтемъ пальца.

— Что дѣлаетъ?

— Столярничаетъ.

— Съ кѣмъ?

— Францъ Иванычъ, да Ѳедоръ Матвѣичъ.

Борисъ Алексѣевичъ уже хотѣлъ входить, когда въ другую дверь вышла старушка, мамка Царицына, поклонилась низко Борису Алексѣевичу и сказала:

— Царица къ себѣ зоветъ. Ужъ она сама не въ себѣ, золото мое, серебряный. Приди, отецъ, скажи ей слово.

Борисъ Алексѣевичъ понялъ, что изъ окна ужъ видѣли его, и Царица Наталья Кириловна, находившаяся все время въ ужасѣ, звала къ себѣ. Нечего дѣлать. Онъ пошелъ.

Въ Царицыной горницѣ стояли двѣ верховныя боярыни М. В. и А. И. и она, Царица, въ собол[ь]ей шапочкѣ съ бѣлымъ и въ тѣлогрѣѣ черной, между ними. Бѣлое пухлое лицо было заплакано, глаза, кроткіе, тихіе, смотрѣли умоляюще, маленькія пухлыя ручки сжаты были, какъ когда молятся; несмотря на толщину ея живота, заставлявшую ее всегда ходить выгнувшись назадъ и высоко носить голову, она нагибалась впередъ.

[56]Не успѣлъ Борисъ Алексѣевичъ поклониться иконамъ и ей, какъ она уже начала говорить. Лица двухъ боярынь имѣли тоже выраженье.

— Чтожъ ты, Князь, не пришелъ сказать. Вѣдь измучалъ. Что злодѣи наши, что мое дитя милое, я вдова безсчастн[ая]. — Всю ты мнѣ правду скажи, на кого жъ и надѣяться, что не на тебя, другъ ты нашъ вѣрный, слуга неизмѣнный; одинъ ты остался. Что сказалъ злодѣй?

— Не печалься, была печаль, теперь миновала, все разсказалъ; всѣ злодѣи побраты, все змѣя подколодная, Софья Царевна, подговаривала.

— Ну, слава Богу. Да ты чтожъ пришелъ, не дождамшись, одинъ?

— Князь Василій Васильичъ пріѣхалъ.

Лицо Царицы, доброе, вдругъ измѣнилось.

— Чего онъ? Онъ обманетъ. Ты ужъ защити.

— То-то, я пришелъ спросить Царя, принять ли его и когда?

— Батюшка, ты обдумай, наше дѣло женское. Вѣдь онъ колдунъ. Поди къ нему и я приду.

————

Когда Князь Борисъ вышелъ, Наталья Кириловна пошла къ невѣсткѣ, шившей кошелекъ, и стала цѣловать ее. Евдокія была весела, счастлива. Она бы желала такихъ смутъ каждый день. Мужъ былъ съ ней, спалъ съ ней каждую ночь. И нынче — радость: навѣрно узнала, что она брюхата: ребенокъ затрепыхался, и она сказала свекрови. Наталья Кириловна[57] пришла къ ней поцѣловать ее и порадоваться. Она отъ нея забирала радость. — И отъ дочери, красавицы Наташиньки. Нат[ашинька] низала бисеръ, вышивала воздухи.

————

Борисъ Алексѣевичъ вошелъ къ Царю. Царь — огромное длинное тѣло, согнутое въ три погибели, держалъ между ногъ чурку и строгалъ; голова рвалась, дергалась вмѣстѣ съ губами налѣво.

— Ну, чтожъ, такъ теперь, — сказалъ онъ, показывая выстроганное высокому Нѣмцу.

— Ничаво, латно, — сказалъ Нѣмецъ.

Царь посмотрѣлъ на Бориса Алексѣевича и, видимо, не видалъ его, а слушалъ Нѣмца.

— Ну, а у тебя, — онъ обратился къ Ѳедору Матвѣичу.

Тотъ только кончилъ строгать и владилъ конецъ въ пазъ.

— Экой чортъ ловкій, лучше моего.

Ѳедоръ Матвѣичъ — полузакрытые глаза, тонкія, ловкія руки и кротость.

— Ну что? Отпытали? — спросилъ Царь. — Что говорять?

— Много говорятъ, все скажу завтра. Теперь вотъ что. Князь Василій Васильичъ пріѣхалъ. Надо принять его.

Лицо Царя затряслось больше.

<— Куда, въ застѣнокъ> Онъ помнилъ только, что Василій Васильичъ не далъ ему пушекъ и за то не любилъ его.

— Чтожъ мнѣ съ нимъ говорить?

— Да пустить къ рукѣ, потому...

Въ это время отворилась дверь и дядя Царя, Нарышкинъ, вбѣжалъ въ горницу блѣдный и съ трясущейся нижней челюстью. —

— Вишь ловокъ! Къ рукѣ пустить. Знаю, что убѣжалъ изъ замѣтки [?] чтобъ здѣсь намутить. Какже, твои хитрости. Не къ рукѣ его, а туда же, гдѣ братья мои отъ стрѣльцовъ, благо въ рукахъ.

— [58]Да ты чего жъ. Погоди еще, когда Царь велитъ. Намъ съ тобой спорить непригоже.

— Пьяная твоя морда. —

Вошла Царица.

— Хоть ты скажи сыну. Если его пустятъ. Онъ погубить — всѣхъ.[59]

— Какъ Борисъ Алексѣевичъ скажетъ, такъ и быть.

— Да ужъ ты никогда мою руку не потянешь, тебѣ чужой ближе брата, онъ своихъ то, небось, жалѣетъ, измѣнщика не выдастъ.

— Погоди обзывать измѣнщикомъ то.

— А, правнукъ измѣнничій.

— Будетъ, говорю, — вдругъ крикнулъ Борисъ Алексѣевичъ, наступая на него и сжалъ кулаки. — Убью, сукина сына. — И къ Царю, — велишь уйти, такъ уйду, ссылай. —

Царь смотрѣлъ то на того, то на другаго, голова его тряслась больше прежняго; вдругъ движенье Бориса Алексѣевича быстро сообщилось ему.

— Молчать — крикнулъ онъ на дядю. — Кому велю говорить, тотъ говори.

Нарышкинъ умолкъ.

— Ну, матушка, приказывай, что дѣлать.

Наталья Кириловна посмотрѣла на Бориса Алексѣевича умильно.

— Все бы сдѣлалъ Борисъ Алексѣевичъ, да его, да ее не могу къ своему дѣтищу пустить. Пущай его станетъ на посадъ, а тамъ бояръ позовемъ, обсудимъ.

— Такъ и быть, — сказалъ Царь.

— А онъ уйдетъ. Стрѣльцамъ прикажи.

— Такъ и сдѣлаю.

Борисъ Алексѣевичъ поклонился и пошелъ къ воротамъ у которыхъ ждалъ Василій Васильичъ. —

* № 9.

Только что ударили въ большой колоколъ къ вечерни; наканунѣ праздника Рожества Богородицы къ воротамъ Троицо Сергіевскаго монастыря, звѣня уздовыми цепями конныхъ и громыхая колесами колымагъ и телѣгъ, подъѣхалъ длинный поѣздъ — изъ Москвы. Въ передней каретѣ, окруженной конными людьми въ богатыхъ уборахъ, сидѣлъ главный бояринъ и печати оберегатель Василій Васильевичъ, Князь Голицынъ, съ молодымъ сыномъ. Навстрѣчу отъ воротъ монастырскихъ вышелъ урядникъ стрѣлецкій и узнавъ, кто пріѣхалъ, побѣжалъ въ калитку, вывелъ съ собой сотника и вмѣстѣ съ нимъ вышелъ въ калитку.

Въ каретѣ стукнуло, дернулось слюденое оконце и опустилось. Худая бѣлая рука съ длинными пальцами легла на окно и вслѣдъ за рукой высунулось и знакомое сотнику бритое, продолговатое, моложавое съ усиками лицо — Главнаго Боярина и оперлось подбородкомъ, подъ которымъ оставалась невыбритая борода, на бѣлую, худую съ синими жилами руку. Сотникъ подошелъ къ окну и, снявъ съ лис[ь]ей опушкой суконную шапку, въ поясъ поклонился.

— Что-жъ ворота не отпираешь, — сказалъ тонкимъ женскимъ голосомъ Князь Василій Васильевичъ.

— Ворота приказаны Полковнику, сейчасъ къ нему побѣжали.

— Развѣ ты не знаешь меня?

— Когда же Князь Василья Васильеча не знать, — отвѣчалъ сотникъ улыбаясь и вглядываясь въ лицо боярина и въ лицо его сына въ глубинѣ кареты. Лицо боярина было такое же, какъ всегда, тихое, тонкое и задумчивое, только оно сѣро показалось сотнику отъ пыли ли, залегшей съ лѣва вдоль по[60] прямому длинному носу или отъ чего другаго и открытые большие глаза казались блестящѣе обыкновеннаго и быстро перебѣгали съ лица сотника на лицо стрѣльцовъ и толпы дворянъ, стрѣльцовъ, солдатъ, монаховъ, собиравшейся все больше и больше у воротъ. Раза два онъ втягивалъ въ себя духъ, какъ будто хотѣлъ сказать что то, но не говорилъ. По лицу сына сразу видно было, что онъ былъ не въ себѣ. Лицо его было похоже на лицо отца, но было много красивѣе, не столько потому, что оно было моложе, сколько потому, что это было почти то-же лицо, но безъ того выдающаго[ся] впередъ подбородка и рта, надъ которымъ лежалъ длинный звѣриный лисій носъ. Это было тоже лицо, но какъ будто выпрямленное и отъ того <болѣе> привлекательное. Молодой Князь видимо старался не смотрѣть и не показывать волненія; но онъ не могъ мгновенья усидѣть смирно; то онъ облакачивался назадъ на подушки за спиной, то вытягивался прямо, оборачивался то къ тому, то къ другому окну, то застегивалъ, то разстегивалъ пуговицу на кафтанѣ у шеѣ. Лицо его было красно, брови нахмурены и дыханіе, слышно, давило его.

— А что Ѳедоръ.... здѣся? — спросилъ Василій Васильевичъ, не глядя на сотника.

— Нынче на разусвѣтѣ привезли, — отвѣчалъ сотникъ.

— Повели пытать, — прибавилъ стрѣлецъ стоявшій близко.

Василій Васильевичъ будто не слыхалъ словъ стрѣльца, принялъ руку и, подозвавъ своего человѣка, сталъ приказывать что-то. Но въ это время калитка отворилась, народъ разступился, и вышелъ полковникъ стрѣлецкій и дьякъ. Дьякъ подошелъ къ окну, поклонился, снялъ шапку и проговорилъ:

— Государь и Великій Князь, самодержецъ... Петръ Алексѣевичъ не приказалъ тебѣ, Боярину Василію Васильевичу, Князь Голицыну, быть въ монастырѣ, а приказалъ тебѣ ѣхать и стать на посадѣ и ждать Его Царскаго указа, а оттуда никуда не отбывать.

Голицынъ, приподнявъ шапку, поклонился и приказалъ своему человѣку везть на посадъ къ Посадскому человѣку, гдѣ онъ знаетъ дворъ получше.

Люди хотѣли трогаться, когда къ окну подошелъ Полковникъ и, низко кланяясь, сказалъ: Князь Борисъ Алексѣевичъ приказывалъ подождать — самъ къ тебѣ выдти хотѣлъ.

Лицо Василья Васильевича вспыхнуло огнемъ при словахъ Полковника.

— Пошолъ, — крикнулъ онъ. — Мнѣ его видѣть не зачѣмъ, я не къ нему... — видно съ трудомъ онъ подавилъ ругательство, просившееся въ прибавку къ упоминанію о врагѣ, — а къ Царю пріѣхалъ, пошелъ.

Человѣкъ, сидѣвшій на козлахъ, замахалъ кнутомъ передов[ому[?]], зачмокалъ. Карета тронулась, закачалась, повернулась и покатилась къ посаду. За каретой пошли стрѣльцы.

В.
[КОЖУХОВСКИЙ ПОХОД.]

* № 10.

Подъ Каширой городомъ жилъ опальный Ерлоковъ бояринъ. Былъ онъ въ славѣ, когда царствомъ правила Софья царевна. А когда сослали Князь Голицына, Василья Васильевича, когда отрубили голову Шакловитому и всю ихъ шайку разогнали и <Ерлокова сослали въ свои вотчины>. И сталъ править Царствомъ Петръ Царь съ братомъ Иванъ Алексѣичемъ (Иванъ Алексѣичъ только что славился Царемъ. Онъ былъ слѣпой и убогій), съ тѣхъ поръ и Ерлокова сослали съ Москвы и отняли домъ въ Москвѣ, и стали они жить въ своихъ вотчииахъ. —

Вотчины были не большія, а Ерлоковы ужъ набаловались въ Москвѣ, къ богатой жизни привыкли и житье ихъ было скучное. —

У старика Ерлокова было два сына. Старшій

*, ** № 11.

1.

Въ 203 году (1694) посланы отъ Царей грамоты въ 22 города, чтобъ собирались ратные люди въ Москву къ 18 Сентября, для ратнаго ученья. Въ Каширской разборной книгѣ записано было: Князь Иванъ, Княжь Луки сынъ Щетининъ служитъ съ 176 года 27 лѣтъ, былъ на службахъ и раненъ, — крестьянъ за нимъ 28 дворовъ. На Государевой службѣ будетъ на Аргамакѣ съ саблей, пара пистолей, да 2 лошади простыхъ. Съ огневымъ боемъ, съ пищалями 7 человѣкъ, да въ кошу 7 человѣкъ. Да рядомъ былъ записанъ Стольникъ Князь Иванъ княжь Ивановъ сынъ Хованскій, служитъ съ 181 года 22 года и былъ на 4-хъ службахъ, крестьянъ за нимъ 257 дворовъ, на государевой службѣ будетъ на конѣ съ саблей въ саадакѣ, 2 лошади простыхъ, люди съ боемъ 9 человѣкъ, 2 конюхъ, въ кошу 10 человѣкъ съ винтованными пищалями.

Оба Князя были сосѣди и жили въ деревняхъ и хотѣли ѣхать вмѣстѣ, да не дождался Хованскаго [Щетининъ], и ушелъ прежде. Щетининъ Князь противъ росписи привелъ съ собой еще лишняго сына Илью на Бахматѣ съ саблей и пистолями и пріѣхалъ въ Москву въ срокъ. A Хованскій Князь пріѣхалъ уже послѣ къ Покрову, когда всѣ войска вышли на потѣшную войну за Симоновъ монастырь на Москву-рѣку, противъ деревни Кожуховой. —

Хованскій Князь записался въ Москвѣ въ разрядѣ у боярина Стрешнева, отговорился, что не могъ поспѣть раньше; прошелъ къ сборному мѣсту и сталъ рядомъ съ сосѣдомъ Князь Иванъ Лукичемъ.

Все войско (его было тысячъ 15) раздѣлено было на двѣ части. Одна часть называлась поляки. Начальникомъ былъ Бутурлинъ Иванъ Иванычъ. А другая часть называлась Русскіе наши. Начальникомъ былъ Ромодановской Князь Ѳедоръ Юрьевичъ. Поляки сидѣли въ крѣпости, a Русскіе выбивали ихъ. Щетининъ и Хованскій попали въ Русскихъ. Палили изъ пушекъ, изъ ружей холостыми зарядами, бились тупыми копьями,[61] лошадьми топтались и подкапывались подъ крѣпость.

Воевали 2-ю недѣлю. Въ середу на 2-й недѣли дали отдыхъ. По нашей арміи только выслали рабочихъ людей: десятаго съ каждаго полка, a стрѣльцамъ и солдатамъ отъ Лефорта[62] <по Царскому приказу привезена была водка и всѣ гуляли. — Въ одномъ нашемъ войскѣ было 7000 человѣкъ, и мѣсто войско занимало не малое. Отъ самыхъ подкоповъ нашихъ противъ крѣпости до деревни Кожуховой на версту мѣста, стояли войска, гдѣ въ балаганчикахъ, a гдѣ и просто. Время стояло теплое — бабье лѣто. Въ Кожуховѣ стоялъ Ромодановскій Князь — начальникъ и Царь и всѣ придворные. Бабы съ ребетенками ужъ кое-гдѣ по овинчикамъ жались. А въ деревнѣ по избамъ, по клѣтямъ, по амбарамъ, вездѣ стояли бояре, нѣмцы генералы, офицеры и преображенскіе потѣшные. Впереди деревни стояли стрѣльцы. За деревней къ лѣсу по ручью, по сю сторону болота, стояла конница: Рейтары и драгуны, двѣ роты изъ холопей боярскихъ. Полки звались: одинъ — Налеты, а другой — Нахалы. —

У самаго края лѣса стояли стольники и дворяне.

День былъ красный, веселый. Наканунѣ шелъ дождь, съ утра былъ туманъ, а какъ разошелся туманъ, откуда ни взялась паутина разлетѣлась по всему полю и тепло стало, какъ лѣтомъ, a свѣтло такъ, что глаза рѣзало. —

По всему стану слышно были пѣсни, а изъ Кожухова[63] самаго то и дѣло палили изъ пушекъ. Выпалятъ разъ-разъ толсто изъ пушки, изъ другой, и разсыпятъ дробью изъ ружей. Какой солдатъ опоздаетъ или не выйдетъ у него ружье, слышно послѣ стукнетъ и закричатъ что-то далеко въ много голосовъ. Сизый дымъ отъ пороху такъ и стоялъ надъ деревней. Въ Кожуховѣ въ этотъ день Лефортъ, Нѣмецъ Генералъ, праздновалъ по своему имянины свои и угощивалъ и Ромодановскаго и вельможъ всѣхъ и Царя.

Хрущевъ, Аникита Пафнутьичъ, сидѣлъ на краю лѣса передъ своимъ шатромъ и обѣдалъ съ Хованскимъ, Князь Иванъ Иванычемъ, съ сыномъ Прохоромъ и знакомцами. Хоть онъ былъ и не изъ самыхъ богачей и никогда въ случаѣ не былъ. А знали его за его ласковый обычай, за то, что никого отъ себя не отпуститъ, не угостивши и не напоивши до <пьяна>. Послѣ Царя Алексѣя Михаиловича Хрущевъ попалъ по наговорамъ въ немилость и уѣхалъ въ Каширскія вотчины. Потомъ и немилость прошла и недруговъ его не стало, да ужъ полюбилось ему вольное деревенское житье и не захотѣлъ ужъ онъ самъ въ Москву. Въ нынѣшній годъ, какъ только объявили ему грамоту Царскую, онъ первый пріѣхалъ въ Преображенское съ сыномъ женатымъ, среднимъ. Всѣхъ сыновей у него было 4. Ромодановскій, Князь Ѳедоръ Юрьевичъ, ему былъ знакомъ по охотѣ по соколиной и Аникита Пафнутьичъ привезъ ему однаго въ гостинецъ. Ромодановскій зачислилъ его въ конницу съ сыномъ и велѣлъ быть урядникомъ Налетовъ и Нахаловъ. —

Теперь на роздыхъ собралось къ Аникитѣ Пафнутьичу много народа, знакомцевъ, и они, сидя на коврахъ передъ шатромъ, гуляли. —

Столъ былъ доска, привезенная изъ дома и лежа[щая] на стульяхъ, сидѣлъ Аникита Пафнутьичъ <съ> Хованскимъ на боченкахъ, а сынъ и знакомцы на толстой березовой плахѣ.

— Ты поди жъ ты, — говорилъ Хрущевъ, Тараруй по прозвищу, — развѣ порохомъ берутъ города. Не порохомъ, поди жъ ты, а народомъ. — Да народомъ то еще не всякимъ. Народъ надо чтобъ былъ — вотъ что. — Онъ махнулъ рукой, зацѣпилъ за ковшъ и пролилъ медъ. — Лизутка, эй, что спишь. Подлизывай. — Такъ поди жъ ты. Мы съ Нѣмцемъ тогда подъ Чигириномъ, что дѣлали. Мы не кормили народъ, чтобъ онъ злѣй былъ. —>

[Конспект и перечень действующих лиц.]

Мужикъ Микула въ Черни. У Микулы сынъ монахъ, вотчинникъ Головина. Алексѣй Алексѣичъ учился съ внукомъ и друженъ. — А. А. влюбленъ въ Щетинину, ему не позволяютъ брать, выдаютъ Щетинину за Левашова. Левашовы отдали сестру за Щепотева въ Переславлѣ.

Щепотевой-Левашовой спаситель мужикъ Щепотевской Тарасъ. Его дѣти раскольничали. — Бывшій другъ Щепотева. — Разбойникъ.

Тарасовы дѣти въ связи съ стрѣльцами и Посошковымъ.

А. А. въ связи съ Меншиковымъ и женится на его сестрѣ.

1)

М[ужикъ] Микула.

1) Щетинина дѣвка.

2)

с[ынъ] его монахъ.

2) Левашова за Щепотевымъ.

3)

А. Головинъ.

3) Стрѣльчиха раскольница.

4)

Ѳ. Головинъ.

4) Головина мать.

5)

Левашовъ.

5) внукова жена.

6)

Левашовъ.

6) Меншикова.

7)

Тарасъ.

7) <Мона>.

8)

Стра[с]тн. раскол. его сынъ.

9)

Разбойникъ дьячій сынъ, другъ Щепотева.

10)

Стрѣлецъ раскольникъ.

11)

Стр. бунтовщ.

12)

Посошковъ.

13)

Менш[иковъ] [?]

14)

сынъ Тараса солдатъ.

* № 12.

Въ Сентябрѣ 1694 года подъ Москву было собрано <потѣшное> войско. Войско состояло изъ стрѣльцовъ Московскихъ, солдатскихъ, рейтарскихъ, драгунскихъ полковъ, изъ новаго Царскаго потѣшнаго войска, собраннаго въ Преображенскомъ селѣ и въ Семеновскомъ и обученнаго[64] нѣмецкому строю, и еще изъ [65] служилыхъ помѣщиковъ, собранныхъ по 22-мъ городамъ. — Помѣщикамъ были посланы строгіе приказы, и большая половина явилась къ сроку. —

Подъ Москвой, за Симоновымъ монастыремъ, была на Москвѣ рѣкѣ, противъ деревни Кожуховой, построена земляная крѣпость, и, когда Царь Петръ вернулся изъ Архангельска, войска одна половина вышла изъ Семеновскаго села, заняла крѣпость и назвалась Поляки, а другая половина вышла изъ Преображенскаго и назвалась Русскіе, и началась потѣшная война. Русскіе — съ ними былъ Царь, а воеводой былъ Ѳедоръ Юрьевичъ Ромодановскій, нападали, а Поляки, — у нихъ воевода былъ Бутурлинъ бояринъ Иванъ Ивановичъ — отбивались. Конный полкъ служилыхъ людей помѣщиковъ былъ съ Русскими.

Дворянскій полкъ служилыхъ людей былъ собранъ по старому. Какъ и въ старину по запискѣ въ разрядной книгѣ выѣхали, кто съ какой сбруей, съ какими людьми и на сколькихъ коняхъ былъ назначенъ. —

<Походовъ не было съ Крымскихъ походовъ 3 года.> Дворяне знали, что вызываютъ не на настоящую службу, а на потѣшную войну, и не въ Крымъ, а въ Москву, и потому съѣхалось много и съѣхались въ щегольской сбруѣ. —

Любовался народъ и на новые царскіе полки и на затѣи новыя, на разубранныхъ рыцарей и коней и на Шута съ полкомъ и на Карловъ и на золотую карету, когда войска проходили Москву, но больше всѣхъ любовался народъ на помѣщичій полкъ, когда на сѣрыхъ Аргамакахъ, залитыхъ серебромъ съ позвонками на поводьяхъ и залитыхъ чеканнымъ серебромъ уздахъ, проходили старики и молодые стольники дворяне съ саблями, пистолетами, а кто и съ саадакомъ и колчанами, въ собольихъ и лисьихъ шапкахъ и цвѣтныхъ атласныхъ кафтанахъ и зипунахъ. —

Дворянскій полкъ стоялъ на краю лѣса, верстахъ въ двухъ отъ Кожухова. Въ Кожуховѣ стоялъ Царь, придворные бояре и потѣшные Преображенцы, кругомъ стояли рейтары, драгуны, стрѣльцы. Дворянскій полкъ стоялъ на краю. Кошевой обозъ стоялъ въ лѣсу, а передъ лѣсомъ на лугу рядкомъ стояли таборомъ палатки дворянскіе. У каждой палатки были плетеныя и вырытыя кухни. У кухонь хлопотали холопи. Въ палаткахъ гуляли дворяне. Потѣшная война уже шла 3-ю недѣлю, бились тупыми копьями, палили холостыми зарядами изъ ружей и пушекъ, палили и бомбами, только нечинеными, подкапывались подъ крѣпость и закатывали бочки съ порохомъ, выѣзжали въ чистое поле и топтались лошадьми. Было и побито и ранено человѣкъ съ десятокъ; a потѣшная война все не кончалась, и говорили, что до зимы Царь продержитъ войска и будутъ биться.

5 Октября данъ былъ роздыхъ всему войску. Любимецъ Царскій Лефортъ Нѣмецъ счелся именинникомъ и въ Кожуховѣ угощалъ Царя и приближенныхъ. Съ утра началась пальба изъ пушекъ и ружей въ Кожуховѣ у двора того дома, гдѣ гулялъ Царь. —

Погода была ясная, тихая, паутина нитками и клубками летала по полю и въ полдни тепло стало, какъ лѣтомъ. —

У дворянъ по полку шло свое гулянье. Собирались другъ къ дружкѣ въ таборы.[66] 3-ья палатка съ края у самаго лѣсочка была палатка Кн. Щетинина, Ивана Лукича. Въ Серпуховской разрядной книгѣ было записано про Ивана Лукича: «Кн. Иванъ, Князь Луки сынъ Щетининъ служитъ съ 176 года 27 лѣтъ, былъ на службахъ и раненъ. Крестьянъ за нимъ 127 дворовъ. На Государевой службѣ будетъ на Аргамакѣ съ саблей, да пара пистолей, 10 лошадей простыхъ, съ огневымъ боемъ, съ пищалями 20 человѣкъ, да въ кошу 7 человѣкъ». A выѣхалъ Кн. Щетининъ не одинъ, а самъ другъ съ сыномъ Аникитой на Аргамакѣ, да не съ 10 челядинцами, а съ 20. — Кн. Лука Ивановичъ былъ старый воинъ и охотникъ. И когда другіе дарили воеводъ, да отлынивали отъ службы, онъ первый пріѣзжалъ и привозилъ лишнее противъ списка. — Кн. Лука Ивановичъ любилъ и повоевать, и погулять, и похвастать, а пуще всего любилъ угостить. — <Холопи его забѣгались въ это утро, угощая гостей. Въ таборѣ Луки Ивановича перебывало человѣкъ 20 и всѣ уходили пьяные и теперь (ужъ время шло къ обѣду) еще сидѣли гости, пили медъ старый. Лука Ивановичъ хвалился своими медами.> Гости сидѣли на коврахъ, передъ ними стояла на двухъ чуркахъ лавка. А на лавкѣ лежали сиги копченые, сельди и стояли чашки деревянныя. А въ чашки, то и дѣло, ковшомъ подливали медъ изъ ведра самъ хозяинъ, его сынъ и Ѳедотка холопъ, любимецъ [?] Княжеской.

Гостей было 5. Почетнымъ гостемъ старикъ стольникъ Кн. Хованскій Иванъ Ивановичъ, тяжелой, рябой старикъ <съ большущей волосатой русой головой и съ рыжеватой бородищей до пояса.> Онъ сидѣлъ на подушкѣ, поджавъ одну ногу и поддерживалъ рукой колѣнку другой. Кафтанъ синей былъ растегнутъ въ воротѣ и рубашка тоже, и то его толстую красную шею точно давило <что-то>, онъ все поднималъ бороду и отворачивалъ воротъ. Выпуклые глаза его, налитые кровью, перебѣгали съ того, который кончилъ говорить, на того, который начиналъ говорить, и онъ хмурился, если тотъ, кто говорилъ, хмурился, и улыбался, если тотъ, кто говорилъ, смѣялся. Когда же два вмѣстѣ или больше начинали говорить, онъ смѣялся, моталъ головой и махалъ рукой. Послушать было чего. Гости выпили и заспорили. Главными спорщиками былъ хозяинъ и молодой солдатъ изъ новыхъ потѣшныхъ. Онъ былъ[67] дьячій сынъ — Щепотевъ и былъ сватъ молодому хозяйскому сыну. Женаты были на родныхъ сестрахъ. Щепотева руку держалъ Ерлоковъ, старикъ подъячій. А съ хозяиномъ за одно были Левашовы два брата, одинъ — дворянинъ, а другой — стольникъ. —

Молодой Щетининъ только слушалъ, а не говорилъ. Ему нельзя было говорить при отцѣ, а видно было, что хотѣлось. Споръ зашелъ о лошадяхъ.

Князь Лука Ивановичъ хвасталъ Аргамакомъ, а Щепотевъ не вѣрилъ и Ерлоковъ поддакивалъ, говорилъ, что отъ конницы въ бою проку мало. —

Князь Лукѣ Ивановичу было лѣтъ 60, но какъ и смолоду, такъ и теперь, онъ былъ огневый; и всегда то онъ говорилъ такъ скоро, что безъ привычки трудно понять его, и всегда онъ и руками махалъ, и вскакивалъ и въ лицахъ показывалъ, что разсказываетъ, а, когда выпьетъ, да еще раздразнятъ его, такъ онъ пыхалъ, какъ порохъ.

— Что въ конницѣ, — закричалъ онъ, схвативъ своей жилистой съ синими узловатыми жилками маленькой вогнутой рукой за длинный [?] рукавъ дьякова кафтана. Онъ нахмурилъ свои черныя тонкія брови, и соколиный загнутый носъ еще круче загнулся надъ выставленной нижней челюстью. — Въ прахъ те расшибу; вотъ какой толкъ. Выводи на меня четырехъ съ ружьями, и всѣхъ собью и на арканѣ любаго увезу. Эхъ вы, горюны. —

Щепотевъ помоталъ своей широкой головой и посмѣялся. —

— Съ однимъ попробуй, Князь. —

— Съ однимъ? Выходи.

— Ладно. —

— Никитка, — крикнулъ Князь Иванъ Лукичъ сыну, — вели весть Аргамака, — нѣтъ, самъ веди. Сейчасъ стопчу.

Молодой Князь былъ похожъ на отца, только былъ много красивѣй его. Тѣже были огненные глаза, тотъ же носъ, но прямѣе, только съ малой горбинкой, и ротъ такой, что, когда онъ улыбался промежду усовъ и бороды, которая росла у него черная, не сплошная, а оставляя просвѣтъ подъ концами губъ, нельзя было не улыбаться и весело стало смотрѣть. Онъ былъ и выше ростомъ и статнѣе отца.

Онъ взглянулъ на Щепотева, похмурился — видно не нравилось ему, что Щепотевъ дразнилъ отца, взглянулъ на отца и вышелъ изъ палатки. —

Левашовы два брата сидѣли молча. Они были крупные, крупные, толстокостные ребята. Старшему было лѣтъ 40, и онъ былъ по толше; и руки, и носы, и зубы у нихъ длинные, угловатые и крѣпкіе.

Старшій обтеръ рукавомъ рѣдкіе усы и сказалъ, опустивъ зрачки:

— Попытать надо.

————

Когда привели лошадь, Кн. Иванъ Лукичъ ужъ забылъ про нее, онъ разсказывалъ, какъ подъ Чигириномъ онъ сбилъ двухъ лошадей. —

Дѣло стало за споромъ. Кн. Лука Иванычъ былъ выпивши.[68]—

* № 13.

<Осенью 1694 года кромѣ потѣшныхъ воиновъ, собранныхъ въ Семеновскомъ и Преображенскомъ, собраны были и стрѣльцы и пушкари Московскіе и рейтары и драгуны и еще собраны съ 22 городовъ дворяне помѣщики съ ратными людьми. Все войско, тысячъ 8 — раздѣлили на двѣ части, построили крѣпость у Москвы рѣки, и была примѣрная война: бились тупыми копьями, топтались лошадьми, палили изъ ружей холостыми зарядами и изъ пушекъ холостыми бомбами. Потѣшная война шла ужъ 3-ю недѣлю, и все городокъ держался и Русскіе не могли взять его. —

Въ первое воскресенье[69] послѣ Покрова всему войску данъ былъ роздыхъ. —

Въ это воскресенье у Щетинина князь Луки Ивановича случилось несчастье. —

Лука Ивановичъ былъ стольникомъ въ молодыхъ годахъ при Царѣ Алексѣи Михаиловичѣ; но ужъ лѣтъ 30 жилъ въ своей Ефремовской вотчинѣ и выѣзжалъ только въ походы, когда высылали ратныхъ людей.

A выѣхалъ теперь въ Москву Кн. Лука Ивановичъ не одинъ, а самъ другъ съ сыномъ среднимъ, Никитой (у него было 3 сына: Петръ, Никита и Левъ) и не съ 10-ю, а 20-ю человѣками. —>

Въ это утро къ Князь Лукѣ Ивановичу пришелъ обозъ изъ вотчины, четыре подводы привезли овса, крупъ и три боченка меду стоялаго и поклонъ отъ Княгини старухи и отъ сыновей. Дворяне разставились въ 2-хъ верстахъ отъ Кожуховой деревни на полѣ у лѣса [?], <кто въ ша>лашахъ плетеныхъ, кто въ шатрахъ полотняныхъ, кто промежду повозокъ <подъ подвязанными оглоблями>. Князь Иванъ Лукичъ ночевалъ съ сыномъ на кошмахъ промежъ двухъ повозокъ. Оглобли были подвязаны кверху и накрыты кожами, а сзади завѣшены по шестамъ рогожами для затишья. —

Ивану Лукичу было далеко за 60 лѣтъ, въ курчавой русой бородкѣ его бѣлѣла сѣдинка на скулахъ, русые волоса его были рѣдки на вискахъ, но вились все еще мелкими кудряшками. Маковка у него была выстрижена, да ужъ и мало заростала, но онъ былъ румянъ, голубоглазъ и быстръ въ движеніяхъ.

Но старый Князь не бросалъ своей ухватки, какъ онъ самъ про себя говаривалъ. Огневый былъ человѣкъ. Маленькой, сухой, поворотливой, смѣлый, за что онъ ни брался, всякое дѣло кипѣло у него въ рукахъ. А ужъ разсказать, похвастать, обласкать, повеселить гостей, не было противъ него человѣка. Поглядѣть на него, подумалъ бы, что только у него[70] и было заботы, что повеселиться да погулять, a вмѣсто того, хотя не видать было, когда онъ успѣвалъ дѣла дѣлать, и на воеводствѣ (лѣтъ 30 назадъ онъ былъ воеводой въ Каширѣ), и у себя въ вотчинахъ, и на службѣ на походахъ у Князя Ивана Лукича всякое дѣло спорилось, и подвластные и любили, и боялись его.

На зорькѣ Иванъ Лукичъ вскочилъ съ войлоку, надѣлъ старые стоптанные желтые сапоги на босу ногу, накинулъ шубу лисью на рубашку, на красную шитую золотомъ тафью надѣлъ шапочку лисью, кликнулъ Ѳедотку, старика[71] холопа, и пошелъ мыться къ кухнѣ. Тамъ онъ скинулъ шубу, засучилъ рукава на сухихъ съ буграми черныхъ мясовъ рукахъ и зачалъ полоскаться, мыться, фыркать. Всю голову себѣ облилъ и раскурчавилъ волоса и бороду; накинулъ шубу, перекрестился и пошелъ къ обозу. Тамъ онъ сѣлъ на телѣгу, одной ногой упершись въ ступицу, другой заплетя за грядку и сталъ выспрашивать крестьянъ, привезшихъ обозъ. Спрашивалъ онъ и про послѣднюю рожь — копны, свезли ли, и про прудокъ въ огородѣ, — начали ли копать, и про Княгиню, — ѣздила ли къ обѣдни, и про корма для скотины и про Семку Дранаго бѣглаго, есть ли слухи. Мужики <безъ шапокъ> стояли передъ нимъ, разсказывали, что знали.

Поговоривъ съ мужиками, Лука Ивановичъ обошелъ лошадей, стоявшихъ у хрептуговъ, ощупалъ овесъ, пожалъ въ горсти, сыръ ли, понюхалъ, на зубъ пощелкалъ зернушки и <пошелъ опять покалякать съ мужиками>. Потомъ осмотрѣлъ, куда постав[или] медъ въ яму, отвѣдалъ ковшемъ, отпустилъ на водопой лошадей, погладилъ Аргамака. Встрѣтилъ[72] чужаго холопа. Это былъ холопъ сосѣда по табору Кн. Хованскаго, онъ подозвалъ къ себѣ.

— Скажи куму Князю Ивану Ивановичу, чтобъ[73] шелъ пить ко мнѣ, медъ привезли. —

Когда онъ вернулся къ повозкамъ, сынъ Аникита Ивановичъ тоже всталъ и шелъ къ повозкамъ, узнавъ, что пріѣхали люди изъ двора. —

— Что Никишъ! —такъ звалъ отецъ сокращенно Никишка. — Княгиня твоя, сказываютъ <съ попомъ ушла>, велѣла не пріѣзжать, — безъ тебя, молъ, веселѣй, — пошутилъ отецъ.

— Чтожъ пущай. Я и здѣсь поживу. — Сынъ былъ похожъ на отца и лицомъ, и сложеньемъ, — только онъ былъ черный и больше отца. На сколько онъ былъ больше, на столько онъ былъ тише. Какъ будто огня было ровно столько же на большое тѣло и на малое. Тѣже были глаза, мягкіе, сладкіе, только у отца голубые, у сына кари, тажъ улыбка веселая, тѣже движенья складныя, достойныя. Тѣжъ волоса, только черные и покрупнѣе кудри у сына. Только отецъ не могъ быть и съ молоду такъ хорошъ, какъ сынъ. Сынъ былъ красавецъ и по росту и по лицу.

* № 14.

Отъ лѣса и до Кожухова и за Кожухово и на право къ самой рѣкѣ сплошь стояли войска. Съ вечера былъ туманъ, поутру туманъ сѣлъ на землю, и, откуда ни взялись, паутины понеслись по воздуху, садились, ложились, заплетались на жневье, на кусты, на полынь, на шапки, кафтаны, носы людей, на спины лошадей, на козлы ружей. Золотыя маковки на Симоновомъ монастырѣ, на соборахъ въ Кремлѣ горѣли огнемъ, рѣка на загибѣ у Кожухова точно серебромъ политая стояла, не шелохнулась. Голоса пѣсни слышны были издалека со всѣхъ сторонъ, а въ Кожуховѣ самомъ гремѣли пушки. Палили разъ за разомъ изъ толстыхъ пушекъ и раскатами пускали дробь, изъ ружей. Разсыпятъ дробь и, разъ, разъ, хлопнетъ какой отсталый солдатъ. И закричатъ много голосовъ и дымъ синій клубится, стелется надъ дерев[ней] и перевертывается, не зная, куда убраться и собраться.

Въ Кожуховѣ слышно было, гулялъ любимецъ Царскій Лeфортъ Францъ Ивановичъ и угощалъ на имянинахъ Царя и всѣхъ придворныхъ; — и по всему войску на этотъ день не было службы.

II.

Обозъ Московскаго полку стоялъ на полубугрѣ у лѣсочка и въ лѣсочкѣ, верстахъ въ двухъ отъ Кожухова.

У края лѣса на чистомъ [мѣстѣ] рядкомъ стояли шатры боярскіе, у кого изъ хвороста плетеные, натрушенные сѣномъ, у кого полотняные, у кого войлочныя кибитки. Побочь шатра у каждаго была кухня въ землѣ и шалашики для дворни, спереди на лужку <стояли варки съ конями или ходили спутанныя лошади>. Позади въ лѣсочкѣ стояли телѣги, воза съ повозками крытами и крытые коврами, кожами, циновками; другія телѣги — съ креслами и хребтугами. У этихъ телѣгъ стояли кони. Другія лошади спутанныя или по волѣ ходили по лѣсу. Тутъ же были вырыты[74] ямы, и въ ямахъ стояли бочки, боченки съ квасомъ, пивомъ, медами. —

Князь Иванъ Лукичъ Щетининъ стоялъ на лучшемъ мѣстѣ, противъ колодца. Шатеръ у него былъ войлочный, онъ самъ привезъ его себѣ изъ похода. Кухня была плетеная и повозокъ за нимъ стояло шестеро.

Дворовъ было немного за Княземъ Иваномъ Лукичемъ, а и въ деревнѣ у него и на Москвѣ онъ живалъ, какъ отъ 300 дворовъ. Всего было много и гостямъ онъ всегда радъ былъ, и голодныхъ и трезвыхъ не отпускалъ отъ себя.[75] —

Въ походахъ встрѣчались знакомые друзья, тѣ, которые въ вѣкъ не увидались бы.

Къ Василію Лукичу собрались въ этотъ [день] сосѣдъ Хованскій Князь, Левашовы двое и сватъ Курбатовъ — дьякъ съ сыномъ, Преображенскимъ солдатомъ. —

Пообѣдали и стали пить. Иванъ Лукичъ спорилъ съ Курбатовымъ Василіемъ Ефимовичемъ. Василій Ефимычъ говорилъ, что нѣмецкій строй лучше Русскаго, Иванъ Лукичъ спорилъ.

— Ты, братецъ, ты [?] съ перомъ знаешь какъ управл[яться], я тебѣ указывать не буду, а въ ратное дѣло ты не суйся, дружокъ.

Василій Ефимовичъ говорилъ:

— Почему жъ имянно дѣло это управ[лять] я не могу. Имянно. Дѣло ума. Нѣмецъ ученѣе тебя, онъ и придумалъ. Ктоже зелье выдумалъ, нашъ что ли. Кто пищаль приладилъ, нашъ что-ли? нѣтъ. —

— Того дня, именно, видалъ, анамесь, разлетѣлись, разбѣглись наши конные, какъ исдѣлали залпу изъ ружья нѣмецкаго, всѣ и осѣли. — Такъ что ли, Князь, — обратился Курбатовъ къ Хованскому Князю.

Хованскій Князь сидѣлъ прямо, смотрѣлъ на Курбатова. Изъ себя былъ человѣкъ особистый, грузный.

— Твое здоровье, — сказалъ онъ.

— Такъ что ли? — повторилъ Курбатовъ. —

— Я тебѣ вотъ что скажу. Какъ проявились Нѣмцы, стали имъ пропускъ давать, не стало строенья на землѣ, и все къ матери. — И Князь Хованскій сморщился, махнулъ рукой. — Потому въ книгахъ писано, тебѣ я чай извѣстно. Отъ чуждаго чуждое поядите.

Курбатовъ поджалъ губы и опять распустилъ ихъ, чтобъ выпить меду. Выпивъ, сказалъ: — Безъ ума жить нельзя. Теперь все по планту разнесутъ и видна.

— Да чего по планту, — сказалъ Щетининъ.

— А того, что не твого ума дѣло.

— Моего, не моего. (Межъ нихъ была враждебность, обыкновенная между сватами.) Ты пузо то отростилъ небось не на Нѣмца, а на Русскаго.

— Нѣтъ слова, а когда Царь умнѣе насъ съ тобой. —

Щетининъ вспыхнулъ, красное лицо въ бѣлой бородѣ.

— Царь! — сказалъ онъ. — Быть ему здорову, — и выпилъ.

— Царь младъ! — Хованскій махнулъ отчаянно рукой. —

— А и младъ, не младъ, намъ его не судить, намъ за него Богу молить, что онъ насъ кормитъ, насъ учитъ, дураковъ. Ты сына отдалъ и думаешь бяда. Да скажи мнѣ Царь батю[шка]: отдай сына. Возьми. Сейчасъ двоихъ отдамъ. Любаго, а то всѣхъ бери. Я ни живота, ни дѣтей[76] не пожалѣю, да не къ тому рѣчь. Ты говоришь, — тебѣ нѣмцы наболтали, а ты и брешешь, что въ Московскомъ полку силы нѣтъ. Ну выходи, кто, — ей Демка, давай Аргамака.

Демка побѣжалъ къ повозкѣ. Аргамакъ ѣлъ овесъ, куснулъ Демку и, когда понялъ, повернулся, взмылъ хвостомъ и заигралъ съ визгомъ.

— Накладывай сѣдло.

— Да съ кѣмъ же ты биться будешь? — сказалъ Курбатовъ, подсмѣиваясь.

— Выходи, кто хочетъ. Да пей же. Кушай, Князь, Гришка, подноси. (сыну.) Сынъ поднесъ.

* № 15.

Старое и новое.

1.

Въ концѣ 1693 года, (3) Ефремовскій помѣщикъ Князь Иванъ Лукичъ Щетининъ получилъ приказъ государевъ, явиться на службу подъ Москву къ новому году, 1-му Сентября съ тѣми людьми, лошадьми и съ тѣмъ оружіемъ, съ какимъ онъ записанъ былъ въ разрядномъ Ефремовскомъ спискѣ.

Въ Ефремовскомъ разрядномъ спискѣ Иванъ Лукичъ былъ записанъ такъ: «Князь Иванъ, Княжъ Луки сынъ Щетининъ, служитъ съ 176 года, 27 лѣтъ, былъ на службахъ и раненъ, крестьянъ за нимъ 132 двора. На Государевой службѣ будетъ на Аргамакѣ въ саадакѣ, (2) съ саблей да пара пистолей. Съ нимъ будетъ 8 лошадей простыхъ; да съ огневымъ боемъ, съ пищалями 10 человѣкъ, да въ кошу (1) 7 человѣкъ».

Былъ слухъ, что собираютъ войско опять въ Крымъ на Татаръ, и много помѣщиковъ отписывались больными и отплачивались деньгами, чтобъ не идти въ походъ. Но Князь Иванъ Лукичъ, хоть и много было дѣла въ деревнѣ, хоть и копны не всѣ еще свезены были, какъ получилъ приказъ, такъ сталъ собираться, приказалъ свое имѣнье старшему сыну съ Княгиней и день въ день, въ срокъ пришелъ къ Москвѣ со своими лошадьми, людьми и обозомъ. И привелъ съ собой Кн. Иванъ Лукичъ, мало того, вполнѣ всѣхъ людей и лошадей по списку, но лишнимъ привелъ своего середняго любимаго сына Никиту на Аргамакѣ съ саблей, ружьемъ и пистолетами. Молодой Князь Никишка, какъ его звалъ отецъ, за то и былъ любимцомъ отца, что такой же былъ удалый, какъ и отецъ, и, хоть только весною женатъ, упросилъ отца взять его въ походъ съ собою. Въ Москвѣ старый и молодой Князь явились на смотръ въ Преображенское село къ Ромодановскому Князю.

И Ромодановскій хотѣлъ записать Щетининыхъ въ роту къ Нѣмцу Либерту, но Кн. Иванъ Лукичъ черезъ холопа Князя Ѳедоръ Юрьича Ромодановскаго упросилъ не записывать къ Нѣмцу, а записать къ боярину Кн. Борисъ Алексѣевичу Голицыну и послалъ черезъ холопа въ гостинецъ Кн. Ѳедору Юрьевичу выношеннаго бѣлаго сокола.

Въ Москвѣ Князь Иванъ Лукичъ простоялъ 3 недѣли у свата Кн. Ивана Ивановича Хованскаго и съ сыномъ ходилъ къ роднымъ и знакомымъ на площадь и на Красное Крыльцо и видѣлъ патріарха и Царя Ивана Алексѣевича и потомъ видѣлъ, какъ Царь Петръ Алексѣичъ возвращался изъ Архангельска. 23 Сентября въ воскресенье они ходили смотрѣть, какъ солдатскіе полки, подъячіе и стольники конные прошли черезъ Москву въ полномъ уборѣ съ знаменами и пушками, съ своимъ воеводой боярин[омъ] И. И. Бутурлинымъ Черезъ три <дни>, слышно было, что Иванъ Ивановичъ Бутурлинъ будетъ называться Польской Король, и все его войско — Поляки и что съ нимъ то будетъ война; воевать будетъ Ромодановскій Ѳедоръ Юрьевичъ съ потѣшными войсками и съ дворянскими ротами, съ тѣми, въ которыя записаны были Щетинины, отецъ съ сыномъ. 26-го въ праздникъ Іоанна Богослова велѣно было собраться всѣмъ въ Преображенское село подъ Москвою.

Оттуда пошли всѣ въ походъ, тоже черезъ Москву, <по Мясницкой улицѣ>. Щетининымъ съ людьми пришлось ѣхать за ротой Тихона Никитича Стрешнева, а позади ихъ ѣхала рота Князя Лыкова. Ратныхъ людей было такъ много, что, когда шли по серединѣ Мясницкой улицы,[77] то впередъ поглядишь, до самаго Китая города все конные во всю улицу, и назадъ поглядишь, — конца не видно. Старый Князь, хоть и 23 года не былъ въ Москвѣ — съ тѣхъ поръ какъ его сослали въ вотчины при Царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, все, что онъ видѣлъ въ Москвѣ и теперь въ войскѣ, было ему не въ диковину. Хоть и было новаго много теперь, чего онъ не видывалъ прежде, онъ уже прожилъ 6 десятковъ и видалъ всячину. Старому умному человѣку ничто не удивительно. Старый умный человѣкъ видалъ на своемъ вѣку много разъ, какъ изъ стараго передѣлываютъ новое, и какъ то, что было новое, опять сдѣлается старое, потому въ новомъ видитъ не столько то, почему оно лучше стараго, не ждетъ, какъ молодые, что это будетъ лучше, а видитъ то, что перемѣна нужна человѣку. Но для Никишки Щетинина[78] все, что онъ видѣлъ въ Москвѣ, было удивительно, и Клекотокъ, село отцовское, гдѣ онъ родился и выросъ и былъ первымъ человѣкомъ, казалось, все сѣрѣе и меньше и хуже, чѣмъ дольше онъ былъ въ Москвѣ. Теперь у него глаза разбѣгались. Ихъ было въ ротѣ 120 дворянъ, а ротъ такихъ дворянскихъ въ ихъ войскѣ было 20 и, куда онъ ни смотрѣлъ, — впередъ ли, назадъ ли, вокругъ себя, — рѣдкіе были хуже убраны, чѣмъ онъ съ отцомъ, половина была имъ ровня, а большая половина были много лучше ихъ. Они съ отцомъ ѣхали въ серединѣ перваго ряда. Подъ отцомъ былъ приземистый, толстоногій, короткошеей чубарый Бахматъ. Бахматъ этотъ былъ первая лошадь по Ефремову. Никишка по первозимью прошлаго года забилъ съ него двухъ волковъ, не было ему устали, и скакалъ онъ хоть и не такъ прытко съ мѣста, какъ тотъ Аргамакъ, который былъ подъ нимъ, но скакалъ ровно, не сдавая на 40 верстъ. Но Бахматъ хорошъ былъ въ Клекоткѣ, а тутъ подъ отцомъ не было въ немъ виду. Даже самъ отецъ — хоть молодцоватѣе его и не было старика, мелокъ казался наравнѣ съ Хованскимъ Княземъ, который ѣхалъ рядомъ на тяжеломъ сѣромъ, въ яблокахъ, польскомъ конѣ, въ тяжелой уздѣ съ серебреной наузой, съ махрами и гремячими чепями въ поводьяхъ.

Аргамакъ бѣлесо буланый, на которомъ ѣхалъ самъ Никишка, казался мельче, глядя кругомъ. Особенно впередъ себя на Бориса Алексѣевича Голицына, который ѣхалъ впереди лошади на двѣ на бѣломъ фарѣ въ тигровомъ чепракѣ и съ золотыми махрами. Самъ Борисъ Алексѣевичъ былъ въ собольей шубѣ, крытой си[нимъ] бархатомъ, и золотая сабля гремѣла у ногъ. Но не столько Кн. Борисъ Алексѣевичъ, сколько одинъ изъ его держальниковъ. Ихъ было 12-ть, сколько на этаго держаль[ника], было завидно Никишкѣ. На короткихъ стременахъ, на буромъ ногайскомъ конѣ, съ карабиномъ золоченымъ, удалъ былъ. —

Когда вышли за Симоновъ монастырь, увидали поле и мостъ на рѣкѣ. У моста стояли пушки и палили на ту сторону; съ той стороны палили тоже. Закричали что-то, потомъ въ дыму велѣли скакать и Борисъ Алексѣевичъ отвернулъ въ сторону, и всѣ поскакали, смяли стрѣльцовъ и перескочили за мостъ.

Тогда закричали назадъ, и видно было, какъ стрѣльцы пошли въ крѣпость. Послѣ поля стали таборомъ у Кожухова.[79] Подъѣхалъ обозъ, и Щетинины стали въ повозкахъ у лѣска рядомъ съ пов[озками] Хованскаго Князя. На другой день опять была война. И такъ шла эта война 3 недѣли. 6 Октября воскресенье дали войскамъ роздыхъ.

* № 16.

[80]‹Было дѣло въ самый разгаръ страднаго времени.

Старымъ людямъ мало спится, много думается.[81] Анна Тихоновна Княгиня ужъ давно не спала.

Уборка запоздала отъ дождей, и все подошло разомъ. Не успѣли убраться съ рожью, ужъ подошелъ овесъ, подсохъ въ 3 дня и бѣжалъ такъ, что только по зарямъ надо было убирать его. А тутъ ржаные снопы надо было довозить, разставлять, молотить, убирать землю подъ посѣвъ и сѣять. А тутъ и луга подкошенные дожидались уборки. Все подошло разомъ и народъ работалъ дни и ночи.

Только занялась заря и потухла золотая утренняя звѣздочка, задымило, забагровѣло на востокѣ, освѣтилась земля и подулъ заревой вѣтерокъ, и старики и старухи стали подниматься.

Г.
[АЗОВСКИЕ ПОХОДЫ.]

* № 17

Въ 1668 году Астраханскій воевода[82] Апраксинъ, М[атвѣй] В[асильевичъ] возвращался въ Москву. Изъ Саратова Воевода поѣхалъ сухимъ путемъ. Недалеко отъ Пензы на него напали Башкирцы, разогнали и перебили его людей и его убили. — Тѣло подняли, сложили куски въ гробъ и привезли въ Москву къ молодой вдовѣ. Остались 4 дѣтей — сиротъ: 4 мальчика, Андрей, Никита, Ѳедоръ и Петръ да 5-ымъ вдова[83] осталась беременна и въ ту же зиму родила дѣвочку Марфу.

Крестилъ дѣвочку Матвѣевъ, Артамонъ Сергѣевичъ и Лопухина боярыня. Вдова выростила дѣтей, только одинъ Никита умеръ, и дожила радости въ 1682 году. Когда овдовѣлъ Царь Ѳедоръ, на смотръ невѣстъ къ Царю повезли и ея дочь, 15 лѣтнюю красавицу Марфу. Никто не думалъ, чтобы Царь выбралъ Марфу: она была дробна и мелка; но Царь полюбилъ ее и женился на ней. — Женился онъ на ней въ Февралѣ, а въ Апрѣлѣ умеръ. И осталась[84] молодая царица ни дѣвка, ни баба, ни матерая вдова, такъ что и мать за сыновей радовалась, что они черезъ сестру попали въ силу, а дочь жалѣла больше, чѣмъ прежде. —

Изъ сыновей старшій Андрей былъ виднѣе всѣхъ, и умнѣе, и добрѣе, и былъ любимецъ матери. За годъ до выдачи дочери за Царя, мать женила его на дѣвицѣ хорошей, изъ роду Щетининыхъ, и у сына пошли дѣти. Но недолго мать радовалась на сына. Сперва онъ вдался въ книги и чуть-чуть не зашолся: ужъ сталъ заговариваться.

Мать возила его къ старцу въ монастырь и его отчитали, но потомъ, когда сестра стала Царицей, Андрей сдѣланъ былъ ближнимъ комнатнымъ стольникомъ къ Царю Ивану Алексѣевичу и съ тѣхъ поръ сталъ пить, такъ что рѣдко когда бывалъ трезвымъ. Мать все также, еще больше, любила его; но сокрушалась о немъ. —

Второй сынъ, Ѳедоръ, былъ весь въ мать, живой, быстрый и умильный. Не[85] сердился, не[86] обижалъ людей и видѣть не могъ, когда люди злобятся другъ на друга или казнятъ одинъ другаго. Онъ всегда всѣхъ мирилъ и сердца въ немъ совсѣмъ не было. Хоть онъ и почтительнѣе былъ къ матери и добрѣе всѣмъ Андрея, и съ женой жилъ хорошо, только что дѣтей не было, мать не могла совладать съ своимъ сердцемъ и больше его любила Андрея.

Третій сынъ, Петръ, былъ тоже хорошъ; но нравомъ былъ въ дѣда, материнаго отца — упрямый и грубый. Онъ тоже былъ женатъ и съ женой жилъ хорошо, и были дѣти.

Всѣхъ дѣтей любила мать; но жалчѣе всѣхъ была матери дочь — царица. Не могла она безъ слезъ смотрѣть на нее, какъ загубила она свой золотой вѣкъ, и не радовали[87] ее ни честь, ни богатство дочери. Отъ того она рѣдко бывала у дочери и, когда пріѣзжала по ея зову, то все плакала, на нее глядючи, и отпрашивалась или къ себѣ въ вотчину подъ[88] Ростовомъ къ монастырю, гдѣ жилъ монахъ старецъ, ея отецъ духовный, либо къ сыну Андрею. И у тѣхъ сыновей были жены хорошія и невѣстки почтительныя, но тѣ жили хорошо и безъ нея, а въ дому у Андрея, старушка знала, что она нужна. И невѣстку свою Евланью, Андрееву жену, она съ каждымъ годомъ больше любила. Прежде, какъ и всѣ матери, не могла она не ревновать сына къ женѣ его; но что больше узнавала она Евланью, то больше любила ее. —

Давно ужъ не бывала старушка въ Москвѣ; но лѣтомъ 1695 года пріѣхала погостить къ сыну и посмотрѣть на свою дочь Царицу.

* № 18.

[89]5 Ноября 1695 года въ Москвѣ было благодарственное молебствіе о благополучномъ возвращеніи втораго Царя Петра Алексѣевича изъ Азовскаго похода. —

Царь въ ночь пріѣхалъ съ передовыми и остановился въ Коломенскомъ дворцѣ <и оттуда, какъ слышно было, намеревался со всѣми войсками съ торжествомъ вступить въ Москву, когда соберутся всѣ войска изъ подъ Азова>. —

Старикъ боярскій сынъ Иванъ Хованскій ужъ 3-ю недѣлю съ старухой женой жилъ въ Москвѣ, дожидался пріѣзда Царя. Онъ пріѣхалъ изъ Тульскихъ[90] вотчинъ просить за сына, за любимаго сына Князя Ивана, взятаго стрѣльцами подъ Каширою и привезеннаго въ Москву, чтобъ судить за воровство и грабежъ.

Хованскій не поѣхалъ бы. Ужъ онъ 10-й годъ, съ тѣхъ поръ какъ попалъ въ опалу, жилъ въ вотчинѣ и обжился; но жена уговорила его ѣхать просить за любимаго сына. Княгиня была изъ родовитаго дома <Голицыныхъ> и она надѣялась на заступу.

У ней рука была у Царицы Натальи Кириловны, у Лопухиныхъ и у Царя Ивана по Апраксинымъ. Но, побившись недѣли 2 въ Москвѣ, и мужъ и жена увидѣли, что у Ивана Царя, у Лопухиныхъ нѣтъ силы, а вся сила въ Царѣ Петрѣ. Старуха и тутъ нашла дорогу черезъ мамку Царя Петра, Голицыну, она дошла до Бориса Алексѣевича и послала къ нему мужа. Борисъ Алексѣевичъ принялъ старика и обѣщалъ попросить Кн. Ѳедора Юрьевича (Ромодановскаго) подождать пытать молодаго Кн. Ивана до пріѣзда Царя.

Теперь Царь пріѣхалъ. Старики стояли во дворѣ у Головина, Ѳедора Алексѣевича. Онъ былъ свой. Утромъ рано пошли къ обѣдни.

* № 19.

I.

Весь великой постъ 1696-го года Царь Петръ Алексѣичъ прожилъ въ Воронежѣ на корабельной верфи. — Народа согнано было много тысячъ. И лѣсу свезено было зимнимъ путемъ много тысячъ деревьевъ. На луговой сторонѣ Вороны рѣки были настроены балаганы для народа; и тутъ съ ранней зари до поздняго вечера стучали топоры, сипѣли пилы, визжали подпилки, оттачивавшіе снасти, звѣнѣли обухи по желѣзнымъ гвоздямъ и скобамъ, съ утра до вечера стоялъ ровнымъ гуломъ говоръ рабочего народа; изрѣдка кое гдѣ поднимался крикъ на лошадей, подвозившихъ лѣсъ, слышались запѣвы мужиковъ, поднимавшпхъ бревно или бабу. И въ обѣдъ и ужинъ слышали топотъ и говоръ народа. <Во все мѣсто, сколько глазомъ окинуть, земля по снѣгу была устлана опилками, стружками.> Со всѣхъ сторонъ дымились печи кухонъ и на стружкахъ въ котлахъ кипѣла смола. —

Весна была въ этомъ году не дружная. Начало таять съ масляницы, согнало весь снѣгъ, а потомъ подулъ сивѣръ, и холода держались долго, и ледъ не трогался. На Дарьи только взломало ледъ на Дону и завесенѣло. На Алексѣя Божья человѣка въ полдни было тепло, какъ лѣтомъ. По Воронѣ шла икра, поля были черныя, около жилья зелѣнѣлась крапива, грачи и жаворонки прилетѣли, солнце ходило высоко и пекло въ упоръ, какъ лѣтомъ. Снѣгъ оставался только по правому берегу рѣки подъ кручью и промежду балагановъ подъ лѣсомъ, досками и опилками. Вода бѣжала ручьями, грязь была липкая и густая. —

Царскій посланецъ на самаго Алексѣя Божія Человѣка пріѣхалъ изъ Архангельска, дворянинъ Алексѣй Алексѣичъ Головинъ, и привезъ съ собой оттуда корабельныхъ мастеровъ 43 человѣка: 7 нѣмцовъ и 36 русскихъ. Алексѣй Алексѣичъ только пріѣхалъ ночью въ Воронежъ на воеводскій дворъ, только дождался лошадей и пріѣхалъ на верфь, захвативъ съ собой нѣмца Флита, корабельнаго мастера и Евсея Мартемьянаго десятскаго. Алексѣя Алексѣича ямщикъ прямо провезъ къ Царской избѣ, но въ избѣ деньщикъ Александръ сказалъ, что Царь на верфи.

[91]— Изъ Москвы, что ль, — спросилъ Александръ, выходя изъ избы.

* № 20.

Старое и новое.[92]

«То Царей мало что одинъ, три — съ Царевной было, а теперь ни однаго у насъ,[93] сиротъ на Москвѣ не осталось. — Закатилася наша, солнушко, забубенная головушка. <Въ пятницу провожали. Подали возокъ Царскій. Посадилъ тута шута, деньщиковъ, самъ ввалился въ деньщиковы сани, пошолъ!> Теперь, я чаю, ужъ въ Воронежѣ буровитъ. Охъ, подумаю, Аникитѣ Михайлычу нащему воеводство на Воронежѣ не полюбится. Разозжетъ его тамъ наше-Питеръ-дитятко».

Такъ говорилъ Головинъ Ѳедоръ Алексѣевичъ, у себя въ дому угощая гостей — Лефорта, Франца Яковлича, Рѣпнина старика, Князь Иванъ Борисыча и Голицыныхъ двухъ: Князь Борисъ Алексѣича и Князь Михаила Михайлыча.

Домъ Головина былъ большой, деревянный, новый — на Яузѣ. Головинъ зачаль строить его послѣ похода въ Китай. И въ Москвѣ не было лучше дома и по простору и угодьямъ и по внутреннему убранству. Ѳедоръ Алексѣевичъ много изъ Китая привезъ штофовъ, дорогихъ ковровъ, посуды и разубралъ всѣмъ домъ. А Аграфена Дмитревна, мать Ѳедора Алексѣевича, — она была изъ роду Апраксина, — собрала домъ запасами изъ Ярославской да изъ Казанскихъ вотчинъ. Подвалы полны были запасами и медами, и къ каждому разговѣнью пригоняли скотину и живность изъ вотчинъ.

Гости сидѣли въ большой горницѣ, обитой по стѣнамъ коврами. Дверь тоже завѣшана была ковромъ. Въ переднемъ углу на полстѣны въ обѣ стороны прибиты были иконы въ золоченыхъ окладахъ, и въ самомъ углу висѣла рѣзная серебряная лампада. Два ставца съ посудой стояли у стѣны. У ставцовъ стояли 4 молодца, прислуга. За однимъ столомъ, крытымъ камчатной скатертью сидѣли гости за чаемъ Китайскимъ въ китайской посудѣ, съ ромомъ, — на другомъ столѣ стояли закуски, меды, пиво и вина. Выпита была 2-я бутылка рому.

Гости были шумны и веселы. Князь Репнинъ, старшій гость, невысокій старичокъ, <съ сѣдой окладистой бородой,> сидѣлъ въ красномъ углу подъ иконами. Красное лицо его лоснилось отъ поту, блестящіе глазки мигали и смѣялись и всетаки безпокойно озирались, соколій носокъ посапывалъ надъ бѣлыми подстриженными усами, и онъ то и дѣло отпивалъ изъ китайской чашки чай съ ромомъ и сухой маленькой ручкой ласкалъ свою бѣлую бороду. Онъ былъ шибко пьянъ, но пьянство у него было тихое и веселое. <Онъ слушалъ, посмѣивался.> Рядомъ съ нимъ, половина на столѣ, облокотивъ взъерошенную голову съ краснымъ, налитымъ виномъ, лицомъ на пухлую руку, половина на лавкѣ, лежала туша Бориса Алексѣича Голицына, дядьки Царя. — Онъ громко засмѣялся, открывъ бѣлые сплошные зубы, и лицо его еще по[ба]гровѣло отъ смѣха, и бѣлки глазъ налились кровью.

— Да ужъ разожжетъ! — закричалъ онъ, повторяя слова хозяина. — Нащъ Питеръ-дитятко, охъ — и орелъ-же..

И Борисъ Алексѣичъ опрокинулъ въ ротъ свою чашку и подалъ ее хозяину и, распахнувъ соболій кафтанъ отъ толстой красной шеи, какъ будто его душило, отогнулся на лавку и уперъ руки въ колѣна. —

Другой Голицынъ, Михаилъ Михайлычъ, худощавый черноватый мущина съ длиннымъ красивымъ лицомъ, помоложе другихъ, сидѣлъ нахмуренный и сердито подергивалъ себя за усъ. — Онъ пилъ наравнѣ съ другими, но видно было, что хмѣль не бралъ его, и онъ былъ чѣмъ-то озабоченъ. Онъ взглянулъ на двоюроднаго брата Бориса Алексѣича и опять нахмурился. Веселѣе и разговорчивѣе и трезвѣе всѣхъ былъ Францъ Яковлевичъ и хозяинъ. — Францъ Яковличъ не по одному куцему мундиру, обтянутымъ лосинамъ и ботфортамъ[94] на ногахъ п бритому лицу и парику въ завиткахъ отличался отъ другихъ людей. И цвѣтъ лица его, бѣлый съ свѣжимъ румянцемъ на щекахъ, и звукъ его голоса, не громкій, но явственный, и говоръ его русскій, не совсѣмъ чистый, и обращенье къ нему хозяина и другихъ гостей, снисходительное и вмѣстѣ робкое, и въ особенности его отношеніе ко всѣмъ этимъ людямъ, сдержанное и нераспущенное, отличали его отъ другихъ. Онъ былъ высокъ, строенъ, худощавѣе[95] всѣхъ другихъ. Рука его была съ кольцомъ и очень бѣла. Онъ пріятно улыбнулся при словахъ хозяина, но, взглянувъ на Голицына, когда тотъ вскрикнулъ, тотчасъ же отвернулся презрительно. —

Хозяинъ, средняго роста, статный красавецъ лѣтъ сорока, безъ однаго сѣдаго волоса, съ высоко поднятой головой и выставленной грудью (Ему неловко было сгорбиться) и съ пріятной свободой и спокойствіемъ въ движеньяхъ и свѣтомъ и ясностью на округломъ лицѣ, соблюдалъ всѣхъ гостей, но особенно и чаще обращалъ свою всегда складную, неторопливую рѣчь звучнымъ волнистымъ голосомъ къ Францу Яковличу.

* № 21.

1.

Изъ Воронежа, къ Черкаску на корабляхъ, на стругахъ, на бударахъ, внизъ по Дону бѣжало царское войско. Войско съ запасами хлѣбными и боевыми шло въ походъ подъ Азовъ. <На страстной начали въ Воронежѣ грузить на суда пушки, ядра, бомбы, порохъ, свинецъ, кули съ овсомъ, мукой, крупой, рыбу, соль, водку, сбитень, а послѣ Святой стали подходить войска. Садились на суда и плыли внизъ по Дону.>[96]

Всѣхъ струговъ съ войсками и запасами было 1300. Если бъ всѣ струги шли въ нитку одинъ за другимъ, они бы вытянулись на 50 верстъ; а такъ какъ они шли въ 3 части и далеко другъ отъ друга, то передніе ужъ близко подходили къ Черкаску, а задніе недалеко отошли отъ Воронежа. Впереди всѣхъ шли солдатскіе полки на 111 стругахъ; за ними плыли потѣшные два полка[97] съ Головинымъ Генераломъ, въ третьихъ плылъ Шейнъ бояринъ, надъ всѣми воевода, со всѣми войсковыми запасами.

Позади всѣхъ, на недѣлю впередъ пустивъ войска на стругахъ, плылъ самъ Царь въ 30 вновь построенныхъ корабляхъ съ приказами, казною и начальными людьми.

Въ Николинъ день, 9-го Мая, на половинѣ пути у Хопра, Царь догналъ и обогналъ середній караванъ, — тотъ самый, въ которомъ плыли его два любимые потѣшные полка, Преображенскій и Семеновскій. Въ караванѣ этомъ было 77 струговъ. Впереди всѣхъ шли 7 струговъ съ стрѣлецкимъ Сухарева полкомъ по 130 человѣкъ въ каждомъ, позади — Дементьева, Озерова, Головцына, Мокшеева, Батурина стрѣлецкіе полки на 29 стругахъ; за ними шелъ Семеновскій полкъ на 8 стругахъ, а за ними съ казною 2 струга, 2 судейскихъ, 1 дьячій, 1 духовницкій, 2 бомбардирскихъ, 1 дохтурскій, 3 Нѣмца Тимермана съ разрывными запасами, за ними — съ больными 9 струговъ, за ними генеральскіе 2 струга и, позади всѣхъ, 13 струговъ Ѳамендина полка, и на нихъ по 100 человѣкъ Преображенскаго полка, всѣхъ 1200.

Въ Преображенскомъ полку большая половина была новобранцы. — Собрали ихъ на святкахъ въ Москвѣ изъ всякихъ людей, <и женъ и дѣтей ихъ поселили въ Преображенскомъ, а самихъ,> одѣли въ мундиры темнозеленые и обучили солдатскому строю. Новобранцы были больше боярскіе холопы, но были и посадскіе люди и дворяне бѣдные. Прежніе солдаты прозвали новобранцевъ обросимами, и на плыву отпихнули обросимовъ на особые струги. Обросимы плыли позади всѣхъ.[98]

На заднемъ стругѣ плыли прапорщикъ Нѣмецъ, сержантъ Бухвостовъ[99] и 106 человѣкъ солдатъ обросимовъ. Всю ночь они плыли на греблѣ, чуть не утыкаясь носомъ въ корму передоваго струга.

Наканунѣ была первая гроза. Въ полденъ былъ громъ и молнія, и во всю короткую ночь прогромыхивало за горами праваго берега, и молонья освѣщала темную воду и спящихъ солдатъ въ повалку на новаго лѣса палубѣ и гребцовъ, стоя равномѣрно качавшихся и правильно взрывающихъ воду. Въ ночь раза два принимался накрапывать дождь, теплый, прямой и рѣдкій. Къ утру на небѣ стояли прозрачныя тучи, и на лѣвой сторонѣ, на востокѣ, каймою отдѣлялось чистое небо, и на этой каймѣ поднялось красное солнце, взошло выше, за рѣдкія тучи, но скоро разсыпало эти тучи, сначала сѣрыми клубами, какъ дымъ, а потомъ бѣлыми курчавыми облаками разогнало эти тучи по широкому небу[100]и свѣтлое, не горячее, ослѣпляющее, пошло все выше и выше по чистому голубому небу.

Дѣло было къ завтраку. Съ разсвѣта гребла все таже вторая смѣна 16 паръ по 8 веселъ со стороны. И ужъ намахались солдатскія руки и спины, наболѣли груди, налегая на веслы. Пора было смѣнить, и ужъ не разъ покрикивали гребцы лоцману. Лоцманъ былъ выборный изъ нихъ же, Обросимовъ, широкоплечій, приземистый солдатъ Алексѣй Щепотевъ.

— Пора смѣну, Алексѣй, что стоишь.

Но Алексѣй въ одной рубахѣ и порткахъ, въ шляпѣ, поглядывал, щуря на золотое солнце свои небольшіе глаза, казавшіеся еще меньше отъ оспенныхъ шрамовъ, опять впередъ, на загибъ Дона, на струги, бѣжавшіе впереди; и только всѣмъ задомъ чуть поворачивалъ руль, и не отвѣчалъ.

— Вишь чортъ, у его не бось жопа не заболитъ поворачивать то, — говорили солдаты, раскачиваясь, занося весла.

Изъ рубленной каюты на кормѣ <вышелъ> Нѣмецъ капитанъ въ чулкахъ, башмакахъ, и зеленомъ [?] разстегнутомъ кафтанѣ. Оглядѣлся.

— Алексе, — сказалъ онъ, — которы смѣнъ.

— Вторая, Ульянъ Иванычъ.

— Надо смѣнить. А парусъ не можно? — спросилъ Нѣмецъ.

— Не возьметъ, Ульянъ Иванычъ, вонъ видишь — на Черноковымъ стругѣ пытались, да спустили опять, — сказалъ Щепотевъ, указывая впередъ на дальніе струги, загибавшіе опять впередъ по Дону.

— Ну смѣняй.

— Позавтракали чтоль? — спросилъ Алексѣй.

— А то нѣтъ, — отвѣчали съ носу, прожовавши хлѣбъ.

— Смѣна! — крикнулъ Алексѣй негромко, и сразу подняли веслы гребцы, и зашевелились на сырой палубѣ, потягиваясь, поднимаясь, застучали ноги, и 16 человѣкъ гребцовъ подошли на смѣну, и одинъ старшой подошелъ на смѣну лоцмана.

— Ну, разомъ, ребята! берись!

Стукнули глухо о дерево борта ясеновыя, ужъ стертыя, весла, ударили по водѣ, но заплескали не ровно.

— Но черти! заспались, разомъ!

Тихій голосъ запѣлъ: «Вы далече, вы далече... во чистомъ полѣ», — весла поднялись, остановились и разомъ стукнули по дереву борта, плеснули по водѣ, и дернулся впередъ стругъ, такъ что качнулся Ульянъ Иванычъ, закуривавшій трубку у выхода изъ каюты, и Алексѣй Щепотевъ, переходившій въ это время къ носу, скорѣе сдѣлалъ шагъ впередъ, чтобъ не свихнуться. Алексѣй съ смѣной, снявшейся съ гребли, прошелъ къ носу. И всѣ стали разуваться и мыться, доставая ведромъ на веревкѣ изъ подъ носа журчавшую воду.

Позавтракавъ, сидя кругомъ котла съ кашей, каждый съ своей ложкой, люди помолились на востокъ, и разсѣлись, разлеглись по угламь на кафтанахъ, кто работая иглой, чиня портища, кто шиломъ за башмаками, кто повал[ясь] на брюхѣ на скрещенныя руки, кто сдвинувшись кучкой, разговаривая и поглядывая на берега, на деревню, мимо которой шли и гдѣ, видно, народъ шелъ къ обѣдни, кто въ отбивку отъ другихъ сидя и думая, какъ думается на водѣ. Алексѣй Щепотевъ[101] легъ на своемъ мѣстечкѣ у самаго носа на брюхо и глядѣлъ, то внизъ на смоленый носъ, какъ онъ перъ по водѣ и какъ вода, струясь, разбѣгалась подъ нимъ, то впередъ, на лодку и правило передняго струга, какъ они шаговъ за 100 впереди струили воду.[102] Кругомъ его шумѣлъ народъ, смѣялись, храпѣли, ругались, весело покрикивали гребцы, еще свѣжіе на работѣ и еще только разогрѣвшіе[ся] и развеселившіеся отъ работы. На берегу, близко, слышенъ былъ звонъ, и солдаты перекрикивались съ народомъ изъ села. Онъ не смотрѣлъ, не слушалъ и не думалъ, и не вспоминалъ, а молился Богу. И не объ чемъ нибудь, онъ молился Богу. Онъ и не зналъ, что онъ молится Богу, а онъ удивлялся[103] на себя. Ему жутко было. Кто онъ такой? Зачѣмъ онъ, куда онъ плыветъ? Куда равномерное поталкива[ніе] веселъ съ этимъ звукомъ, куда несетъ его? И зачѣмъ и кто куда плывутъ? И что бы ему сдѣлать съ собой. Куда бы дѣвать эту силу, какую онъ чуетъ въ себѣ? Съ нимъ бывала эта тоска прежде и проходила только отъ водки. Онъ перевернулся.

— Мельниковъ! — крикнулъ онъ, — чтожъ помолить имянинника-то, — сказалъ онъ солдату Николаю Мельникову. <Мельниковъ какъ разъ несъ вино въ чашкѣ.>

— Вотъ дай пристанемъ, — отвѣчалъ Мельниковъ.

Алексѣй всталъ и сѣлъ на корточки, оглядываясь. Два нѣмца офицера сидѣли у входа въ каюту на лавкѣ[104] и пили пиво, разговаривая и смѣясь. Кучка сидѣла около разскащика-солдата.

Алексѣй подошелъ къ нимъ, послушалъ. Одинъ разсказывалъ, какъ два Татарскіе князя, отецъ съ сыномъ, поссорились за жену. Алексѣй опять легъ.

— Быть бѣдѣ со мной, — подумалъ онъ, — это бѣсъ меня мучаетъ. —

Вдругъ позади, далеко, послышалась пальба. Бумъ, бумъ, — прогудѣли двѣ пушки. Остановили и бумъ, прогудѣла еще пушка, и еще три съ разу. Всѣ поднялись и столпились къ кормѣ. Но видѣть ничего нельзя было. Недавно только загнули колѣно, и въ 1/2 верстѣ плесо упиралось въ ту самую деревню, какую прошли, и загибалось на лѣво. Солдаты судили, кто палитъ: одни говорили — Князь какой празднуетъ, другіе смѣялись — Турки. Нѣмцы тоже подошли, говорили по своему. У старшаго нѣмца была трубка, онъ смотрѣлъ въ нее. —

— Одѣвайтесь! — крикнулъ Ульянъ Иванычъ. — Это Величество Царь!

Солдаты побѣжали одѣваться. Офицеры тоже. Когда Щепотевъ въ чулкахъ, башмакахъ, въ суконномъ зеленомъ камзолѣ вышелъ на палубу, сзади, ужъ пройдя деревню, видно было судно съ 3 парусами. На переднемъ стругѣ тоже засуетились. Нѣмцы съ передняго подошли къ кормѣ, съ задняго къ носу, и переговаривались. Солдаты одѣвали, чистили, подметали стругъ. Отъ Генерала пришло приказанье одѣть солдатъ и приготовить ружья къ пальбѣ холостыми зарядами. На водѣ, впереди, показалась лодка; въ ней сидѣли гребцы и гребли вверхъ. Въ лодкѣ сидѣлъ маленькій Генералъ въ шляпѣ нѣмѣцкой и камзолѣ и съ нимъ еще два офицера. Ихъ приняли на стругъ, это былъ Головинъ Автономъ Михайлычъ. Онъ пріѣхалъ встрѣчать Царя. Когда увидали, что корабли шли парусомъ, попробовали выставить свой, но вѣтерокъ былъ съ боку, и парусъ заплескивался. Солдаты встали [?] въ строй въ три шеренги, Ротный кома[ндиръ] сталъ сбоку, Генералъ съ стряпчимъ впереди. Гребцы налегали на весла и искашивались, смотрѣли изъ за спинъ на приближавшійся корабль. За кораблемъ первымъ видѣнъ былъ 2-й и 3-й. Корабль первый догналъ на выстрѣлъ, и весь былъ виднешенекъ на широкомъ плесѣ съ своими 3-мя парусами, съ рубленой горенкой на палубѣ и съ пестрымъ народомъ. Корабль былъ крутобокій, черный, высокій. Съ боковъ подъ палубой высовывались пушки. Корабль догонялъ скоро, но на новомъ поворотѣ, видно было, стали заполаскиваться паруса. Видно сало: зашевелился народъ, стали убирать паруса, упалъ передній малый парусъ, потомъ большой свалился на бокъ, и его стащили. Видно, высунулись длинныя весла, и опять корабль сталъ нагонять струги. Все виднѣе и виднѣе становилось. <Народъ можно было различать. Одинъ Генералъ уже показалъ на народъ на палубѣ и сказалъ: вонъ Царь.> Уже стругъ сталъ забирать влѣво, чтобъ дать дорогу кораблю справа, но корабль все шелъ прямо за нимъ; уже видны были веревки на мачтахъ, видна была фигура на кораблѣ: половина человѣчья, съ руками надъ головой, какъ будто держитъ загибъ носа, и[105] съ рыбьимъ хвостомъ, прилипшимъ къ[106] смоленой[107] спайкѣ, ужъ видно было, какъ вода разбѣгалась подъ истопомъ[?]. Уже слышно стало, кромѣ своихъ ударовъ веселъ, какъ тамъ, на томъ кораблѣ, налегали, ломили въ разъ по 16 веселъ. Шагахъ въ 50 подъ кораблемъ забурчала вода, и носъ круто поворотилъ на право, и сталъ <ясно> виденъ народъ на палубѣ. Много стояло народа.

— Тотъ Царь, этотъ Царь?

Только стали признавать Царя со струга, какъ вдругъ опять выпалили изъ пушекъ, такъ что оглушило на стругѣ, и закачалась подъ нимъ вода,[108] и дымомъ застлало видъ. —

— Пали, — закричалъ Генералъ, и со струга стали вверхъ палить солдаты; отозвались на другомъ, переднемъ, и далеко впереди пошла стрѣльба. Когда дымъ разошелся, корабль сравнялся до половины струга. На носу, высоко надъ стругомъ, стояли три человѣка, два высокихъ, одинъ низкой. Одинъ изъ высокихъ, въ желтомъ польскомъ кафтанѣ, въ чулкахъ и башмакахъ, стоялъ ближе всѣхъ къ борту, поставивъ одну ногу на откосъ и, упершись на нее лѣвой рукой, снялъ, правой[109] шляпу съ черноволосой головы, замахалъ ею и закричалъ:

— Здорово, ребята.

Это былъ Царь. Кто и никогда не видалъ его, какъ Щепотевъ, всѣ сейчасъ узнали его. Солдаты закричали.

— Здорово.

Царь <подпрыгнулъ вдругъ,> бросилъ шляпу, и она упала въ воду. Онъ засмѣялся и вскочилъ, повернулся и что то сталъ говорить своимъ.

Щепотевъ не видалъ ничего больше, онъ бросилъ ружье на палубу и, быстро перекрестившись, шарахнулся головой внизъ въ воду въ то мѣсто, гдѣ упала шляпа, когда онъ вынырнулъ,[110] на кораблѣ и на стругѣ перестали грести. Онъ отряхнулъ волоса, оглянулся, увидалъ шляпу и, взявъ въ зубы за самый край поля, въ размашку поплылъ къ кораблю. У веревочной лѣстницы внизу ужъ стоялъ <Александръ>, молодой красавецъ, Деныцикъ Царскій, чтобъ принять шляпу. Щепотевъ ухватилъ рукой за лѣстницу, другой перехватилъ шляпу и, какъ будто не видя Александра, махалъ шляпой по направленію къ Царю, который, перегнувшись черезъ бортъ, смѣялся, глядя на мокраго толсторожаго солдата. Вдругъ лицо Царя передернулось; онъ сощурилъ одинъ глазъ и потянулся всей головой и шеей въ одну сторону[111] и совсѣмъ другимъ голосомъ закричалъ на деньщика:

— Куда полѣзъ! Алексашка! Пусти его.

Алексашка подхватилъ подъ руку Щепотева и, давая ему дорогу,[112] какъ кошка живо влѣзъ на верхъ.

— И то посмотрѣть водолазную собаку, — сказалъ онъ Царю.

Лицо Царя все еще было сердито, онъ еще дергалъ шеей, видно, раздосадованный тѣмъ, что его заставили ждать; но лицо красавца-Алексашки не изменилось, онъ какъ будто не видѣлъ, что Царь сердится. Когда Щепотевъ вылѣзъ, Царь осмотрѣлъ его. ІІІирокія плечи, толстыя кости, красная шея и умная, смѣлая рожа Щепотева видно понравились Царю. Онъ потрепалъ его по головѣ.

— Молодецъ, дать ему рубль и водки.

Щепотевъ почувствовалъ сильный запахъ вина отъ Царя, и вдругъ на него нашла смѣлость. Онъ фыркнулъ, какъ собака, и сказалъ:

— А какже я отъ своего струга отстану.

Царь опять посмотрѣлъ на него.

— Ты изъ какихъ?

— Изъ дворянъ, Государь, только дворовъ то у меня только свой одинъ былъ, и тотъ развалился.

Въ это время на корабль лѣзъ Генералъ Головинъ, и Царь пошелъ къ нему, обнялъ его, показалъ на однаго изъ своихъ: — «Иванъ тутъ!» Братья поцѣловались. Царь ушелъ въ рубку, и корабль тронулся мимо струга. —

Щепотеву дали водки. Щепотевъ покричалъ своимъ и сѣлъ на палубѣ, выжимая платье. У Царя шло гулянье. Черезъ часъ Щепотева позвали въ рубку. Всѣ были пьяны. Головинъ лежалъ подъ столомъ. На ногахъ были Царь и З[отовъ].

— Ну разсказывай, — сказалъ Царь.

Щепотевъ началъ:[113]

** № 22.

II.

Когда Алексѣй ударился головой объ воду и зашумѣло у него въ ушахъ и засаднѣло въ носу, онъ не забывалъ, гдѣ корабль и гдѣ стругъ, чтобы не попасть ни подъ тотъ, ни другой; и подъ водой повернулся влѣво и, не доставъ до дна, опять услыхалъ, какъ забулькала [вода] у него въ ушахъ, и сталъ подниматься до тѣхъ поръ, пока свѣжо стало головѣ. Онъ поднялся и оглянулся. Вправо отъ него выгнутой смоляной стѣной съ шляпками гвоздей бѣжалъ задъ корабля, влѣво буровили воду струговыя весла, шляпа чуть пошевеливалась и черпала однимъ краемъ прозрачную воду. — Алексѣй отряхнулъ волоса, втянулъ и выплюнулъ воду и по собачьи подплылъ къ шляпѣ, чуть за край поля закусилъ ее бѣлыми сплошными зубами. Кто то что-то закричалъ съ корабля. Алексѣй набралъ воздуху въ свою толстую бычачью грудь, выпросталъ плечи изъ воды и, оскаливъ стиснутые на полѣ шляпы зубы, въ размашку, да еще пощелкивая ладонью по водѣ, поплылъ за кораблемъ. Промахавъ сажень 10, Алексѣй оглянулся и увидалъ, что онъ не отставалъ, но и ничего не наверстывалъ. Тѣже шляпки гвоздей были подлѣ него и веслы впереди. Тогда онъ вдругъ перевернулся впередъ плечемъ и наддалъ, такъ что сравнялся съ веслами. На кораблѣ закричали опять, подняли весла и скинули веревочную лѣстницу.

Не выпуская изъ зубъ шляпу и обливая лѣстницу и бокъ корабля водою съ платья, Алексѣй влѣзъ, какъ кошка,[114] по продольнымъ веревкамъ, не ступая на поперечныя, и прыжкомъ перекинувшись черезъ бортъ, обмялъ еще на себѣ штаны, выдавливая воду, отряхнулся, какъ собака изъ воды, и, переложивъ шляпу на ладони обѣихъ рукъ, остановился, оскаливаясь и отъискивая глазами Царя. <Хоть и мелькомъ онъ видѣлъ Царя на носу, хоть и много стояло теперь передъ нимъ господъ, бояръ и генераловъ, Алексѣй сразу увидалъ, что Царя не было.> Высокій ловкій щеголь въ темнозеленомъ съ красной подбивкой мундирѣ, съ веселымъ лицомъ и длинной шеей, подошелъ, точно плылъ, такой тихой, легкой поступью <и хотѣлъ взять шляпу>.

— Ну молодецъ! —сказалъ щеголь слово ласково, весело, какъ рублемъ подарилъ. Но Алексѣй перехватилъ шляпу въ одну руку и отвелъ ее прочь, не давая.

— Ты бы самъ досталъ, а я самъ Царю подамъ, — сказалъ Щепотевъ. —

Господа засмѣялись. Одинъ изъ нихъ, особистѣе всѣхъ, съ большой головой и болыпимъ горбатымъ носомъ, съ окладистой бородой, въ атласномъ синемъ кафтанѣ, окликнулъ щеголя:

— Александръ, — сказалъ онъ, — оставь, — не замай, самъ отдастъ, Государь пожалуетъ.

— Не замай, отдастъ, Ѳедоръ Алексѣичъ.

— Государь то съ Артамонъ Михайлычемъ занятъ, —отвѣчалъ щеголь Александръ, улыбаясь и тихимъ пріятнымъ голосомъ и неслышными легкими шагами отошелъ къ кормѣ и кликнулъ двухъ корабелыциковъ, чтобъ затерли воду, какую налилъ Алексѣй.

— А ты Царя знаешь чтоли? — спросилъ бояринъ.

Алексѣю жутко становилось. И, какъ всегда съ нимъ бывало, на него находила отчаянность, когда бывало жутко. Онъ сказалъ:

— А солнце ты знаешь?

Бояринъ покачалъ головой, засмѣялся, и другіе засмѣялись. —

— Вотъ онъ, Царь! —сказалъ Алексѣй, узнавъ его тотчасъ же.

Царь какъ будто насилу удерживался, чтобъ не бѣжать, такими быстрыми шагами шелъ изъ подъ палатки по палубѣ, прямо къ нимъ. За Царемъ пошли было, но отсталъ Генералъ Головинъ, Автономъ Михайлычъ съ братомъ[?]. —

Алексѣй прежде съ струга видѣлъ Царя и призналъ его, но теперь, въ тѣ нѣсколько мгновеній, пока Царь своимъ иноходнымъ бѣгомъ прошелъ тѣ 10 шаговъ, которые были до него, онъ разсмотрѣлъ его совсѣмъ иначе. Алексѣй былъ теперь въ томъ раздраженномъ состояніи души, когда человѣкъ чувствуетъ, что совершается въ одинъ мигъ вся его жизнь, и когда обдумаетъ человѣкъ въ одну секунду больше, чѣмъ другой разъ годами. —

Пока шелъ Царь, онъ оглядѣлъ его всего и запомнилъ такъ, что, покажи ему потомъ одну ногу царскую, онъ бы узналъ ее. Замѣтилъ онъ въ лицѣ скулы широкія и выставленныя, лобъ крутой и изогнутый, глаза черные, не блестящіе, но свѣтлые и чỳдные,[115] замѣтилъ ротъ безпокойный, всегда подвижный, жилистую шею, бѣлизну за ушами большими и неправильными, замѣтилъ черноту волосъ, бровей и усовъ, подстриженныхъ, хотя и малыхъ, и <мягкость, не курчавость, этихъ волосъ>,[116] и выставленный широкій, съ ямкой, подбородокъ, замѣтилъ сутоловатость и нескладность, костлявость всего стана, огромныхъ голеней, огромныхъ рукъ, и нескладность походки, ворочащей всѣмъ тазомъ и волочащей одну ногу, замѣтилъ больше всего быстроту, неровность движеній и больше всего такую же неровность голоса, когда онъ началъ говорить. То онъ басилъ, то срывался на визгливые звуки. Но когда Царь засмѣялся и не стало смѣшно, а страшно, Алексѣй понялъ и затвердилъ Царя на всегда. —

Въ то время, какъ Царь шелъ къ нему, Алексѣй смотрѣлъ на него всего, и кромѣ того думалъ о томъ, какъ и что сказать ему. Одно онъ понялъ, увидавъ Царя, что ему нужно сказать что нибудь почуднѣе и такое, что бы поманило Царю, такое, чтобы сказать о себѣ, что онъ изъ солдатъ отличенъ. Царь засмѣялся тѣмъ смѣхомъ, отъ котораго страшно стало Алексѣю, когда бояринъ Ѳедоръ Алексѣичъ сказалъ ему, что солдатъ не отдалъ шляпу деныцику и сказалъ: ты самъ слазяй.

Царь подошелъ, взялъ, рванулъ шляпу, тряхнулъ съ нее воду и мокрую надѣлъ на голову.

— Спасибо, малый, — сказалъ онъ, ударивъ Алексѣя ладонью по мокрой головѣ, она мнѣ дорога — дареная. Чтожъ Алексашкѣ не отдалъ? Алексашка! —крикнулъ Царь.

Александра не было видно, но не успѣлъ Царь сказать: Алексашка, какъ онъ уже былъ тутъ, подойдя неслышными шагами и, улыбаясь, подтвердилъ слова Ѳедора Алексѣича.

— Ну чѣмъ тебѣ жаловать за шляпу? — сказалъ Царь.

[Щепотевъ] въ ту же минуту <сказалъ:>

— Намъ не [въ] привычку нырять, намъ и спасибо царское — жалованье большое.

Въ то время, какъ Алексѣй говорилъ это, онъ почувствовалъ запахъ вина изъ желудка Царя и, оскаливъ зубы, прибавилъ:

— Если хочешь жаловать, вели водки дать. —

Царь не засмѣялся, а нахмурился и пристальнѣй посмотрѣлъ на широкую, здоровенную, умную и веселую рожу солдата, на его красную бычачью шею и на весь станъ, короткій и сбитый. Ему понравился солдатъ, и задумался о немъ, отъ того и нахмурился.

— Ты изъ какихъ?

— Изъ поповъ, — проговорилъ Алексѣй и засмѣялся, но не смѣлъ и захрипѣлъ.

Всѣ засмѣялись.

— A гдѣ жъ ты, попъ, нырять выучился?

Всѣ засмѣялись громче.

— На Муромѣ свой дворишко былъ.

— A грамотѣ учился?

— Знаю.

— Зачѣмъ же ты въ солдаты попалъ?

— Отъ жены, Государь.

— А что отъ жены?

Алексѣй переставилъ ноги половчѣй, приподнялъ плечи и руки, какъ будто хотѣлъ засунуть большіе пальцы за кушакъ, но кушака не было, опустилъ ихъ назадъ; но все таки сталъ такъ, что, видно онъ сбирался, не торопясь, по порядку разсказывать.

— Женили меня родители, да попалась блядь, я ее грозить [?], а она хуже, я ее ласкать, а она еще пуще, я ее учить, а она еще того злѣе; я ее бросилъ, а она того и хотѣла.

Отъ волненія ли, отъ холоду ли[117] сохнувшаго на немъ платья, Алексѣй началъ дрожать и скулами и колѣнками, говоря эти слова. Лицо его стало сизое. Царь захохоталъ и оглянулся. То самое, что онъ [хотѣлъ] приказать, было готово: Александръ принесъ ведро водки и, зачерпнувъ ковшемъ, держалъ его. Царь мигнулъ ему. Александръ поднесъ Алексѣю. Алексѣй перекрестился, поклонился Царю, выпилъ, крякнулъ и продолжалъ:

— Съ тоски загулялъ, пришелъ въ Москву и записался въ Обросимы.

— А жена же гдѣ?

— Жена на Москвѣ въ Преображенскомъ. Начальные люди ужъ вовсе отбили. Пропадай она совсѣмъ. Нѣтъ хуже жены. Потому....

Царь [118], какъ будто его дернуло что то, повернулся и, ударивъ по плечу Головина, Автонома Михайлыча, сталъ говорить ему, что солдатъ этотъ малый хорошъ, что онъ его себѣ возьметъ. Автономъ Михайлычъ отвѣчалъ, что онъ пошлетъ спросить про него у Капитана и тогда пришлетъ Царю. Царь дернулся, какъ будто выпрастывая шею изъ давившаго галстука. Александръ былъ ужъ тутъ.

— А то прикажи, Государь, я его тутъ оставлю, a тебѣ, Автономъ Михайлычъ, вѣсть про него пришлетъ.

Алексѣя провелъ къ кормѣ Александръ и сдалъ его другимъ деныцикамъ.

— Царь его при себѣ оставляетъ, — сказалъ онъ, — дайте ему перемѣниться, ребята. А тамъ его рухлядишку пришлютъ.[119]

Очнувшись на другое утро отъ вина, котораго поднесли ему, Алексѣя одѣли въ новый кафтанъ и портки и башмаки и послали его къ Царю. —

* № 23.

7205 года, февраля 13 день въ субботу на сырной недѣлѣ у Краснаго села на прудѣ сдѣланъ былъ городъ Азовъ, башни и ворота и каланчи нарядные и потѣхи[120] были изрядныя, а Государь Петръ Алексѣевичъ изволилъ тѣшиться.[121]

Рано утромъ <въ> воскресенье зазвонили во всѣхъ Московскихъ соборахъ, церквахъ и монастыряхъ къ ранней обѣдни, a потѣха на Красномъ Прудѣ еще не отошла, все еще тамъ палили изъ пушекъ и ружей.

Въ Тверскую[122] заставу на неболыпихъ на дужкахъ санкахъ, на чаломъ сытомъ меринѣ въѣхали два мужика изъ села Покровскаго. Мужики эти были два брата Посошковы, Раманъ и Иванъ. Они ѣхали въ Москву къ хлѣбоѣдцу и знакомцу давному, отцу Авраамію, строителю Андреевскаго монастыря.

Посошковы работали на монастырь столярную работу и ѣхали свести счеты и получить деньги.[123] Караульные на заставѣ были стрѣльцы.... полка. Десятской зналъ Посошковыхъ и поздоровкался съ братьями.

— Здорово живете, Елистратъ. Да вотъ дѣльцо есть до Отца игумна Андреевскаго. —

— Какъ дѣловъ не быть.

— Да на денекъ нынче...[124]

— А это чтожъ <палятъ>? — спросилъ Иванъ, прислушиваясь къ раскатамъ пальбы.

— У Царя гулянье. Азовъ празднуютъ.

— Такъ, — сказалъ Иванъ и посмотрѣлъ на брата.

Меньшой Иванъ былъ мужикъ невысокій, <кремнястой,> сухой, рыжеватый, съ маленькой бородкой и <весь> конопатый. Старшій Романъ былъ повыше, съ длиннымъ носомъ и длинной бородой. Романъ, какъ глядѣлъ на ворота, такъ и не спустилъ глазъ и ничего не сказалъ. —

— Такъ, такъ, — гуляетъ. А нынче дни прощеные. Приведетъ ли Богъ вернуться. Прости Христа ради, дядя Елистратъ.

— Богъ проститъ. Простите и насъ грѣшныхъ.

Романъ медленно приподнялъ высокую шапку, поклонился Елистрату, потомъ перекрестился, надѣлъ [шапку] и тронулъ лошадь по раскисшей отъ оттепели въ проѣздѣ дорогѣ.

Д.
[РАЗГАР ВЕЛИКОЙ СЕВЕРНОЙ ВОЙНЫ.]

* № 24.

Въ 1708-мъ году <Святая> Пасха приходилась [4] Апрѣля. Весна была ранняя и дружная. <Въ недѣлю прошли рѣки и бугры> и на Страстной еще начали пахать, Ржи вскрылись изъ подъ снѣга зеленыя и ровныя безъ вымочекъ. Зазеленѣлась осенняя травкa, стала пробивать новая, скотину уже выпустили на выгоны, и мужики поѣхали пахать и свою и господскую и радовались на мягкую и разсыпчатую раздѣлку земли подъ овсяный посѣвъ. Бабы и дѣвки и на мужицкихъ и на барскихъ дворахъ, — развѣшивали по плетнямъ платье и мыли въ несбѣжавшей еще снѣговой водѣ порты, холсты, кадушки, столы и лавки, готовясь къ празднику. Было тепло, свѣтло, весело. Птица еще не разобралась по мѣстамъ и все еще летѣла надъ полями, лѣсами и болотами. На выгонѣ кричали ягнята, въ полѣ ржали жеребята, отъискивая <запряженныхъ въ сохи> матокъ; чижи, жаворонки, щеглята, пѣночки со свистомъ и пѣснями перелетали съ мѣста на мѣсто. Бабочки желтыя и красныя порхали надъ зеленѣющими травками, пчела шла на ракиту и носила уже поноску. Молодой народъ работалъ и веселился, старые люди и тѣ выползли на солнышко и тоже, поминая старину, хлопотали по силѣ мочи. Если и было, <какъ всегда бываетъ> у людей, горе, болѣзни, немощь и смерть, ихъ не видно было, и въ поляхъ и въ деревнѣ всѣ были радостны и веселы.

Въ <самый> чистый четвергъ ввечеру вернулся домой въ Ясную Поляну молодой мужикъ Василій, Меньшовской барщины, изъ Воздремы[125] подъ засѣкой. Онъ былъ тамъ въ работникахъ въ бондаряхъ и тамъ услыхалъ о пріѣздѣ Крапивенскаго воеводы съ наборщикомъ. Воевода съ наборщикомъ ѣхали забирать рекрутъ старыхъ наборовъ:

Василій видѣлъ, какъ на барской дворъ въѣхали на 6 тройкахъ съ солдатами, и <послали собирать народъ>. Дядя Савелій ходилъ на барской дворъ и узналъ, зачѣмъ пріѣхали. Онъ былъ сватъ Васильеву отцу Анисиму, велѣлъ Василью бѣжать домой и дать слухъ. Василій, какъ былъ босикомъ, въ обѣдъ бросился бѣжать, да не дорогой, чтобъ не остановили, а пробѣжалъ задворками на пчельникъ, съ пчельника въ засѣку, да засѣкой чертой къ Ясной Полянѣ. Прибѣжалъ онъ въ полдни. Дома никого не было, кромѣ бабъ. Мужики пахали. Онъ побѣжалъ въ поле, нашелъ своихъ у Чернаго верха. Отецъ его Анисимъ и братъ Семенъ пахали. Увидавъ Василья, всѣ мужики, пахавшіе вблизи, побросали сохи и окружили Василья. Василій разсказалъ, что видѣлъ и слышалъ. Василій былъ[126] 21 года, года два женатый. <Дѣтей у него еще не было.> Онъ былъ 2-й сынъ Анисима и любимый. Начальство и всегда было страшно мужикамъ, но теперь было особенно страшно. Съ 1705 по 1708 [годъ] было 5 наборовъ солдатъ и рабочихъ, и съ 5 наборовъ должно было сойти съ 23 дворовъ Ясной Поляны 6 человѣкъ, а изъ ихъ деревни поставили только 2-ихъ. Однаго двороваго поставила Бабоѣдиха, да однаго Василій Лукичъ Карцовъ, а 4 были въ недоимкѣ. Въ прошломъ году наѣзжалъ комисаръ, да Бабоѣдиха отдарила его и не поставила, съ Карцова не слѣдовало, съ Абремовой взять было нечего, а съ Дурновской и Меньшовской тогда взяли двухъ, Сергѣя Лизунова, да Никифора, но одинъ Сергѣй ушелъ, и теперь были въ деревнѣ; поэтому теперь и Меньшовскимъ и Дурновскимъ должно было придтись плохо. Расчитывали мужики, что бѣглыхъ возьмутъ, да за укрывательство передерутъ всѣхъ, да еще остальныхъ 4-хъ не изъ кого, какъ изъ нихъ возьмутъ.

Земля тогда вся была черезполосная и мужики разныхъ барщинъ пахали вмѣстѣ. Въ Чертовомъ верху, куда прибѣжалъ Василій, пахали Меньшовскихъ 4-е, Дурновскихъ — двое и Бабаѣдихиныхъ 8 сохъ. Мужики уткнули сохи, завернули лошадей, которые и борозды не дошли, и собрались всѣ около Анисима.[127]

* № 25.

1.

[128]Деревня Ясная Поляна Тульской губерніи Крапивенскаго уѣзда, которая теперь, [въ] 1879 году, принадлежитъ мнѣ и 290 душамъ временно обязанныхъ крестьянъ, 170 лѣтъ тому назадъ, т. е. въ 1709 году, въ самое бурное время царствованія Петра 1-го, мало въ чемъ была похожа на теперешнюю Ясную Поляну. Только бугры, лощины остались на старыхъ мѣстахъ, а то все перемѣнилось. Даже и двѣ рѣчки — Ясенка и Воронка, которыя протекаютъ по землѣ Ясной Поляны, и тѣ перемѣнились — гдѣ перемѣнили теченье, гдѣ обмелѣли, а гдѣ выбили бучилы, гдѣ было мелко, и вездѣ обѣднѣли водой. Гдѣ были лѣса, стали поля, гдѣ было не пахано, все теперь разодрано, давно выпахано и опять заброшено. Заповѣдная казенная засѣка, которая на полкруга окружаетъ землю Ясной Поляны, теперь вся порублена. Осталось мелколѣсье тамъ, гдѣ были нетронутые засѣчные лѣса, только заруба вилась по краямъ, чтобы не давать ходу Татарамъ. Гдѣ теперь три дороги перерѣзаютъ землю Ясной Поляны, одна старая, обрѣзанная на 30 саженъ и усаженная ветлами по плану Аракчеева, другая — Каменная, построенная прямѣе на моей памяти, 3-я — желѣзная, Московско-Курская, отъ которой не переставая почти доносятся до меня свистки, шумъ колесъ и вонючій дымъ каменнаго угля, — тамъ прежде, за 170 лѣтъ, была только одна Кіевская дорога и та не дѣланная, a проѣзжанная и, смотря по времени года, перемѣнявшаяся, особенно по засѣкѣ, которая не была еще прорублена, по которой прокладывали дорогу, то въ одномъ, то въ другомъ мѣстѣ. — Народъ переменился еще больше, чѣмъ произрастенія земли, воды и дороги. Теперь я одинъ помѣщикъ, у меня каменные дома, пруды, сады; деревня, въ которой считается 290 душъ мужчинъ и женщинъ, вся вытянута въ одну слободу по большой, <старой> Кіевской дорогѣ. Тогда въ той же деревнѣ было 137 душъ,[129] 5-ть помѣщиковъ, и у двухъ помѣщиковъ свои дворы были <не лучше теперешняго хорошаго мужицкаго> и стояли дворы эти въ серединѣ своихъ мужиковъ, и деревня была не на томъ мѣстѣ, гдѣ теперь, <барскій дворъ былъ пустырь, а гдѣ теперь деревня, было поле> a крестьянскіе и помѣщичьи дворы какъ разселились, кто гдѣ сѣлъ, такъ и сидѣли на томъ мѣстѣ надъ прудомъ <подъ лѣсомъ, гдѣ стоятъ старые двѣ сосны>, которое теперь называется селищами и на которомъ, съ тѣхъ поръ, какъ я себя помню, 40 лѣтъ сѣютъ безъ навоза и гдѣ на моей памяти находили въ землѣ кубышки съ мелкими серебрянными деньгами. Теперь у мужиковъ каменныя и деревянныя, въ двѣ связи, избы, есть крытыя въ зачесъ и всѣ почти бѣлыя, и живутъ мужики малыми семьями, тогда избы были маленькія 6, 7 аршинъ съ сѣнцами и клѣтью, всѣ топились по черному, а семьи были большія по 20 и больше душъ въ одномъ дворѣ. Племянники жили съ дядями, братья двоюродные не дѣлились. Помѣщики не позволяли дѣлиться, а сгоняли въ одинъ дворъ какъ можно больше народа. Старые помѣщики и ихъ прикащики и старосты говаривали, что мужиковъ надо какъ пчелиные рои сажать по крупнѣе. Пускай ссорятся и дерутся промежъ себя, а все какъ большая семья, что большой рой, всегда противъ малой семьи заберетъ силу и есть съ чего потянуть, да и для роя посуда одна. Кромѣ того и подати тогда и солдатчину, которую только стали отбывать, раскладывали еще не по душамъ, a по дворамъ. Теперь мужики ходятъ въ сапогахъ, картузахъ, и бабы въ ситцахъ и плисахъ, тогда кромѣ самодѣльныхъ рубахъ, кафтановъ и шубъ другихъ не знали. Мужики носили лѣтомъ только шляпы черепениками,[130] а зимой треухи и малахаи. Шубы шили безъ сборокъ, а съ двумя костышками на спинѣ. <Лыко свое не переводилось,> онучи были черные, лапти липовые. Бабы носили кики деревянныя съ назатыльниками и съ бисерными подвѣсками. Вмѣсто серегъ носили пушки гусиные, занавѣски и рубахи шитые шерстями на плечахъ. —

Заработки теперь у мужиковъ вездѣ, и на дорогахъ, и въ Тулѣ, и у помѣщиковъ; и у всякаго бѣднаго мужика въ году перейдетъ черезъ руки рублей 50 серебромъ, а у богатаго 200 и 300; тогда заработковъ за деньги нигдѣ никакихъ не было. Всѣ занимались землею, лѣсомъ въ засѣкѣ, и только и деньги бывали, когда продастъ мужикъ на базарѣ въ Тулѣ овцу, корову, лошадь, хлѣба или меду, у кого были пчелы. И у кого деньги были рублей 50, тотъ считался богачомъ и зарывалъ деньги въ землю. Теперь въ Казенной засѣкѣ раздѣлены лѣса по участкамъ, просѣки подѣланы и караулъ строгій, такъ что не только лѣсомъ, но и за орѣхи и за грыбы бабъ ловятъ и штрафы съ нихъ берутъ, а прежде подзасѣчные и помѣщики и мужики въ Казенный лѣсъ какъ въ свой ѣздили за лѣсомъ. Караулъ былъ малый и за штофъ водки любыхъ деревъ нарубить можно было. Теперь хлѣбъ не родится и по навозу, а для скотины корму въ поляхъ ужъ мало стало, и скотину стали переводить, много полей побросали и народъ сталъ расходиться по городамъ въ извощики и мастеровые, а тогда, гдѣ ни брось, безъ навоза роживался хлѣбъ, особенно по расчищеннымъ изъ подъ лѣсу мѣстамъ, и у мужиковъ и у помѣщиковъ хлѣба много было. Кормовъ для скотины было столько, что, хоть и по многу и мужики и помѣщики держали скотины, кормовъ никогда не выбивали. —

<Мужики всѣ были господскіе.> Въ то время во всей Россіи вольныхъ не было, только нечто гдѣ на сѣвѣрѣ въ Олонецкой, Архангельской, Пермской, Вятской губерніяхъ, да и въ Сибири, да въ Черкасахъ, какъ тогда называли Малоросію, а въ средней Россіи всѣ были либо помѣщичьи, либо дворцовые, тѣ же помѣщичьи, только помѣщикъ ихъ былъ Царь или Царица, или Царевна, либо монастырскіе. Однодворцы тогда еще назывались крестьянами. Они были дворяне, — такіе, которые жили однимъ дворомъ. — Въ то время вольнымъ людямъ житье было хуже помѣщичьихъ. Вольные люди часто записывались за помѣщиковъ по своей волѣ. И въ Ясной Полянѣ мужики всѣ были господскіе. Помѣщиковъ въ Ясной Полянѣ тогда, [въ] 1708 году, было 5, <но только одинъ изъ нихъ, Ѳедоръ Лукичъ Карцовъ, жилъ въ деревнѣ.> — Самый значительный былъ Капитанъ Михаилъ Игнатьичъ Бабоѣдовъ. У него было дворовыхъ людей 32 души, да крестьянъ 105 душъ въ 11 дворахъ. Дворъ у него былъ большой на горѣ съ краю подъ двумя соснами. И домъ на двухъ срубахъ въ двѣ связи липовыя съ высокимъ крыльцомъ. — Самъ онъ не жилъ дома, а былъ на службѣ въ полку, а дома жила его жена Анна Федоровна съ дѣтьми, а хозяйствовалъ всѣмъ староста <ея>, Филипъ Іюдиновъ Хлопковъ. 11 дворовъ его сидѣли по сю сторону оврага одной слободой, задомъ къ пруду, противъ барскаго двора.

2-й помѣщикъ былъ Ѳедоръ Лукичъ Карцовъ. У этаго <тоже> было дворовыхъ 10 душъ и мужиковъ 60 <въ> 6 дворахъ. Дворы сидѣли за оврагомъ къ лѣсу въ другой большой слободѣ улицей, и въ ряду и перемѣжку съ ними сидѣли еще 7 дворовъ мелкопомѣстныхъ: Меньшаго, Михаила Трофимовича 4 двора (помѣщикъ не жилъ), два двора вдовы Дурновой и одинъ дворъ Абремовой вдовы. И вдова и крестьяне жили въ одномъ дворѣ.

МАТЕРИАЛЫ К РОМАНУ ВРЕМЕН ПЕТРА I.

БУМАГИ ПЕТРА.

Петръ.

[Соловьев. История России с древнейших времен. T. XIV. М. 1863.]

1695 — 22 года.

Подъ 1-мъ Азовомъ. Чинитъ гранаты. «Пѣшіе, наклонясь ходимъ, — писал он Кревету, — потому что подошли къ гнѣзду близко и шершней раздразнили. Однако и гнѣздо[131] по маленьку сыплется». [224]

2-й Азовскій походъ. У Петра больная нога. [226] Пасха 12 Апрѣля. Онъ опускаетъ суда въ Воронежѣ. Домикъ въ 2 горницы [где жил Петр], самъ работаетъ и пьетъ. 3 мая поплыл «морской караван». Впереди плыл капитан Петръ Алексеев на галерѣ[132] принципіумъ 1696. [228]

Кто женщина?......

Пишетъ сестрѣ Натальѣ: «По письму твоему я къ ядрамъ и пулькамъ близко не хожу, а они ко мне ходятъ. Прикажи имъ, чтобъ не ходили. Хоть и ходятъ, — но по ся поры вѣжливы. [229]

1697 казнены Соковнинъ, Цыклеръ, Пушкинъ, Филип[повъ], Рожинъ и выкопанъ Милославскій и гробъ его поставлен был у плах изменничъих и как головы им секли на его гробъ капала кровь. [249]

Петр не терял времени. Учился первое въ Пруссіи Артиллеріи. [251]

На вопрос старой курфюрстины, любит ли он охоту, отвечал: «Отецъ мой былъ страстный охотникъ, но я не люблю. Люблю фаерверки и плаваніе. Царь с удовольствием слушал италианских певиц, но сказал: Музыки не люблю». [254] Особенно понравилось ему в анатомическом кабинете профессора Рюйша. Он так увлекся, что поцѣловалъ отлично приготовленный трупъ ребенка, который улыбался, как живой. В Лейдене, в анатомическом театре, заметив отвращение своих русских спутников к трупам, и заставилъ зубами разрывать мускулы трупа. [257] Пьетъ и тамъ.

На извѣстіе о бунтѣ стрельцов и движении их к Москве, Петр отвечал: Буду скорѣе. Крѣпостью утишить, а кроме сего ничем сей огнь угасить не можно. Сѣмя Милославскаго ростетъ. [275] Вообще сравненья любитъ, и особенно сѣмя, пахота.

26 Августа пріѣхалъ [из за границы в Москву.] Былъ у Монсъ, у Лефорта, у жены не былъ, ночевать поѣхалъ въ Преображенское. [275—276]

Онъ бросится на знамя противников, вырвет и потопчет его: это знамя — борода, это знамя — старинное длинное платье. Бороды стрижетъ самъ. Это изъ за границы еще мечта. [278]

Между тем делались страшные приготовления к казням: ставили висѣлицы противъ Дѣвичъяго Монастыря и у четырех съезжих изб возмутившихся полков. [279]

(Такъ на жъ тебѣ? Затѣмъ и уѣхалъ изъ подъ Нарвы.)

Патриарх вспомнил, что его предшественники в подобных случаях становились между царем и жертвами его гнева, печаловались за опальных, утоляли кровь: Адриан поднял икону и отправился в Преображенское к Петру. Какъ встрѣтилъ Адріана съ Иконой. «Убирайся и поставь Икону на мѣсто. Я не менее тебя чту Бога».... [279—280]

30 сентября была первая казнь стрѣльцовъ, числом 201 человек, везли из Преображенского въ телѣгахъ съ зазженными свѣчами и по 3[133]

За телегами бежали жены, матери, дети со страшными криками. По прочтении сказки осужденных развезли вершить на указанные места; но пятерым, сказано в деле, отсечены головы в Преображенском; свидетели достоверные объясняют нам эту странность: Петр самъ отрубилъ этим 5-мъ стрельцам головы. [280]

Хотѣлъ казнить Софью. Софья была пострижена под именем Сусанны и оставлена на житье в том же Новодевичьем монастыре, под постоянною стражею из сотни солдат. Петр сам назначил доверенных людей и приписал: «Пѣвчихъ в монастырь не пускать, поютъ и старицы хорошо, лишь бы вера была». [283]

Петр повадился в Немецкую слободу, где увидал первую красавицу слободы, очаровательную Анну Монсъ, дочь виноторговца. У отца погребъ. [285]

[В] 1698 [году] еще прежде сестры Петр жену постригъ, царицу Евдокию Федоровну. [284]

14 Сентября на пиру у Лефорта раздраженъ. Побранился съ Шеинымъ. Ударилъ шпагой по столу (и не складно [?]) и сказал Шеину: «Также разобью твой полкъ и съ тебя шкуру сдеру». Ярость еще больше была усилена, когда князь Ромодановский и Зотов стали защищать Шеина. Петр бросился на них, ударил Зотова по головѣ, Ромодановскаго по руке; Шеин был бы убит, еслиб Лефортъ[134] не удержал Петра. Все были в ужасе, но Менщиковъ унялъ. [287]

В своем раздражении Петр не щадил ни старого, ни нового любимца: Менщикова за то, что тотъ плясалъ въ шпагѣ, так ударилъ, что у того полилась кровь изъ ноздрей, а потом на пиру у полковника Чамберса он схватил Лефорта, повалилъ на полъ и билъ ногами. [290]

Тяжелая мысль давила Петра. Особенно приводило его в отчаяние любимое дело, кораблестроение, при воспоминании о том, что он видел в Голландии и Англии и о том, что оставил в Воронеже. Через два дни после осенних стрелецких казней, вечером 23 октября Петр поехал в Воронеж и оттуда писал Виниусу: «Облакъ сумнѣнія какъ бы закрывает мысль нашу, да не укоснеет сей плод, какъ плодъ финика не для меня». [290]

В конце 1698 года царь возвратился в Москву и на Рождестве тешился одною из любимых своих забав: ѣздилъ Христа славить на 80 саняхъ наряженный с большою свитою. Передъ казнями освящалъ Лефортовъ дворецъ: назначено было большое торжество для открытия или посвящения этого храма Бахусу. [292]

Петр еще до поездки за границу разрѣшилъ продажу табака.[135] [295]

Петр во время трехдневного пребывания в Раве был вполне очарован Августом. По возвращении в Москву Петр щеголял в кафтане Августа. Восхищеніе отъ Августа — не могъ нахвалиться. [327]

1700 походъ къ Нарвѣ. 23 сентября Петр стал перед Нарвою и немедленно занялся приготовлением к осаде вместе с саксонским инженером генералом Галлартомъ [присланным] отъ Августа. [349]

Осада, по словам Гуммерта[136]не удалась, отъ того, что «мы имели лазутчиков и ведомцев и обо всем хорошо ведали, но руками никто не хотел приняться: ходили как кошки около горячей каши и никто не хотел пальцев ожечь». Какъ кошка ходилъ около угля; а былъ жаръ — остылъ [350]

К нему [Петру] приехал отлично рекомендованный генерал цесарской службы Герцогъ фон Круи. [351]

Кроме искусства, опытности и бодрости на шведской стороне главным условием успеха для Карла было то, что русские войска были растянуты на огромном протяжении, кроме того сильная вьюга била прямо в лицо; сюда же присоединилась подозрительность: предводители Нѣмцы будут ли усердно сражаться против своих? Вот почему, когда Шведы ворвались в лагерь, подъ Нарвой [раздался] крикъ: Нѣмцы измѣнили. [351]

Дисциплина исчезла; в страшном озлоблении русские начали кидаться на иностранцев и бить их. Видя это, фон Круи закричал: «Пусть сам черт дерется съ этими солдатами», бросился бежать вместе с другими иностранцами и отдался въ плѣнъ. При этом всеобщем смятении и бегстве не смялись и не побежали два полка: Преображенскій и Семеновскій полки огородились рогатками и бились. [352]

Петръ непремѣнно обозлился на что нибудъ подъ Нарвой и уѣхалъ, такъ вотъ же вамъ!

Въ Новгородѣ всѣ работаютъ, не служатъ въ Церквахъ, кроме соборной церкви, вѣшаютъ и бьютъ за взятки и лѣнь. Пришедши в Печерский монастырь, Петр назначил быть на работе полуполковнику Шеншину. Пришедши потом на работу и не заставши там Шеншина, он велел бить его плетьми нещадно и послать в Смоленск в солдаты. Озлобленъ. [356]

Царь очень сведущ в географии. Хорошо чертитъ, рисуетъ и прилежно занимается этими предметами.

701 собираетъ деньги, въ Троицѣ — 1000 золотых, Менщиковъ дал 420 золотых и купецъ далъ 10, 000 рублей. [360]

В конце 701 года Шереметев предпринял наступательное движение. Побѣда при мызе Эресферъ. Шереметевъ [возведен] в генерал-фельдмаршалы. [364]

Сам Петр прогостил [в] 702 [году] лѣто въ Архангельскѣ. В ожидании неприятельского прихода Петр занимался строением кораблей, тамъ взять прежде корабль. [377]

Взятъ Орѣшекъ. 11 октября комендант принужден был сдать город. Петр был в восторге, добывши этот ключ к морю. Радость. Петр известил и надзирателя артиллерии, приписав: «Правда, что зело жестокъ сей орѣхъ былъ, но счастливо разгрызли». [378]

На следующий 1703 год шли русские войска лесами большими и малыми и завидели канцы при устье Охты,[137] Петербургъ взятъ. Петр Михайлов и Меншиков на тридцати лодкахъ подкрались к неприятельским судам, окружили и взяли[138] их. [379]

Петр и компания были в восторге: «2 неприятельских корабля взяли! небывалая виктория!» За эту викторию бомбардирского капитана П[етра Михайлова] и поручика М[енщикова] пожаловали Андреевскими кавалерами. [379]

[Соловьев. История России, т. XV, М. 1865).

Петръ подъ Дерптомъ. Все не такъ заложилъ траншеи, две аппроши с батареями принуждены бросить за их неудобством, все передѣлать. Взяли. [4]

По взятии Дерпта царь отправился подъ Нарву. 9 августа был назначен штурм. Русские ворвались в город, взяли перерѣзали всѣхъ. Сам Петръ закололъ шпагою одного солдата, не хотевшего слушаться приказания, и потом показыва[я] кровь на шпагѣ Нарвским жителям, говорил: «Не бойтесь! это не Шведская, а Русская кровь». [5]

В 1701 году новый указ: Всѣмъ, кромѣ духовныхъ и пашенныхъ крестьянъ, носить кафтаны французскіе и саксонскіе, а камзолы и штаны и башмаки и шапки нѣмецкія, сѣдла нѣмецкія, а русского платья и черкесскихъ кафтанов и тулупов и азямовъ и штанов и сапогов и башмаков и шапок отнюдь никому не носить. С ослушников указа в воротах целовальники берут штрафъ по 13 алтынъ по 2 деньги, с конных по 2 рубля с человека. [136]

Боится казаковъ и велитъ миловать.

[В] 1705 [году] въ Полоцкѣ он зашел с своими приближенными посмотреть униатский монастырь. Масло было подлито в огонь, уже существовавшее раздражение усилилось, когда монахи не впустили его в алтарь, драка съ монахами. В этой схватке раздражение Петра достигло высшей степени. Повѣсили монаха, отличавшегося своими выходками против него в проповедях. Этим печальным событием воспользовались внутренние враги Петра, которые раскрасили событие своими красками: в 1708 году каторжный колодник, бывший солдат, говорил: «когда Петр был в Полоцке, и в то время день Петра и Павла пришелся в пятницу, государь выдумалъ всѣмъ благочестивой веры чернецам ѣсть мясо, — не стали. Петр позвал их в церковь молебен слушать, и как стали молебен служить, государь вынул палашъ и убилъ монаховъ въ Церкви. В это время было видение Іисуса Христа въ облакахъ, держа в одной руке копье, в другой огненные стрелы, говорил с гневом: «время его за такое дело покарать», но Богородица упросила ждать покаяния. [169].

1-го Августа [1705 г.] Петр выступил в Курляндию: ему хотелось перенять Левенгаупта, которого Шереметев должен был отрезать от Риги, но Левенгаупт успел перебраться за Двину к большому неудовольствию Петра, который писал Головину: «Яко Нарцизъ отъ Эхо удаляется господин Леингоптъ». [171]

Петръ дѣлалъ все по совѣту. Но все обстоятельно. Засѣки по Литвѣ.

[В 1706 г.] нездоровъ лихорадкой и скорбутъ. [183]

Чудесное распоряженіе о выступѣ изъ Гродна. [190—191]

Из Петербурга 7 апреля [1706 г.] писал Меншикову: «Какъ въ раю живемъ. [194] [Письмо от 10 мая]: «О здешних поведениях сомневаться не изволь: въ Божьемъ раю, нельзя худо[139] быть». [195]

Въ Польшѣ все дѣла шли «какъ молодая брага», по выражению Петра. [228]

1708 году боленъ, лихорадка, скорбутика, дѣятельность, толковитость удивительная. Проситъ дать ему вздохнуть. [273]

Распоряженіе въ Москвѣ слово въ слово 12 годъ. [274]

За Головчино наказалъ Репнина несправедливо, но для примѣра. Не солдатскій, a казацкій бой. [278—279]

Карл повернул на север. Встреча произошла 29 августа на Черной, при Добромъ. [280] Наши побили. Дрались хорошо. [Петр] пишетъ: «Боже! не отними милость свою отъ насъ впредь!» [281]

28 Сентября у Шклова подъ Лѣснымъ побѣда надъ Левенгауптомъ. У Русских под Лесным из 14 000 человек было побито 1111; у Шведов из 16 000 по русскому счету взято в плен 876 человек. 16 на 14.

Левенгаупт подкупил Жида и тот уведомил царя, что Шведы еще на правом берегу Днепра. Русские начали было переправляться на этот берег, как встретился шляхтич, который объявил, что Шведы давно уже на левом берегу. Жидъ обманулъ. Шляхтичъ далъ знать. А достальные Шведы побежали вниз по реке Соже, вплавь за реку переплыли, за которыми сзади Калмыки гнали и зело много побили; догоняютъ, бьютъ. [282—283]

[Соловьев, История России, т. XVI, М. 1866.]

Переводить учитъ Зотова: не надлежитъ рѣчь отъ рѣчи хранить в переводе, а понявъ по своему передавать, уже так писать, как внятнее может быть. [19]

[Соловьев. История России, т. XVIII. М. 1868.]

В апреле 1724 года Петр прислал в Синод указ — Разъяснить весь законъ, чтò непременный закон божий и что советы и чтò предания и читать попами въ церкви. [220]

Объясненіе заповѣдей геніальное. Соловьевъ XVIII, 201, 202.

Казаки.

[Соловьев. История России, т. XIV. М. 1863.]

Въ первомъ Азовскомъ походѣ казаки взяли одну башню. [223]

Во 2-м [походе] 2000 малороссийских и донских казаков — первые под начальством казацкого атамана Якова Лизогуба,[140] вторые — атамана своего Фрола Минаева[141] пошли на приступъ. [229]

Войска по старинному засыпали ровъ в уровень с валом неприятельским. Помнили, что когда-то Азов был взят донскими казаками, и в Москве хотелось сильно удержать его, но не смели и отдали Туркам. Булавинъ. Азовъ былъ взятъ [казаками] прежде. [231]

В 1699 году из одного Воронежского уезда бежало около 330 дворов. Бѣгутъ на Донъ калмыки изъ Воронежа съ женами, дѣтьми по 300 дворовъ. [316]

Брали въ плѣнъ, разоряли Русскія деревни. [314—315]

[Соловьев. История России, т. XV, М. 1865.]

Августъ. Увязъ въ Польшѣ.

С 1705 года Башкирцы бунтуютъ; обвиняли Уфимского комиссара Сергеева, который притеснял башкирцев при сборе с них лошадей для войска и при отыскивании среди них беглых рекрут. Комисаръ Сергѣевъ дѣвокъ Башкирскихъ водилъ. [233]

Каракалпаки, Киргизы, Чуваши, Донцы [вошли в согласие с башкирцами]. [236]Терекъ, Татары, Ногаи. Батыри. Изъ луковъ.

Булавинъ.

Бахмутскій Атаманъ изъ Трехъизбенскихъ казаковъ. Кондратій Афанасьевъ Булавинъ. [240] В 1707 году царь послалъ полкъ Князя Юрія Владиміровича Долгорукаго для отыскивания всех беглецов. [239].

Слухъ объ Астраханцахъ. Убилъ Долгорукаго [Булавин]. [240] Старшина Булавина: Лоскутъ — сходецъ, (пришлец) с Валуйки, про него говорили, что былъ при Стенькѣ Разинѣ лѣтъ 7. (Разсказъ про Стеньку). Боровский атаман говорил Булавину: «Заколыхали вы всѣмъ царствомъ, что вам делать, если придут войска из Руси, тогда и сами пропадете, и нам пропасть будет». Булавинъ говоритъ: «Не бойтесь; начал я это дело делать не просто; былъ я въ Астрахани и въ Запорожьи и на Терекахъ. Мнѣ присягали, что им быть ко мне на вспоможенье в товарищи. Всѣ придутъ, а теперь пойдемъ мы по казачьим городкам и будем казаковъ к себе приворачивать, а которые не пойдутъ — будем жечь, а животы губить.[142] Наберемъ ружей, платья, а потомъ пойдем въ Азовъ, Таганрогъ. Ссылочныхъ и каторжных освободимъ и на весну, собравшись, пойдем на Воронежъ — Москву». Тут Лоскутъ сказал Булавину: «Не бось,[143] я прямо Стенька. Лучше того, не как тот Стенька без ума свою голову потерял». [241] Осипъ Наумычъ.

Лукьянъ Максимовъ побилъ Булавина, Филатку Никифорова[144] (Филатъ), Гришку Баникова [242] (Алешка) [?]

Послали царю описание всего происшествия: «И мы, не дожидаясь света, на них били и, переимав многих рядовых, наказание чинили, мы носы рѣзали больше ста человекам, а пущих заводчиков, близь 10 человек повѣсили[145] по деревамъ за ноги, а иных перестреляли на смерть, а 12 человек послали к тебе, великому государю». [242]

Но дело не окончилось. Булавин ушел в Запорожье. Через несколько времени приехали туда к нему с Дону 40 человек с известием, что можно снова начинать дело. Булавин отправился с ними в Сечь и начал просить Запорожцев, чтоб «поступили с ним к бунту». Запорожцы согласны позволить Булавину прибирать вольницу, а пойти с ним явно на великороссийские города только тогда, когда Булавинъ подговоритъ Ногайцевъ, Горскихъ Черкесъ и Калмыковъ. Булавин разослал призывные грамоты: «Атаманы молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с военным походным атаманом Кондратьем Афанасьевичем Булавиным, кто похочетъ с ним погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить, да поѣсть, на добрыхъ коняхъ поѣздить, то приезжайте въ черны вершины Самарская. [243]

В верхние Донские городки перебрался Булавин в начале 1708 года, разослав новые грамоты по Украйне. У того письма атамана Булавина печать. «Безчинства не чинить, a нѣмцовъ и Бояръ бить, а по которым городам по тюрьмам есть заключенные люди, и тех заключенных из тюрьмы выпустить тотчас без задержания. Да еще им ведомо чинят, что с ними козаками Запорожские козаки и Бѣлгородская орда и другія орды им казакам за душами руки задавали в том, что они ради с ними стать за едино».

Въ Мартѣ въ кругу Булавин, вынувъ саблю, говорилъ: «если своего намерения не исполню, — то этой саблей отрубятъ[146] мнѣ голову». По хаперским городкам Булавин разослал письмо, чтобъ земли не пахать (въ доли) [?]. Рабочих, которые готовили лес, он велел взять к себе в полки неволею, и народъ лѣсъ готовятъ пустить. [243—245]

Полковник Васильев встретил Булавина 8 Апрѣля, на рѣчкѣ Лисковаткѣ, выше Черкаска. Переговоры. Во время переговоровъ Булавин напалъ неожиданно и разбилъ. [245] После сражения при Лисковатке воры роздуванили взятую казну, при чем досталось по два рубля с гривною на человека. [250] За Булавина поднялись три реки. Присталъ Хоперъ, Медвѣдица, Сѣверной Донецъ, Бузулукъ. [245]

Воры грозились итти въ Тамбовъ и Тулу, [246] и въ Воронежъ.

Петръ пишетъ в «рассуждении и указе, что чинить г. майору Долгорукому: Сія Сарынь кромѣ жесточе[147] ничѣмъ уничтожена быть не можетъ (Колесовать.)

Василій Владиміровичъ Долгорукій отвечал: «Пишешь, <что> опасаешься, чтобъ я Булавину за его ко мнѣ дружбу понаровки какой не дѣлалъ. Нѣтъ за его к себе дружбу сколько могу платить буду». [247—248]

28 Апрѣля Булавин взялъ Черкаскъ. [250] Товарищи его Семенъ Драный, Игнатій Некрасовъ беспрестанно разъезжали с разными делами то в Черкасск, то в Рыков, то в Скородумовскую станицу,[148] тамъ пытали Лукьяна Максимова и Ефрема Петрова. Перед плахою Ефрем Петров говорил воровским старшинам: «Хотя я умру, а слово мое не умретъ, вы погубили островъ, а великому государю тот остров знатен и реку великий государь всю очистит и вас воров выведет». [251]

Товарищ Булавина Лукьянъ Михайловъ Хохлачь с отрядом, на речке Курлакѣ встретились с Бахметевым и Рихманом. У воров была не полная надежда побить царские полки, потому что они отправили Бахметеву прелестное письмо: «Нам до вас дела нет, ни до бояр, ни до солдат, нам только дело до немцев и до прибыльщиков и до неправедныхъ судей». [252—253]

Булавина въ кругу осадили. «Можем тебя и в кругу поймать». [254]

Запорожцевъ 1500 человѣкъ пошли на соединеніе с Булавиным, встретили Дранаго,[149] у которого было 5000 человѣкъ. Драный был разбитъ и убит.

С другой стороны 5 июля 5000 воров подступили къ Азову; 5000 отбиты. Вернулись к Черкаску, и много их потонуло в Дону. [258]

Булавинъ ушел от них. Заперся у себя в комнате. Илья Зерщиковъ пришел с толпою казаков и начал обстреливать курень. Булавин сначала защищался, убилъ у Зерщикова двухъ человек, но потом видя, что дальнейшее сопротивление невозможно, самъ[150] застрѣлился Из пистолета. [259]

Всѣ сильные самые воры. [Когда узнали, что Драного убили, то сказали:] ежели в Черкаском то сведают о Драном, конечно Булавина убьют, для того, что Булавин был дурак, все воровство и вся надежда была на Драного. Драный голова, а Булавинъ дуракъ. [260]

Атаман и старшина къ Долгорукому привели сына и брата Булавина и сына Дранаго. [261]

(Всѣ легли.)

Семенъ Драный. Остался еще Голый. Голый ушел сам третей; городок был выжжен. [267] Атамана Ваську Тельнаго[151] Долгорукій четвертовал. [265]

[Соловьев. История России, т. XVI. М. 1866.]

В олонецких местах поселились раскольничьи отшельники, здесь образовалось знаменитое раскольничье пристанище, [сюда] пришел знаменитый Андрей [321] и брат Андрея Семенъ Денисьевы. [324] Было еще скудное пустынное житие. Звонили въ доску, служили съ лучиной. Мужчины жили на своей стороне, женщины — на своей, между ними стена, в стене маленькая келья; две старицы сидели в келье и наблюдали, о чем сестры и братья будут говорить. [322]

Общее.

[Соловьев. История России, т. XIII. М. 1863.].

Во всем свете нигде такого на девки обманства нет, яко в Московском государстве, говорит Котошихин. Хлопотали, нельзя ли как обмануть и на царских смотринах; доктор Стефан сказывал: съехался с ним Иван Шихирев и говорил, что взята вверх племянница его для выбору, возили ее к боярину. Боярин смотрел у нея рук и сказал, что руки худы. Станутъ смотрѣть, ты скажи, что руки ничего. Доктор отвечал, что его к такому делу не призывают, да и племянницы его он не знает; на это Шихирев сказал: как рук у нее станешь смотреть, и она перстомъ за руку подавитъ, потому ее и узнаешь». Шихирев повинился. [164]

Ското и муже — ложство. — Пьянство. Подарки (Башкир.) Гостямъ, кони, ковры.

Остановимся на пострижении мужа от живой жены и на оборот. Жена, постригшаяся от живого мужа, называлась по отношении к нему посестріею, мужъ — побратимомъ.[152] Одна такая посестрия подала жалобу, что побратим избиваючи ее, бивал и мучалъ в подполы и въ коникъ, крапивы настлавши, сажалъ и в соху впрягал. Оказалось, что она пострижена была неволею, в пустой избе, а не в монастыре. Родственниковъ ее при пострижении и у записи никого не было. Насилу. [164]

Сын одного из самых образованных тогдашних вельмож князя Василия Васильевича Голицына, Алексей уже ездил в походы за государем, подавалчелобития о землях и в то же самое время только начинал склады писать. Учился складамъ 20 лѣтъ. [162]

Въ цѣломъ умѣ не поставилъ.

Всякъ бабѣ внукъ.

Аввакум в житии своем является не один, но окруженный целою дружиною подобных ему богатырей; тут же близко знакомится с особого рода богатырями и Юродивыми,[153] которым, также грузно от силушки, как от тяжелого бремени и которые освобождаются от этого бремени тем, что ходят в лютые морозы босикомъ в одной рубашке. [206—207]

Аввакумъ — однорядку. Злой, энергичный. Дочь [один начальный человек] отнялъ у матери. Аввакумъ вступился. «Пришли в село мое плясовые медведи с бубнами и домрами и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и хари и бубны изломал на поле един у многих, и медвѣдей двух великих отняв, — одного убилъ и паки ожил, а другого пустилъ в поле». [208]

Пришел указ — вести [Аввакума] в Даурию и отдать в полк Афанасию Пашкову. Пашков не был похож на Хилкова [тобольского воеводу, где одно время жил Аввакум]: «На Долгом пороге стал меня из дощеника выбивать, для де тебя дощеник худо идет, еретик де ты; поди де по горам, а с казаками не ходи. О горе стало! Горы высоки, дебри непроходимые, утес каменный, яко стена стоит, — голову заломя на горы смотрѣть». [211] Быстрая рѣчь, на волоскѣ шутка мрачная.

«Десять лет, говорит Аввакум, — Пашков меня мучил, или я его, не знаю. Бог разберет. Наконец пришла грамота — велено Аввакуму ехать на Русь. Протопоп отправился, приплыл в русские города». Себя называетъ: протопопъ. [213]

Себя отстегивалъ.

Я [Аввакум] говорю: «Мы уроди во Христѣ; вы славны, мы же бесчестны; вы сильны, мы же немощны». [216] Казакам было два выхода — или плыть за океан. Другой выход — извечное занятие богатырских казацких дружин — служить въ семи ордахъ семи королямъ. [218]

В 1661 году Гордон вступил на русскую службу в звании майора. Здесь сначала Гордону не понравилось. Его позвали к начальнику иноземного приказа Илье Даниловичу Милославскому. Тот велел Гордону:[154] «Покажи, какъ действовать копьемъ и ружьемъ». Гордон отвечал, что если б ему прежде сказали об этом, то он бы привел своего деньщика. Обидѣлся, но показалъ и боярин остался доволен. [220—221]

Два кречета, 6 осетровъ, вязигу, бочку лимоновъ, бѣлугу, снятки Бѣлозерскіе и Песко[вскіе] [?] Бочку уксуса, бочку вина ренскаго. —

[Соловьев. История России, т. XIV. М. 1864.]

В 1668 году Князь Яковъ Лобановъ разбойничалъ по Троицкой дороге, разбивал государевых мужиков с царскою казною. [84]

При входе в казенную келью, где его допрашивали, [раскольник] Мартынко не поклонился иконам и на вопрос, зачем не кланяется?отвечал: эти иконы не святые, ныне вера христианская иссякла. «Священники все, — продолжал Мартынко, — антихристовы предтечи. А как Царь Алексѣй за вѣру казнилъ Соловецкій Монастырь, то на третий день и умеръ». [87—88]

Как причастился тайн нынешних просвир, изъ меня змѣй пошелъ и стало бить и трясти, и с того числа на исповеди не бывал и не причащался. [87] Ныне я послан от бога учить и веру христианскую проповедовать; верховные Апостолы Петра и Павелъ мнѣ сродичи. Въ трехперстномъ крестѣ сидитъ — Кика бѣсъ съ преисподнею. На пытке Мартынко объявил, что все им сказанное на допросе он слышал в Соловецком монастыре и прибавил: когда царствовал Михаилъ Федорович Царь, то царствовал не он, а Михаилъ Архангелъ. [88]

Главный заводчик Повѣнчанинъ Емельянъ Ивановъ, подучивший к самосожжению, не сгорел, но, пограбив монастырскую казну, бежал, и стал опять прельщать и собирать толпу. Научилъ сжечься и убѣжалъ. — Запершиеся в Палеостровском монастыре раскольники зажгли его и сами сгорели. Они жглись. [89]

В Воронежском уезде явился какой-то гулящий человек, который церкви и православную веру и священный чин хулил: «Какіе то церкви и попы. Богъ нашъ на небеси. А на землѣ Бога нѣтъ», и крестился, смотря на солнце, говорил: «Боже мой! Почто надо мной однимъ взыскалъ?» [90]

Спор не ограничился одними учеными, стал общим делом: не только священники, но и миряне, даже женщины, при встрече друг с другом, повсюду спорили о времени пресуществления. Когда пресуществляется кровь Христова. Соловьевъ. XIV 94 [95]

[Соловьев. История России, т. XVIII. М. 1868.]

Фабрика полотняная Тамеса или Тамсена[155] въ Москвѣ; на фабрике было 150 ткацких станковъ и приготовлялись все сорта полотна, и золотошвейное заведение Строганова, находившееся в его доме в Москве, здесь работало около 100 дѣвицъ. [172—173]

Строгановы Генина зовутъ въ пай добывать руду. «И ныне просили меня, чтоб я с ними товарищ был». [174]

Знаменитый впоследствии Василий Никитич Татищев начал свое поприще как горный чиновник. Геннин донес о нем: «К тому делу лучше не сыскать, как капитана Татищева и надеюся, что ваше величество изволите мне в том поверить, что я оного Татищева представляю без пристрастия», и сам Татищева рожи калмыцкой не любитъ. [175—176]

Соловьевъ. XVIII, 213. В 1723 году раскольники ходили по деревням и учили: пройдетъ 7 лѣтъ и Антрихристъ явится и выдастъ 70 колырствъ. [212] «Было благочестие, а ныне отпало, как и Рим, царь Петр — антихрист». Так говорил монахъ Савва въ Тамбовѣ Дьячку Степану; онъ испугался и пересталъ ходить въ церковь. Пошел к духовнику, а духовникъ былъ въ пѣвчихъ въ Воронежѣ, стал рассказывать: самъ говорилъ: ужъ и я Антихристъ. Къ чему говорилъ, Богъ знаетъ. У дьячка Степана от этих слов духовника сомнение все более и более усиливалось; да и въ Кирилловой книгѣ писано, что имать сѣсть гордый Царь во имя Симона Петра. Разговорился с одной женщиной и женщина говорила, что Царица не признаетъ. «Держите вѣру Христіанскую. Это не мой Царь. Иной выше». [213] Ему говорили: будетъ первое гоненіе на монастыри. Онъ постригся въ Тамбовскомъ Трегуляевскомъ монастыре и назван был Самуилом. Он сходится с другим монахом, и тот рассказывает: теперь над нами царствует не наш государь, царь Петр Алексеевич, а Лефортовъ сынъ. Пріѣхалъ в Трегуляевский монастырь монах Никодимъ, дядя; племянник рассказал ему о своих сомнениях относительно антихриста, дядя говоритъ: «Нѣтъ, не антихристъ, а разве предтеча. [213] Скоро потом забрали всех монаховъ Трегуляевского монастыря въ Воронежѣ по какому-то делу; там Самуил написал письмо, что Петр — антихрист и подбросил на неизвестный двор. Монахов отпустили; на дороге из Воронежа Самуил встретился с Лежневым. Сынъ боярскій Лежневъ говоритъ: носится слух, что наш государь въ Стекольномъ. А Самуил думал: антихрист! Пришелъ указъ: не читать Соборникъ и Ефремову книгу. Пришел духовный регламент: явно, что царствует антихрист, отводит от монашества, надобно бежать в пустыню! Самуилъ бѣжалъ, но его поймали, отослали снова в Трегуляевский монастырь и посадили на цѣпь.[156] Сидя на цепи, он тосковал, что царствует антихрист. Не кланялся игумну: «Как мне ему кланяться? онъ слуга Антрихристовъ. Ушелъ въ степь къ казакамъ. Тамъ поминаетъ попъ на ектениях вместо императора: Имперетерь, потому что людей перетерли. В это время в Самуиле, благодаря его впечатлительной натуре, произошла перемена: попались ему в руки книги, распространявшиеся правительством против раскола. Убѣдили. Вернувшись в свой монастырь, сталъ проповѣдывать православiе. Но тут новое искушение: его взяли из Трегуляевского монастыря и отвезли въ Богоявленіе въ Москву, въ школу. Былъ опять гнѣвъ: стал раздражаться против нового порядка и его виновника. А тут еще сильное искушение: жена вышла замужъ за другого. А товарищ монах все бранит духовный регламент, все поджигает этою бранью Самуила, наконец тот не вытерпел, сталъ бумажки кидать, на бумажках ругательства против императора. [214—215]

В 1723 году, по доношению коломенского инквизитора, в синод был представлен юродивый Василий Босой. Юродивый показал: Воздушные бѣсы безо всякого прекословия послушны, а водяные без уговору, безъ подачки нельзя, ничего не делают. Главный бѣсъ на[дъ] всѣми бесами, — сатана Миха. [218]

[Калмыкъ] Черен-Дундук 19 сентября [1724 г.] присягнул, а на другой день последовало торжественное объявление его Ханским наместником. Черен-Дундук был доволен, но не была довольна его мать; расплакалась, вырвала Ханша волосы и бросила на сына, приговаривая: эти выдранные волосы по смерти взыщутся на тебѣ. [24]

Три раза Волынский был у шаха, имел несколько конференций, вдруг позвали его на последнюю аудиенцию и объявили отпуск. Волынский писал: «здесь такая ныне глава, что он не над подданными, но у своих подданных подданный, во всем положился на своего наместника, который всякаго скота глупѣе, однако у него такой фаворит, что шах[157]у него изо рта смотритъ, и что велит, то делает». [29]

23 июня [1721 г.] Волынский писал Екатерине: не прогневайся всемилостивейшая государыня на меня, раба вашего, что я умедлил присылкою к вашему величеству Арапа съ Арапкой, понеже арапка беременна, надо освободиться от бремени, пришлю со всьмъ заводомъ. [33]

Волынский писал царю: зело боялся [дядя князей кабардинских] от того, что Крымскую партию держал; также при нем приехали мало не все лучшие уздени, и хотя я сначала им довольно выговаривал, для чего они, оставя претекцию вашего величества, приводили в кабарду Крымцев, однако ж напоследок то отпустил им и обнадежил и потом помирил их. Кабарды — Черкесы — лучшіе воины. Уздени. Мода отъ Крыма. [39]

21 июля [враги] явились у Шемаха. 7 августа взяли город и стали жечь и грабить знатные дома. Русские купцы оставались покойны, обнадеженные завоевателями, что их грабить не будут, но вечером разграбили, один Матвей Григорьев Евреинов потерял на 170 000, вследствие чего этот богатейший в России купец в конец разорился. Въ Шемахъ богатый купецъ. [37]

Император так описал свой поход [к Дербенту]: 3 часа пополудни изволил сей господин [султан] нечаянно нас атаковать (чая нас неготовых застать), которому гостю зело были ради, а особливо ребята, которые свисту не слыхали. [44]

Дѣло идетъ гнило.

Рабы неключимы.

Изъ пеленокъ вывалялся.

Общее.

[Соловьев. История России, т. ХІV, М. 1864.]

Француз рассказывал панам с похвалою о действиях русских под Азовом. Воевода Русский говорил: «надобно Москалям поминать покойного короля, что поднял их и сделал людьми военными». Воевода Плоцкий заметил: «лучше б было, чтобы дома сидели, это бы нам не вредило; бѣда, какъ Москали выполируются, да крови нанюхаются, увидишь, что из них будет». [231]

Стрѣлецъ Парѳенъ Тимофѣевъ говорилъ: «когда Разинъ бунтовалъ и я съ нимъ ходилъ: еще я на старости тряхну!» а другой стрѣлецъ толковал: «Стрельцам ни в Москве, ни в Азове житья нигде нет: на Москве от бояр, что у них жалованье отняли без указу; в Азове от Немец, что их на работе бьют и заставляют работать безвременно. «На Москвѣ бояре, въ Азовѣ нѣмцы, въ водѣ черти, въ землѣ черви». [282]

Петр пишет Ромодановскому: «В чем держат наших товарищей Скляева[158] и Лукьяна (Верещагина)? Зело мне печально. Я зело ждал паче всех Скляева, потому что лучшій морякъ попался, а ты изволил задержать. Ромодановскій отвечал:» «За то, что задрались съ солдаты, изрубили двух человек. Я его розыскал, высѣкъ и отослалъ. В том на меня не сердись: не привыкъ въ дуростяхъ спускать, хотя б и не такова чину были». [291]

В апреле 1694 года закричал мужик «караул» и сказал за собою государево слово, приведен в Стрелецкий приказ и в распросе сказал: сделал он крылья, станет летать как журавль. По указу в. государей сделал он себе крылья слюденные, стали 18 рублей из государевой казны. В назначенный день боярин князь Ив. Бор. Троекуров вышел смотреть, как мужикъ журавлемъ летаетъ; мужик надел крылья, но никак не мог подняться: «тяжелы сделал крылья», говорил он, бил челом, чтоб сделать другие крылья, станут всего в пять рублей. Но боярин раскручинился и вместо крыльев учинено мужику наказание: бить батоги, сняв рубашку, и деньги 18 рублей велено доправить на нем, продать все имение. 14 т. 163 ст.

Ниже Коротояка по Дону 13 вотчинъ, живутъ только промышленники рыбы.

Соловьевъ. 14 т., 361: Войско Репнина заслужило похвалы Штейнау, описаніе отряда Репнина: «Люди вообще хороши, писал фельдмаршал: не больше 50 человек придется забраковать; у них хорошие ружья, у некоторых полков шпаги вместо штыков. Они идут так хорошо, что нет на них ни одной жалобы, работают прилежно и скоро, беспрекословно исполняют все приказания» [и т. д.]

После победы Шереметев пришел разорять Шведскую землю. Было взято 140 языков. Черкасы (Малороссійскіе казаки) разобрали Чухну по себѣ. Вывели из Ливонии в Малороссию 4000 человѣкъ. [365]

Головин просил у Мазепы совета, что делать с Запорожцами? Мазепа отвечал: «Давно [надо бы] притереть носы казакамъ, если б не боялся привести их в последнее отчаяние и отогнать от милости монаршеской». [371]

Раззорили Ливонію и всѣхъ забрали и ничего не стало.

Убивали бабки уродовъ.

Ярливый, но скоро уходливый.

Оморокъ.

[Соловьев. История России. T. ХV. М. 1865.]

Создалась следующая сказка: Царь был за морем, былъ въ Стекольномъ (Стокгольме), а в Немецкой земле Стекольное царство держитъ дѣвица. Дѣвица надъ нимъ ругалась, ставила его на горячую сковороду. И как та девица была имянинница, и именинницу стали просить: ради такого своего дня его государя выпусти! и она им сказала: Подите, посмотрите, буде он валяется, и для вашего прошения выпущу. И князи, и бояре, посмотря его государя ей сказали: томенъ, государыня! и она им сказала: коли томен и вы его выньте, и они его, выняв, отпустили. Бояре его въ бочку хотели положить, и про то уведал стрелец и, прибежав к государю к постеле, говорил: Царь государь изволь встать и выйти; и он, государь, встал вышел и тот стрѣлецъ на постелю легъ на его мѣсто. [132]

В июне 1700 года в Преображенский приказ явился певчий дьяк с доносом: приходили к нему зять его с женою и сказали: живут они у книгописца Гришки Талицкого и слышат от него про государя всякие непристойные слова; да он же Григорій Талицкой рѣзалъ доски, тетради и, напечатав, хочет бросать в народ; [Талицкий] признался, что составил письмо, будто настало ныне последнее время, что Антихристъ в мир пришел. [133] 8-й Царь будетъ Антихристъ; а ныне 8-й царь Петръ Алексеевич — он то и антихрист. [134] Талицкий показал, что о последнем веке и об антихристе он разговаривал с епископом Игнатіемъ[159] Тамбовскимъ. Потом Талицкий показал на боярина Ив. Ив. Хованского. Князь Хованскій говорил ему: Богъ далъ было мнѣ вѣнецъ, да я потерялъ: брали меня в Преображенское, ставили меня в митрополиты, и дали мне для отречения столбец и по тому письму я отрицался и в отречении спрашивали вместо: веруешь ли? — пьешь-ли? [133—134]

В 1704 году в Симонове монастыре хлебенный старец говорил: Талицкій ныне мученикъ свят; вот ныне затеяли бороды и усы брить, а прежде сего этого не бывало.

В Олонецком уезде после службы Дьячокъ и попъ[160] [вели следующий разговор]. Дьячек: как будут эти указы присланы к нам в погосты, и будутъ люди въ лѣсахъ жить и горѣть, и я пойду с ними жить и гореть.

Старецъ изъ Заонежья объявил о себе стрельцу: «Я живу в Заонежьи в лесах, ко мне дороги лѣтомъ нѣтъ, а зимой ко мне ходят на лыжахъ. Про государя [старец] говорил: Петръ льстец, Антихристъ, рожденъ[161] отъ нечистой дѣвы. У него мать была какая царица? она была еретица, она дѣвокъ рожала. Сказано въ книгѣ Валаамскихъ чудотворцевъ, что он головой запрометываетъ, ногой запинается и то его нечистый духъ ломаетъ. За Меншиковымъ бѣсы ходятъ и его берегутъ. Ныне все стали иноземцы, все в немецком платье ходят, да в кудрях, бороды бреют. [134—135] Впечатлѣніе мужика безъ бороды, въ кудряхъ.

26 августа [1700 г.] прибиты были по городским воротам указы о платье французском и венгерском, и для образца повѣшены чучелы, т. е. образцы платью. [136]

Дворцовый повар говорил: прежди[162] сего во дворце по погребам рыбы было много, и мимо дворца проезжие говаривали, что воняетъ отѣ съѣстнаго, а нынче вот-де не воняетъ. [138]

Первым делом умных людей [астраханских бунтовщиков] было разослать грамоты к окрестным козакам, поднимать их за старину. В грамотах говорилось: стали мы в Астрахани за веру христианскую и за брадобритие и за немецкое платье и за табак и что не пускали въ русскомъ платьѣ къ церквамъ — (выдумка) и болванамъ заставляли кланяться. [144]

Женщины и мущины вмѣстѣ въ банѣ. Терема.

Неочесливый. [?]

Посадский человек Данила Бородулин, сидя перед кругом за столом, заметил Носову, за чем старшина такие нечестивые слова говорит? Носов, рассмеявшись, отвечал: «Не все перенять, что по Волгѣ плыветъ: мужикъ он простой, что видитъ, той брешетъ.[163] В то же время в кругу раздавались крики: поносили государя всякими бранными словами: «Не сила божья ему помогает, ересями он силен, христианскую веру обругал и облатынил, обмѣнный он Царь. [156—157]

[Казак] Филка Архипов, прозвище Кисельная Борода. [161]

Мазепа говоритъ бездушники — [1 неразобр.]

Съ 3-хъ дымовъ по работнику.

Пошлина съ бань, съ меду. [144, 150]

[Соловьев. История России, т. XVI. М. 1866.]

Заведение флота заставило обратить внимание на леса; те из них, которые доставляли хороший материал для кораблестроения, правительство объявило заповедными. Заповѣдные лѣса. [14]

В декабре 1705 года Мусин-Пушкин приказал нищихъ, которые являются на Москве и ходят по рядам и по улицам и сидят по перекресткам брать и деньги, сколько у них сыщется, отбирать. [16]

Внѣшніе пріемы (какъ у Башкирцевъ, очень приличны), а потомъ свобода.

В 1708 году разбросаны были подметные письма, в которых между прочим говорилось: «Меньшиковой княгине седла покупят, на чем ей ездить в полках». Менщикова жена ездила верхомь. [32—33]

Жаловались на небывалые тягости и поборы. Один сельский священник говорил другому: начали брать у нас съ бань, съ пчелъ. Священник читал в постной Триоде синаксарь; в синаксаре написано о рождении Антихр[истовѣ], что родится от блуда, от жены скверны и девицы мнимы, отъ Данова племени. Толкуется Даново племя царским племенем, а государь незаконный, родился отъ 2-й жены, так и стало, что родился он от блуда, потому что законная жена бывает первая. [30—31]

[Из подметных писем]. Не носятъ платій нѣмецкихъ и шапокъ польскихъ, а неведомо какие дьявольские камилавки, а брали они образец (шапкам?) из монастыря Чудова от чернеца Колтычевского, чертовская мода изъ монастыря. [32]

[Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей. Ч. III. Спб. 1847.]

Ушаковъ. Андрей Иванычъ.

В такой находились бедности, что у всех пяти братьев был один только крестьянин Аноха мужикъ. Он сплел из семи лык одни лапти, которые потому и называются семерички, 5 братьевъ. [438]

Крестьянки, удивляясь несоразмерной летам силе его, хвалили обыкновенно Ушакова сими словами: ай детина! здоровый дѣтина. [439]

Искренность его понравилась государю, и с того времени, когда его величеству угодно было слышать о чьих-либо делах, то приказывал Ушакову рассказывать об оных сими словами: дѣтина рѣжь. [440—441]

1707 году въ Петербургѣ Екатерина зашла къ нему веселиться. [440] Восхищение и откровенность, оказанные при этом Ушаковым, весьма понравились ее величеству. Петр Великий приказал рассказать и ему историю его молодости. Разсказалъ чудно исторію. Дѣтина. [440]

Дѣтина рѣжь. И онъ рѣжетъ (Аракчеевъ.)

Преданность слѣпая. Сангвиникъ. Вдали отъ интригъ. Счастливо кончилъ. Вывѣдывать мастеръ. Грубая внѣшность, ловкость. [445]

Татищевы два брата — деньщики.

Алексей Данилычъ и Афанасій Данилычъ.

Алексѣй — грубая шельма, практически ловкій, потому что нѣтъ другаго. — [394, 397]

Ледяной домъ — его выдумка. О характере Татищева можно судить также по следующему анекдоту: «Государыня, — сказал он [1754] придворным, — чрезвычайно огорчена донесениями о многих побегах преступников. Она велела мне изыскать средство к пресечению сего зла: средство это у меня в кармане». — «Какое»? — вопросили его. — «Вот оно», — отвечал Татищев, вынимая новые знаки для клеймения, — «теперь, — продолжал он, — если преступники и будут бегать, так легко их ловить». — «Но, — возразил ему один присутствовавший, — «бывают случаи, что иногда невинный получает тяжкое наказание и потом невинность его обнаруживается: каким образом избавите вы его от поносительных знаков?» — «Весьма удобным, стоит только к словам вор, прибавить еще на лице две литеры: «не». Не воръ его выдумка — [398]

Афанасій такой же, поменьше, по добрѣе. Как-то он провинился неисполнением данного повеления и услышал грозные слова: явиться к караульному офицеру, которому приказано наказать его батожьем. На дороге встретился с ним Кабинетный писарь Замятин: вдруг Татищеву пришла счастливая мысль подставить его вместо себя. Он привел его к барабанщикам. «Что ж вы стали? Принимайтесь за него». — В мгновенье ока Замятин был раздет, положен и начал кричать под палками. Подставилъ подъ себя Замятина. [398—399]

Толстой. Широкій, умный, какъ Тютчевъ блестящъ. По Итальянски отлично. [433]

Татищевъ, Василій Никитичъ. Учился въ Новгородѣ, въ Нарве и, наконец, въ Петербургской Морской Академіи. В 1716 году — (30 лѣтъ) посланъ въ Венецію до 1719 года. Въ 1720 [году] отправлен въ Петербургъ. Вольнодумецъ. Письмоводитель Брюса. [401—402] Во взяткахъ признается — толково, ясно. [403—404]

Просторно въ головѣ, но не ясно.

[Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей. Ч. I. Спб. 1847.]

Головинъ, Федоръ Алексѣичъ, старше Петра. Очень образованный, по латыни знаетъ, посолъ въ Китай. [429] Б[антышъ] К[аменскій] II.[164] 436. Церемоніалъ: 21 апреля (699) Головин возведен был в достоинство генерал-адмирала. [442]

Другъ Лефорта Головин передал [Петру] любопытнейшие сведения о Сибири, описал богатство, разнообразие той страны. Хорошій разскащикъ. 2-й походъ Азовскій: делая над неприятелем поиски на море, не пропускал ни одного судна в осажденную крепость. Взялъ корабли.[165] 19 августа Азов был завоеван. [439] Головин участвовал в торжественном въезде Лефорта и Шеина в столицу, ѣхалъ въ каретѣ, запряженной 6-ней[166] въ торжествѣ. [440] Умеръ 1706. —

Съ усами, статный. Добрыня. Любилъ мать, как добрый, нежный сын предался глубокой горести. [450]

[Соловьев. История России, т. XV. М. 1865.]

В 1706[167] [году] пишетъ [Петру] объ Астраханскомъ бунтѣ: довольно говорилъ съ ними, всѣ кажутся верны и мужики добры. Изволь, государь, хотя себя понудить и показать к ним милость. Только и въ насъ не безъ воровъ бывало. [152]

[Соловьев. История России, т. XIV, М. 1864.]

Борисъ Голицынъ. Ученъ, уменъ. Пьяница. [112]

Михайла Потыкъ [?]. Первое время. Въ бунтѣ стрѣльцовъ его совѣтъ — не робѣть.

Матвѣевъ Андрей Артамонычъ, ученъ. [113] Первое время.

Куракинъ, Борисъ Иванычъ, дипломатъ, образованъ, безцвѣтенъ.

Князь Ромодановскій. В Преображенскомъ происходили кровавые упражнения. Князь Ромодановский отсѣкъ 4 головы. [281]

Курбатовъ, дворецкій Шереметева. Проэктъ г[ербовой бумаги]. [308]

Б. П. Шереметевъ. Западникъ.

В начале января 1702 года Шереметев просится домой послѣ Эрестфера. «Жена на чужомъ подворьи живет, — надобно ей дом сыскать, где бы голову приклонить». [374]

Другая побѣда 709 у Гумельсгофа и раззорилъ Ливонію. [376—377]

Опять просится къ Москвѣ, тяжелъ на подъемъ. [XV 153]

Мазепа. Спокойно —ругаетъ своихъ и всѣхъ, и медлительно, прилично сластолюбецъ.

[Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей. Ч. III. Спб. 1847.]

Репнинъ. Отецъ остался по старорусскому, сохранил свою седую, окладистую бороду. [14] Честный, тихій, смирный Дохтуровъ, ровесникъ Петру.

Шафировъ. Хотя он был малого роста, чрезвычайной толщины и едва передвигал ноги, но соединял ловкость в поступках с великою приятностию в лице. [547] Толстый, <изъ> жидовской породы. Во время похода Петра Великого в Персию произошла в Москве между Шафировым, обер-прокурором сенатским Скорняковым-Писаревым и князем Меньшиковым страшная ссора. Писарев дал предложение сенату, исполненное желчи, в котором называл барона Шафирова сыном одного боярского холопа, прозванием Шаюшки, и притом жидовской породы. [533—535] Шафиров, с своей стороны, доказывал, что дядя родной Писарева за воровство был повешен. Обер-прокурор представил тогда жалованные грамоты и просил не принимать более от Шафирова подобных прежним ябеднических, бездельных, многоглаголивых и из лжи сплетенных доношений. [536] Языкъ, знаніе, цѣпкость.[168] Шафиров оказал великую твердость во время своего несчастия. [541]

Ягужинской. В одно время, государь сказал деньщику своему Ягушинскому: — хочешь ли получить нынешний день знатный подарок? — «Кто б сего не хотел?», отвечал Ягушинский. «Так слушай же: старикъ Репнинъ ныне не домогает; поезжай к нему и спроси от меня о здоровье; но умей угодить старинной его боярской суетности; оставь лошадь у ворот, и взойди на двор пеший и без шляпы». Ягушинский точно поступил по сему наставлению. Князь [в конце беседы с Ягушинским, который все время вел себя раболепно], обратясь к дворецкому своему, сказал ему: «Поди в таком то шкафе и ящике лежит мешечек с червонными; возьми и принеси его ко мне». [561—563] Граф Павел Иванович Ягушинский, высокого роста, приятной наружности, знал многие иностранные языки; с добрым сердцем соединял нрав веселый, пылкий; любил музыку и отличался честолюбием и неумеренным употреблением горячих напитков. Тогда вежливость и любезность его исчезали, и он переступал границы должного приличия. Пьяница, красивъ, ловкій, образованный, [574] развелся съ женой по причине задумчивого и странного ее нрава. Она грустна. [569]

Ѳеофанъ Прокоповичъ. Базилианский орден отправил его в Римскую Академию. Там продолжал он ученье три года, но, не кончив курса наук, возвратился в Польшу. Въ Римѣ воспитанъ. [605] Возведенный в звание Префекта Академии он заменял собой нескольких преподавателей; обучал физике, арифметике и геометрии, [606] математикъ, [знал] два Европейскихъ [языка] Греческій, Латинскій, [а также] Еврейскій.

[Соловьев. История России, т. XVI. М. 1866.]

Феофан должен был принять на себя составление регламента для новой коллегии. Современники передавали следующий разговор Петра с Феофаном. Петр: «Скоро ль ваш патриарх поспеет» (регламентъ)? Феофан: «шью рясу». Петр: «а у меня шапка для него готова». [361]

[Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей. Ч. III. Спб. 1847.]

Стефан в звании Президента продолжал преследовать Феофана, донес на него Петру Великому, что он живет соблазнительно, проводит время с иноверцами в гульбе и пьянстве, вызвался доказать это на деле. Однажды в полночь, когда иностранные министры ужинали у Феофана, Стефанъ Яворскій привелъ Петра в то самое время, как гремела музыка и онъ съ бокаломъ готовился пить. Феофан не оробел: дал знак, что бы музыканты умолкли, приподнял бокал; произнес громогласно: «се женихъ грядетъ в полуночи, и блажен раб его же обрящет бдяща». Феофан осмелился предложить и Петру Великому кубок. Петръ принял его из рук хозяина и остался. [608—609] Сохранилось предание, что в последние минуты жизни, [Феофан] приставил ко лбу указательный палец и произнес: «Главо. Главо! Разума упившись, куда ея приклонишь?» [624]

Курбатовъ честенъ, уменъ.

[Соловьев. История России, т. XV. М. 1865.]

Стефанъ Яворскій. Петр нашел в Стефане человека, какой ему был нужен в великой России, и потому он велел патриарху поставить его в архиереи на одну из ближайших к Москве епархий. В марте же очистилось место митрополита Рязанского, и Адриан объявил Яворскому, чтоб готовился к посвящению. Нейдетъ на посвященіе. Патриарх рассердился, не велел пускать Стефана из монастыря и дал знать царю. Тот велел спросить у Стефана, что за причина такого поступка? Стефан написал: «1) Къ Митрополиту Кіевскому вернуться [надо]. Онъ слабъ, 2) правила св. отцев не повелевают, живу сущу архиерею, иному касатися епархии — духовное прелюбодѣйство. Рязанский Архіерей еще живъ, 3) изощренный завистью язык многие досады и поклепы на меня говорил: иные рекли, будто я купилъ себе архиерейство за 3000 червонных золотых. 4) Не приготовился на такую высокую степень» [119—120]

[Соловьев. История России, т. XVI, М. 1866.]

Въ сущности боялся. Все просится домой, боится: Грубость не понимаетъ. Мусинъ Пушкинъ жаловался на Стефана: «И так во нраве своем переменился, [как] изъ Кіева пріѣхалъ, что никто угодить не можетъ. [24—25]

Стефан подписывался: верный подданный, недостойный богомолец, раб и подножие, смиренный Стефан пастушокъ резанскій. [25]

Проповѣдываетъ противъ царя (желчный). В церкви присутствовали сенаторы; на другой день они явились к митрополиту с упреком за возмутительную для народа и оскорбительную для царской чести проповедь. Петр не считал проповедника обязанным щадить слабости и пороки сильных; но заметил, что Стефан не соблюл евангельского правила, повелевающего сначала обличить наедине, потом со свидетелями. [354]

Митрофанъ Воронежскій.

[Соловьев. История России, т. XV. М. 1865.]

Головкинъ. Головкин был один из самых приближенных людей к Петру с его малолетства. Давнишняя дружба. Писал к Петру шутливые фамилиарные письма, например: «Пожалуй, хотя по строчки пиши о своем здоровьи; можешь то рассудить, что того желаю, а мы с Павлюком живемъ, да рѣдьку жуемъ. [200]

Во время войны шутливые письма продолжались; например: «в письме ваша милость напомянул о болезни моей подагре, будто начало свое оная восприяла от излишества венусовой утехи, о чем я подлинно доношу, что та болезнь случилась мне от многопьянства. У меня отъ пьянства въ ногахъ, а у Мусина на лицѣ. Но тое болезнь, кроме отца нашего и пастыря (Зотова) лечить некому. [201]

[Соловьев. История России. T. XVI, М. 1866.]

Дмитрий Ростовскій. После обедни к нему подошли два человека, не старые, но с бородами и сказали ему: «Владыко святой, как ты велишь? велят нам по указу государеву бороды брить, а мы готовы головы наши за бороды положить, лучше нам пусть отсекутся наши головы, чем бороды обреются». Изумленный митрополит не нашелся, что вдруг отвечать им от писания, спросил: «Что отростет — голова ли отсеченная, или борода бритая?» Те, помолчавши, отвечали: «борода отростетъ, а голова нет». — «Так вам лучше не пощадить бороды, которая десять раз обритая отростет, чем потерять голову, которая, раз отсеченная, уже не отростет никогда, разве в общее воскресение». [27]

Ученый тонкій, честный.

Умеръ 28 Октября 1709 [года] 58 лѣтъ. Положили въ гробъ его черновые рукописи под голову и подо все тело по его завещанию. [29]

Іовъ Новгородскій. Мощи Оптинскія хозяинъ [?]

Задержалъ раскольниковъ, жестокъ. [325]

«Помню, писал [Дмитрий Ростовский], что в нашей Малороссийской стороне трудно сыскать Библию славянскую, и редко кто из духовенства знает порядок историй библейских, что когда происходило: для того я бы хотел издать здесь краткую исторію Библіи, книжицу не очень большую, чтоб всякий мог дешево купить». [28—29] Раскольники.

[Соловьев. История России. T. XV. М. 1865.]

Мазепа. В 1707 году приносят письмо Меньшикова к полковнику Танскому. Мазепа, прочтя письмо, вскочил в бешенстве. «Может ли быть большее поругание моей особе? — кричал гетман, — всякий день князь Александр Данилович со мною видится и, не сказавши мне ни слова, ордонансы людям регименту моего посылает! Я его какъ пса разстрѣляю. Боже мой! ты видишь мою обиду и уничижение. Помози мнѣ, Господи».

Взявши письмо [Станислава Лещинского] из рук Орлика, гетман испугался, письмо выпало из рук его. Долго сидел, задумавшись; наконец сказал Орлику: Посылать ли это письмо к царскому величеству или нет? Завтра посоветуемся, а теперь ступай домой. Помолись за меня, да яко же хощет устроит вещь, может ты угоднѣе,[169] потому что ты по христианству живешь. Богъ знаетъ, что я не для себя делаю, а для васъ всех и женъ и дѣтей ваших». [295—296]

[Соловьев. История России. T. XVII. М. 1867.]

Дмитрій и Михайло Голицыны. Михаилъ—рыцарь. Известен рассказ, что когда однажды Петр предложил Голицыну самому назначить себе награду, то Голицын сказал: «Прости, государь, князя Репнина;[170] — а Репнин был ему недруг. [153]

Яковъ Долгорукій старый.

Вопросы.

Что извѣстно о Иванѣ Андреичѣ Толстомъ. Можно ли его героемъ? и его племянника — Ивана Петровича?

На комъ женатъ Толстой? —

Татищевъ Василій Никитичъ. Гдѣ о немъ?

Можно ли признать вполнѣ ученымъ.

О Брюсѣ гдѣ?

О Борисѣ Голицынѣ?

О Матвѣевѣ молодомъ?

О Ромодановскомъ.

О Стрѣшневѣ.

О Плещеевѣ.

Трубецкаго.

Головкина.

Виніусъ.

Креветъ.

О Шеинѣ.

Какіе языки зналъ Петръ?

О Лопухинѣ Петрѣ Абрамовичѣ.

Стрѣлъцы, одежда.

Казнь — какъ..

Мазепа.

О Курбатовѣ.

Одноколку.

[Соловьев. История России. T. XVIII. М. 1868.]

Известный шут камер-лакей Иван Балакиревъ. [245]

Какъ умеръ Петръ? Религіозное его настроеніе.

Лама. Калмыцкій бытъ.

Тарки. Кубанцы и вообще положеніе юго-восточныхъ окраинъ.

Яковъ Долгорукій.

Меншикова семья.

[Соловьев. История России. T. XVI. М. 1866.]

Анне Монс нашлась более счастливая преемница. При дворе любимой сестры Петра жило несколько женщин, которые играют значительную роль в судьбе Петра и его любимца Меншикова. Дѣвки: Толстая и Арсеньева и другія. [69]

Жили ли внѣ Москвы бояре и какъ?

Какъ дума? Сенатъ гдѣ?

Петръ Толстой (Сосланъ въ Соловецъ съ сыномъ, тамъ умеръ.) Нуженъ чистый врагъ нововведеній.

——Ученый. ——

Лефортъ.

[Бантыш-Каменский. Словарь достопримечательных людей. Ч. II, Спб. 1847.]

Неуспѣхи прежніе Лефорта. [270—271]

Опалилъ лицо на шутливомъ штурмѣ под Кожуховым. 1695[171] Петръ за нимъ ухаживалъ. Сам подавал ему лекарства и делал примочки [276] Лефорту — 41, Петру — 23.

Менщиков [был сначала] слуга Лефорта. [274]

[Лефорт] в продолжение семимесячного ареста в Архангельске выучился совершенно нашему языку. По русски хорошо говоритъ. [270—271]

Упалъ с лошади подъ Азов[омъ] и сильно ушиб себе бок: чувствуемая им боль продолжалась до самой его кончины. Взялъ штурмомъ Азовъ.

Командовалъ судами.

30 сентября войско торжественно вступило в Москву: за гвардейскими полками ехал генерал-адмирал в колеснице, представлявшей морскую раковину, которая блистала златом и лазурью и была украшена изображением Тритонов, Наяд и проч. Генералъ Адмиралъ въ раковинѣ. [276—277]

Петр изумил объявлением, что он отправляется в чужие края, в свите великого Посольства. Утверждают иные писатели, будто Лефорт дал этот совет государю. Посольство. Лефортъ и мысль посольства. [277—278]

Въ Конигсбергѣ[172] Петръ плясалъ по русски съ Курфирстиной Бранденбургской. Тутъ былъ Георгий Людовик, с 1714 года Англійскій король. [281]

Петръ плакалъ, прощаясь съ Лефортомъ, уѣзжая 7 января 1698 г. на яхте изъ Амстердама въ Англію. [282]

(Лучшее поэтическое время.)

Лефортъ удержалъ [Петра] отъ казни сестры. [284] (Менщиковъ съ 1697 [года] съ Азова.)

Церемоніалъ похоронъ Лефорта 1699 [года] Бантышъ-Каменскій, II, 287.

Петръ.

Когда непосредственно каются — милостивъ. [286]

У самой могилы Петр пожелал еще раз проститься с своим другом, велел поднять крышку гроба и цѣлуетъ трупъ Лефорта. [288]

Долго Петр оплакивал понесенную потерю и въ 1704 году, уведомляя графа Головина об одной победе, Петръ пишетъ: впервые еще послѣ смерти Лефорта былъ такъ веселъ. [290]

Петръ.

Сенаторы сравниваютъ съ Александромъ Македонскимъ, но онъ не увлекается и осторожныя предписанія отступленія.

Телѣга и[с]порт[ится] или лошадь станетъ, изъ веревки вонъ и на другія воза. Кто оставитъ больнаго [?]

Сахаръ — русло Куры, лимоны въ сахарѣ [?]

Ненавидѣлъ сына и хотѣлъ убить.

Менщиковъ.

[Соловьев. История России. T. XIV. М. 1864.]

В Преображенском происходили кровавые упражнения; любимец Петра, Алексашка (Меншиков) хвалился, что обезглавил 20 человек. Рубилъ корабли и хвалился, что отрубилъ 20 головъ. [281]

1698. 14 сентября, на пиру у Лефорта, Петр начал браниться с Шеиным. Ярость еще больше была усилена, когда князь Ромодановский и Зотов стали защищать Шеина. Шеин был бы убит, еслиб Лефорт не удержал Петра, получивши и сам порядочный удар. Сержантъ молодой, фаворитъ унялъ Царя противъ Шеина. [287]

Петр, рассердившись однажды сильно на князя Меншикова, сказал ему: «Знаешь ли ты, что я тебя[173] опять поворочу въ пирожники. Тотчас возьми кузовъ пироговъ горячихъ, скитайся по лагерю и по улицам, кричи: пироги подовые! как делывал прежде. Вон!» Меншиков добыл себе кузов с пирогами и явился с ним к Петру. Меншиковъ закричалъ: пироговъ горячихъ. Гнев прошел совершенно. Меньшиков пошел за императрицею и кричал: Пироги подовые! а Петръ вслед ему смеялся и говорил: «Помни». Меншиковъ: помню, ваше величество, и не забуду, пироги подовые». [288]

Люди внимательные и беспристрастные признали в нем большую проницательность, удивлялись необыкновенн[ой] ясност[и] рѣчи. [288]

В 701 году Петр возвратился в Москву и вслед за ним явился от Августа генерал-адъютант за деньгами. Взяли в Приказах, в Ратуше — недостало, взяли в Троицком монастыре 1000 золотых. Полковникъ Менщиковъ далъ 420 золотыхъ. Лакей — барину. [360]

В конце 701 года Шереметев поразил Шведов. Петр был в восторге от первой победы, Меншиков поѣхалъ съ наградой къ Шереметеву. [364]

[Соловьев. История России. T. XV. М. 1865.]

Менщиковъ въ Петербургѣ съ Катериной. Петр отправился в Лодейное поле спускать суда. А между тем наступила осѣнь. Меншиков с русскими людьми познакомился тут с петербургским октябрем. Дня не видно. Тяжко стало Меншикову; он зовет Петра, пишетъ ему с обычными шутками: «Не ведаем, для чего так замешкались; видно вина много, и потому мним, что, бочки испраздня, хотели сюда приехать, или которые из них рассохлись, замачиваете и размачиваете».

В ноябре пришелъ первый иностранный купеческий корабль. Губернатор Меншиковъ далъ 500 золотыхъ шкиперу, по 30 талеров матросамъ. [2]

[Учитель] Никифор Вяземский говорил [наставнику Нейгебауеру]: «В сем я тебя не слушаю, потому что мы приказаны Александру Даниловичу, а не тебе». При воспитаніи царевича — главный. Нейгебауер отомстил, обещал издать подробное описание нравов, особенно обещал распространиться о подвигах царского любимца Меншикова с Немками, которых потом навязывают немецким офицерам. [108—109] Дѣвокъ нѣмокъ — портилъ.

1705 [год]. Меншикову Петр доверял больше, чем иностранному наемнику. Меншиков не оправдывается въ разногласіяхъ съ Огильви, но прямо писал Петру: «вижу очень не радъ моему пріѣзду, и все делается вопреки мне». [171]

Изъ Гродно [в] 1705 [году] Меншиков писал царю: «Все у насъ управно; только желаемъ васъ здесь видѣть». [185]

Король Август ушел к Варшаве. Меншиков, исполняя приказание царя еще прежде выехал из Гродно. В Гродно Петр написал генералу князю Репнину: «будьте у Гродни; буде же о приближении саксонских войск верного известия нет, отступить к русской границе. Убѣжалъ изъ Гродно. Репнинъ шелъ [?] [185—186]

Побѣда подъ Калишемъ. [197]

Меншиков писал царю 24 ноября: «не изволь много сомневаться, хотя король нас и оставил, можно короля скоро другаго выбрать, только ты будь покоенъ, да пріѣзжай. [199—200]

[Меншиков] писал Петру: «Августъ жалуется, что ѣсть нечего, я ему далъ свои 10000 піастровъ».[174] [196] Всегда успокоиваетъ.

Головчино. 1708. «Кромѣ уступленія мѣста неприятелю из сей баталии утѣхи мало». Так донес Меншиков царю о Головчинской битве и ее следствиях. [278]

Послѣ Калиша. [Меньшиков писал «царю]: «Не в похвалу доношу: такая сия прежде небывалая баталия была, что радостно было смотреть, как с обоих сторон регулярно бились. Все поле устлано трупами; зѣло чудесно видѣтъ. [197]

[Соловьев. История России. Т. ХVІ. М. 1866.]

В 1703 году, у Виніуса, угрожаемого лишением всех мест, взялъ подарки. Данилыч поступил с ним нечисто; дал письмо оправдательное для доставления государю: в этом письме, которое Виниус прочел, было написано, что старик оправдался совершенно во всем. Но в то же время Меншиков отправил к Петру другое письмо обвинительное и о подаркахъ сказалъ. [3—4]

Лефортъ.

[Соловьев. История России. T. XIV. М. 1864.]

2 Азовскій походъ. Боленъ, остался в Москве. Пишетъ изъ Москвы въ Воронежъ письмо государю. (Соловьевъ, томъ XIV, 227): «Путь такой, что ни в санях, ни в телеге, морозы и ветры великие, однакоже на той недели поеду. Обѣдалъ[175] съ Борисомъ Голицынымъ и про ваше здоровье станем пить. — У него 9 лекарей. Посылаетъ веревки, доски, мушкателвейнъ, — а новые дѣлать нельзя в такие морозы». [226—227]

Бантышъ-Каменскій [Словарь достопамятных людей.] II Т. [М. 1836].

Гагаринъ, князь Матвѣй Петровичъ, пожалован в 1693 году воеводою[176] въ Нерчинскѣ, 1711 года повелено ему быть губернатором Сибири; сынъ женатъ на Шафировой, дочь за Головкинымъ. Противузаконные поступки губернатора сибирского, взятки его, несметное богатство сделались известными. [7] Накануне казни Петр Великий лично убеждал Гагарина: принесть во всем повинную; обнадеживал его: не только избавить от смерти, но не лишать чинов, имения, предать прошедшее забвению. Ни въ чемъ не признался. Казненъ и пытанъ. «Сначала — пишет Беркгольц — Гагарин был повешен на низкой виселице, а потом на высокой, устроенной на площади и окруженной несколькими шестами, на которой воткнуты были головы разных казненных до того преступников, в том числе родного брата бывшей Царицы Авраама Лопухина голова. [9—10]

Удивлялъ всехъ своею пышностію. Роскошь: за обеденным столом его подавали кушанье, в постные дни, на 50 серебренныхъ блюдахъ.[177] Колеса у карет были окованы серебром — шины серебряныя, подковы у лошадей серебряные, и золотыя: в Московском доме, на Тверской стѣны были зеркальныя, потолки из стек[олъ] и на них плавали рыбы в воде. [11]

Ганибалъ. Он подносил Петру Великому несколько раз свещи, аспидную доску[178] по ночамъ. [12] (Митинька барство)

Генингъ. О характере и благородных правилах Геннинга можно судить по выпискам из двух донесений его Петру; дѣлецъ честный. [20]

Гликъ. Лифляндский пастор, взят был в плен. Съ 1703 году по 1705 год 5 мая жилъ въ Москвѣ, переводилъ Катихизис, Молитвенник, Немецкую Грамматику, Словарь. При взятии Мариенбурга пропала в рукописи переложенная им на наш язык Библия. [32—33]

Голицынъ, Борисъ Алексѣевичъ. В 1713 году отказался от почестей мирских, въ монастырѣ, въ Фролищевой пустынѣ, находящейся близъ Гороховца Владимірской губерніи. Там принял Голицын монашеский чин за несколько месяцев до своей кончины. [51]

Ланевиль оставил нам следующее изображение царевны: Софья с безмѣрною толщиною, маленькая, она на малом туловище имела широкую голову и волоса на подбородкѣ, чирьи на ногах. [61]

Голицынъ, Василій Васильевичъ. Сослалъ жену въ монастырь. [61]

Принужден был отступить [от Перекопа]. Со всем тем София наградила «его отличные подвиги в Крымском походе». Награды: кубки — кафтанъ[179] атласный на соболяхъ. [66—67] У Голицына найдено в сундуке, скрытом в погребе 100,000 червонцевъ и 400 пудовъ серебряной посуды, кроме разных монет. [69]

Голыцинъ, Михаилъ Михайловичъ род. в 1675 году; находился при осаде и взятии [Азова], раненъ стрѣлою въ лѣвую ногу 1696 году; подъ Нарвою въ ногу на вылет и въ руку слегка. [82]

Голицынъ и Шереметевъ. Петр Великий отличал Голицына от прочих генералов и, на праздниках своих, только его, да фельдмаршала графа Шереметева, не принуждал пить, освобождал от наказания, состоявшего в осушении кубков большого орла. Петръ ихъ боялся. [90]

Головинъ, Автономъ Михайловичъ. Взят в плен, отвезен сначала в Нарву, потом в Стокгольм. Въ плѣну отъ Нарвы. [99]

Алексѣй Алексѣевичъ Головин женатъ на старшей сестрѣ Александра Даниловича Меншикова. [100]

Иванъ Михайловичъ Головинъ. Деньщикъ при Петре. [101] Головин находился в великой милости у государя, за обеденным столом сидѣлъ по правую руку. Петр называл корабли, построенные под надзором Головина: детьми его. Корабли — дѣти. Петр однажды сказал шуту: «Ежели я когда забуду пить за здоровье фамилии Ивана Михайловича, то подарю тебе сто тысяч рублей», — стоявшие деньщик[и] за стуломъ должны были напоминать ему о сем тосте. [106]

Головкина, графиня Екатерина Ивановна [жена Михаила Гавриловича, умершего в изгнании в Березове]. Екат. Ив. предала [тело] земле в сенях своей хижины, читала псалтырь при тусклом свете лампады, наполненной рыбь[имъ] жир[омъ]; не хотела разлучиться с супругом и по смерти его. [119]

Головкинъ, граф Гавріилъ Ивановичъ. Можно извинить ему, при огромном состоянии, скаредство, осмеянное Беркгольцом: «граф роста высокого, чрезвычайно худощав и всегда носит один и тот же кафтан французский, кофейного цвета, весь истертый». Длинный, худой, неряха, скупой. [129]

Головкин, Иван Семенович потерпел чувствительное уничижение от Петра, врага постыдной боярской спеси: чтобы не сидеть за столом государевым ниже племянника своего, он сказался больным. Петр послал за ним телегу. Головкина старика (1693) на телѣгѣ свезли къ столу, потом за ослушание [Петр] лишил боярства, а за бесчестие, нанесенное [племяннику] Нарышкину, отправил в тюрьму. [153]

Девіеръ, Португальский уроженец, находился пажем у Петра, пожалован в 1718 году генерал-полицмейстером в С. Петербурге. Однажды ехал с государем в одноколке: надлежало им переправиться через небольшой мост, но мост оказался поврежденным. Петр велел деньщику своему исправить мост и, досадуя на Девиера за беспечность полиции, на том же месте поколотилъ его палкою. Между тем мост был починен и гнев государев прошел. Садясь в одноколку, сказал он весьма милостиво, как бы между ними ничего не происходило: садись, братъ. [191]

Демидовъ.

Долгорукій, Василій Владиміровичъ определен председателем комиссии для исследования всех похищений и подлогов по провиантской части. В числе многих сановников, употребивших во зло доверенность, находился Меншиков. Государь выслушал доклад, и, когда кончилось чтение, продолжал ходить по комнате, храня глубокое молчание: «Чем решить дело? — вопросил Петра Долгорукий. «Не тебѣ, Князь, — отвечал он, — судить меня съ Данилычемъ, а судитъ насъ Богъ. [248—250]

[Долгорукий] не умел лукавить и слишкомъ далеко простирал откровен[ность] свою. Жилъ пышно; не восставал против иностранцев, хотя не любилъ иностранцевъ. [257]

Долгорукий, Василій Лукичъ, ловкій, говорил искусно на многих иностранных языках, один только из всех Москвитян умел говорить по франц[узски]. [272]

Григорій Федоровичъ Долгорукій, родился около 1656 г. Старше Петра. [284]

Долгорукий, князь Иван Алексеевич, разжалован, сослан в Березов. Там услаждал он горестные дни в объятиях нежной Наталии, которая, обещав соединиться с ним, когда счастие окружало его, сдержала слово во время испытаний злого рока, последовала в ссылку за своим супругом, честная, тихая. [297]

Долгорукий, Михаилъ Юрьевичъ, убитъ стрѣльцами. Толстой именем царевны Софии приказал стрельцам предать смерти врага царского, бросалъ деньги воинам (любимецъ Милославскаго). Тогда стрельцы схватили неустрашимого Долгорукого и повергли его с крыльца на копья. Убитъ стрѣльцами. [300]

Князь Яковъ Ѳедоровичъ Долгорукий, р. в 1639 году — 24 получил в доме отца своего наилучшее воспитание: обучен Латинскому языку, математикѣ, богословіи. [327]

Один проповедник дерзнул в присутствии Долгорукого говорить в церкви против Петра: верный подданный, всегда пылкий, когда зрел неправду, согналъ попа. [328]

[Людовик XIV 2 августа 1687 года дал аудиенцию послам, в том числе и Долгорукому.] Король спрашивал послов о здоровье государей, изъявил благодарность за присланное к нему посольство; принял благосклонно дары и обнадежил своим благоволением. В числе даров находились живые кречеты, живые соколы, боберъ и барсъ. [331]

Подъ Азовомъ в 1696 году (14 июля) он [Долгорукий] сражался под знаменами Петра Великого и доказал на опыте, что гений его способен был ко всем предназначениям: находясь в воде по плечи, перешелъ с семью стами гвардейцев через реку Дон. [343]

Шведы, забыв свое обещание, бросились на остальные полки, обезоружив их, объявили военнопленными. В числе последних находился Долгорукий; он отвезен был в Стокгольм, где около 10 лѣтъ провел въ плѣну. [345—346]

Освобожденіе. По случаю недостатка в хлебе несколько пленных отправлены морем в Умео. В числе их находился Долгорукий; Россиян было сорок четыре человека; Шведов менее. В назначенную минуту Россияне устремились нa Шведов: обезоружили их, умертвили некоторых, столкнули в море; остальных, связав, заключили под палубу. — Везутъ ушед[шаго] [?] въ 1711 году, 70 лѣтъ ему. «Мы не имели карт морских, — писал Долгорукий, — и то море переехали, без всякого ведения, управляющим древним бедственно плавающих кормщиком, отцем Николаем. Кормщикъ Николай. Петр Великий только в сентябре месяце узнал о чудесном освобождении Долгорукого. Государь обнял верного подданного. Петръ плакалъ. [346—348]

[Рассердившись на слова царедворца, хулившего дела Алексея Михайловича и лицемерно хвалившего государя], Петр подошел к Долгорукому, остановился за его стулом, произнес: «Дядя,... уверен, что о делах отца моего и меня скажешь правду нелицемерную.

— Изволь сѣсть, — отвечал Долгорукий, а я подумаю. Все хранили молчание, которое прервал Долгорукий сими словами, поглаживая длинные усы.[180] [370] [Далее идут общеизвестные слова Долгорукого о том, в чем Петр выше отца и где, наоборот, Алексей Михайлович достиг большего.] [370—371]

Он испытал даже многие огорчения; был подозреваем царем в лихоимстве по делу Гагарина, за то только, что палатку купилъ, взялъ у Гагарина. [372]

[Долгорукий] высокій, черноглазый — горячка. От природы чрезвычайно вспыльчивый, грубый. [374]

[Монахине Новодевичьего монастыря Евфросинье] было только двенадцать лет от роду, когда государь, в присутствии ее, уличал грозным голосом преступную сестру; вдруг меч сверкнул в руке его: «умри, злодейка!» Малолетняя служанка Софии стала между государем и царевною: «Что делаешь ты, государь? Вспомни, она родная сестра тебе». Евфроська спасла Софью 1697 [378]

Іовъ Новгородскій. Когда после Нарвского сражения Петр Великий повелел Новгородцам, без различия возраста, пола и звания, делать стены вокруг города и произошел от сего ропот, архипастырь самъ копалъ 80 лѣтъ и тем водворил спокойствие. [439]

[СОБРАНИЕ ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТКОВ.]

Москва Города.

Царицынъ лугъ — болото. — Духовъ день.

17, 18, 19 Іюня хоронятъ всѣхъ заброшенныхъ.

Князь Ѳедоръ Юрьевичъ [Ромодановскій] обходитъ, объѣзжаетъ сторожей. Ворота запираются каждую ночь. — Въ Преображенскомъ кирпичный домъ.

[Соловьев. История России. T. XIII. М. 1863.]

Все Русские города, с первого взгляда, были похожи друг на друга. Во всякомъ городѣ самый городъ — т. е. — стѣна, крѣпость, — соборъ, приказная или съѣзжая изба, где сидит воевода, судитъ и рядитъ. Губная изба — уголовная. Погребъ или амбаръ. Святительский, воеводскій, помѣщичьи дворы. [96] За городомъ посадъ. Здесь большая площадь — Земская изба — гостиный, кружечный дворы. Таможня.[181]

Строеніе посадское: на дворѣ изба (теплое жилье) да баня съ предбанникомъ, да клѣть съ подклѣтью, да подпогребница. [97]

Въ концѣ города убогій домъ, хоронятъ тела казненных смертию преступников, колодниковъ, опившихся, самоубийц, утопленников, незнаемыхъ людей. [98]

[Забелин. Опыты изучения русских древностей и истории. Ч. II. М. 1873.]

Лефортовъ и Головинской дворецъ другъ противъ друга, на Яузѣ. [191]

На Неглинной у Троицкихъ воротъ каменный мостъ; подъ его клѣтками воры — грабители. Пруды и нечистоты.

[Забелин. Домашний быт русских царей в ХVI и XVII ст., ч. I. М. 1862.]

Вездѣ на воротахъ образа. На Срѣтенскихъ, которые вели под Сретенским собором в набережные сады, находился образ Срѣтенія; на Колымажныхъ — образ Воскресенья съ нутри. Смоленской богородицы — снаружи. На воротахъ иконы и кресты. [112—113]

До Петра Великого, даже в царском дворце, стекла не были в большом употреблении; их вполне заменяла слюда. Слюдяныя окна, — въ середиинѣ кругъ, а въ округѣ боковые образцы разной формы — уголки, бруски звѣздами. [114]

С половины XVII столетия входят в большое употребление столы «немецкие и польские», на отводных ногах, украшенных резьбою, а иногда на решетчатых, также резных и прорезных подстольях. Подстолья рѣзныя. [153] Подскатертники.

Завесы, особенно оконные, почти всегда украшались подзорами из шелкового галуна, тканого с золотом или с серебром. Подзоры — драпри и др. [120]

[Забелин. Опыты. Ч. II.]

В XVI столетии пространство между Спасскими и Никольскими воротами Кремля обозначалось просто полым местом, а также пожаром, т. е. пожарищем, что также означало полое место, оставшееся после пожара. Пожаръ — площадь въ Китай городѣ, гдѣ казнили. [239]

На Арбатѣ подворье. На Ильинкѣ подворье Воскресенское.

У Никольскихъ воротъ въ Кремлѣ Архангельское подворье. На Воздвиженкѣ, гдѣ Казенная Палата — Аптекарскій дворъ. По Шуйскому[182] переулку палата для нищихъ съ двумя поставцами. — Покровское Рубцово, Измайлово. Покровская улица. — У Спасскихъ воротъ торговцы и лубочные картины. У Китайгородской стѣны, гдѣ яма — львиный дворъ.

Баня богомольцевъ за Боровицкими воротами.

Кремль.

[Забелин. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст., ч. I, М. 1862.]

В конце XVI века башенные часы стояли уже на трех воротах Кремля, с трех его сторон: Спаскіе ворота — Фроловскіе. Троицкіе — Ризположенскіе. Тайницкіе — Водяные. На Троицкихъ воротахъ вместо стрелки самый циферблатъ обращается. На Спасскихъ стрѣлки, буквы славянскія, мерою в аршин. [90, 92]

[Забелин. Опыты. Ч. II. М. 1873.]

Царь Алексей, в 1668 г. января 6, назначил бить набатъ въ часахъ. «В Земляном городе, в набат на Тайницкой башне, в один край, тихим обычаем бить разваломъ, съ разстановкой». [179]

[Забелин. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст., ч. I. М. 1862.]

Три лѣстницы вели на Красное крыльцо: средняя, непокрытая, золотая (потому что была расписана золотом и имела золоченую кровлю) и Благовѣщенія. [68]

Полкъ Стрѣлецкій каждый День въ Кремлѣ. 200 у воротъ Калымажныхъ, 200 въ подклѣти [?], остальные по воротамъ.

У средины теремного здания, тотчас от Спасо-Преображенского собора, лестница вела на Постельное крыльцо, потому что здесь обыкновенно собирались и постоянно толпились стольники, стряпчие, жильцы, дворяне и т. д. Постельное крыльцо внутри. [70]

Бояре ночевали въ передней дворца.

Если не съ Царицей спитъ царь, то въ спальнѣ спитъ постельничей, который всегда убирал и охранял царскую постелю, дальше два спальника, еще дальше в третьей комнате — жильцы. У внѣшнихъ дверей сторожили — истопники. [298]

Воскресенье передъ масляницей Государь рано утром, часа за три до света, обходилъ нищихъ, тюрьмы, где сидели колодники, богадѣльни, где жили раненые, расслабленные и малолетние сироты и подкидыши и одѣлялъ. [317] На страстную субботу тоже. [332]

[Забелин. Домашний быт русских цариц. М. 1869.]

Городъ Москва. Изъ брусьевъ заборы отдѣляли каждую слободу от чужих улиц. В середине для проезда устраивалась брусяная решетка. Рѣшетки днем поднимались? а на ночь опускались, задвигались железным засовом и запирались замком. У каждой рѣшетки была поставлена сторожевая изба и рѣшеточный сторожъ, наблюдавший вообще за слободским уличным порядком своего участка. [522]

Хамовный дворъ въ 157 саженъ; рядомъ бѣленной 34 д. 17 ш. Палата д. 21, поперегъ — 5, каменный, на верху палаты по 6 оконъ. Семерные дворы — пѣли молебны.

Постройки — работы.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. IV. 1863.]

«Государь усмотрел, что Киевская фортеция имеет зело худую ситуацию: того ради заблагорассудил фортецию сделать в ином месте, для которой за удобное место изобрел монастырь Печерский». Начали строитьПечерскую крепость малороссийские казаки. С 1706 по 1716 строится Печерская крѣпость. Первая мысль о Печерской крепости принадлежит Меншикову. [479—480]

Города. Петербургъ.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. VI. 1859.]

Жили [Алексей Петрович с супругой] в 1712 году в особом Дворцѣ[183] Царевича на левом берегу Невы, близъ Церкви Божія Матери Всѣхъ скорбящих. Справа, рядомъ съ Церквью былъ домъ царевны Натальи Алексѣевны. Слѣва домъ царицы Марѳы Матвѣевны. Там ныне придворная Шпалерная фабрика. [33]

Постройки. Петербургъ.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. IV. 1863.]

Въ 1706 году заложили каменный болверкъ Менщикова. [241] 1 апреля 1704 года была освящена церковь Петра и Павла. Церковь была небольшая, но, по показанию иноземцев, довольно красивая, окрашенная желтой краской подъ мраморъ. На высокой остроконечной колокольнѣ въ нѣсколько колоколовъ, и нарочно приставленный мастеръ вызванивалъ музыку и билъ часы. Подле православной церкви построена и лютеранская кирха, в 1704 году св. Анны. [242]

Въ 1709 году въ крѣпости — Аптека съ китайскими сосудами.

У крѣпостнаго моста[184] была австерія, впоследствии названная «торжественною австериею[185] 4хъ фрегатовъ». Здѣсь продавалось пиво, вино, водка, табакъ и карты. [243]

Петр увидел необходимость основать корабельную верфь ближе к Финскому заливу, в С.-Петербурге, и 5 ноября 1704 года заложил на левом берегу Невы, против Васильевского острова Адмиралтейство, длиною 200 и шириною 100 саженъ, мазаное. [254] 1708 — Трубецкой бастіонъ.

Общій видъ города.

Отъ[186] нищихъ да колодниковъ пройти невозможно.

Бродячій народъ. Шерстобиты, коновалы. Офени, косари. Костромичи, Владимирцы, Ярославцы.

Игры: бабки, кубари, качели.

Лаврентій Калужскій. Ефрема Новоторжскій. Аркадій ученикъ, конц. 17. Житіе Галактiона Вологодскаго, Стефана Комельскаго, Арсенія Комельскаго.

Бытъ. Съ 1700 г. Деньги.

[Соловьев. История России. T. XV. М. 1865]

При Алексѣѣ Михайловичѣ пустили было въ ходъ клейменыя деньги, ефимки и копейки и спутали счетъ. Счетъ остался на копейкахъ, но копеекъ не было. Счетъ велся рублями, алтынами (3 коп.) и деньгами (1/2 коп.).

Въ 1700 Петръ сталъ чеканить червонцы, одинакіе и двойные, и серебряные полтинники и полуполтинники, и мѣдныя полушки, полуполушки. —

Въ Калугѣ при Алексѣѣ Михайловичѣ вместо серебряных денежек употреблялась кожа: кожаные и другие жеребья. [91] Рубль 100, Ефимокъ 68, полтинникъ 50, алтынъ 3, грошъ 2, деньга 1/2.

Духовенство 170....

Архимандритъ Печерскій. Іоаникій Сенютовичъ. Духовникъ Алексѣя Петровича. Имѣетъ большую славу.

Дмитрій Ростовскій умеръ Октября 1709. При его смерти пріѣзжали Царица Прасковья съ дочерьми.

Въ Оптиной Игуменъ Софроній въ 1709 и 15 человѣкъ братіи, въ 1709 въ Веневскомъ Монастырѣ Архимандритъ Антоній. 1698. Въ Смоленскѣ Архиепископъ Симеонъ 100 лѣтъ.

Монастырское имѣніе.

Тульской губерніи. 1) Предтеченскій монастырь, его имѣнія. Дѣдилова уѣзда. Луговая Слобода подъ Дѣдиловымъ въ 7 верстахъ... Бредихино Тульскаго уѣзда.

Венева Монастыря, всѣ.

Духову монастырю. Село Вяжи, князей Новосильцевыхъ. Село Глубки. — Икона Николая дана Алексѣю Михайловичу.

Село Подъяковлево. Крестовоздвиженское.

Одежды 1718. Царица.[187] Бытъ.

Самары женскія. Кафтаны женскіе. Махальцы.

Часы золотые съ репетиціей. Камзолъ и штаны суконныя, песочныя. Пуговицы обшиты золотомъ. Подбитъ красною камкою. Платки шелковые. Чулки шелковые. Подвязки золотыя тканыя. Пряжки башмачныя. Пара платья черная, лимонная, пуговицы обшиты серебромъ, подбито тафтою.

Камзолъ парчевой золотной по зеленой землѣ; подбитъ бѣлой тафтою. Галстуки кисейные.

Женскій кафтанъ долгій шелковаго штофа по коричневой землѣ. Юбка того же цвѣта.

Кафтанъ женскій короткій, штофной, золотной, по малиновой землѣ. Юпка тафтяная, двулишная. Рукавицы (перчатки), двѣ дюжины паръ: бѣлыя и желтыя.

У поповъ чтобъ сапоги были съ носками круглыми, низкіе, и сукно хоть не немѣцкое, но черное.

Стыдно на улицу и въ церковь идти въ полукафтаньѣ, и ферязи безъ охобня.

Клобукъ бѣлый съ херувимами у патріарха.

Макушки мужики стригли.

Бытъ. Внѣшность.

[Забелин. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст., М. 1869.]

Англичанин Коллинс, описывая обычаи русских женщин, замечает: они чернят свои зубы с тем же намерением, с которым наши женщины носят черные мушки на лице (т. е. для придания лицу большей белизны). Зубы их портятся от белил и потому они превращают необходимость в украшение и называют красотою сущее безобразие. Зубы у дамъ черные. [563)

(Веберъ). [Записки Вебера. Русский архив. 1872. М.]

У каждаго боярскаго дома чугунная доска, по которой деревянным молоткомъ выбиваютъ часы. [1360]

На колокольне в Кремле лежит большой знаменитый колокол. В один пожар колокол этот раскололся и упал на землю. Близ церкви видна еще яма, гдѣ вылитъ колоколъ, [ее] не зарывают в воспоминание об этом событии. [1363]

На Святой, звонъ и качели. [1359—1360]

Постройки.

Забѣлина. [Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст., М. 1862.] 35 стр.

Стр. 56.[188] Вызван был «немчин, кирпичный мастер», который в кирпичных сараях под Даниловскою слободою «делал кирпичную ожигальную печь, и над печью деревянный шатер, по своему немецкому образцу, и кирпич делал». Кирпичъ обжигаютъ.

В 1631 году въ[189] Кормовом дворцѣ выстроили каменную поварню, на которую проведена была вода изъ Москвы-рѣки посредством водоподъемной машины. [56]

В 1672 году надъ Аптекарскимъ дворомъ в палатах был устроен театръ — потѣшный дворецъ. [60]

В 1681 году государем для своего брата Ивана построены новые хоромы:[190]1) Сѣни, 2) передняя, 3) средняя, 4) столовая, 5) крестовая, 6) спальная. Наверху чердаки. Въ подклѣти жильцы и мыленка. [63, 414]

В 1667 году въ садахъ висели шелковыя клѣтки съ перепелками. [81]

Водовзводная машина. [75—77]

Заведенія въ Кремлѣ 80 стр.

Въ Потѣшномъ Дворцѣ жили Царевны: Дворецъ Натальи Кирилловны на внутреннемъ дворѣ. [65] Скамьи: переметныя, т. е. с спинкою глухою или решетчатою. Скамьи были также малые передаточныя и большие спальныя, заменявшие кровать, на которых отдыхали иногда после обеда съ взголовашками, съ ларцемъ. [157]

В хоромы Федора, когда он был уже царем, сделано из медной проволоки и белого железа три клетки больших попугайных, да пять канарейных. У Ѳедора Алексѣевича канареекъ — 5, попугаевъ — 4. У Ивана Алексѣевича канарейки, клѣтки золоченныя, снѣгири, перепелки. [192—193] Привѣсы къ иконамъ — кресты, серьги, перстни, золотые монеты и т. п. Из местных монастырей и некоторых храмов приносилась во дворец так называемая праздничная святыня, т. е. въ вощанкахъ святая вода. [194]

Ѳедору Алексѣевичу в апреле 1680 г. сделано много ароматниковъ слоновой кости больших, четыре тройных, два одинаких; в августе сделаны еще роматники розвертные осмерные [и т. д.]. [212] — воняетъ.

Из опочивальной ближе всего перейти в мыленку, которую в наше время заменила ванна. [Здесь употреблялись:] луженые тазы, кумганы и ковши. [215]

Стрѣльцы.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. I. Спб. 1858.]

В Москве стрелецкая слобода исстари находилась в Замоскворѣчьи,[191] где до сих пор уцелели приделы, построенные добровольными вкладами стрельцов. [Таковы:] приходы Троицы Вешнякова, Петра и Павла на Калужской, Казанской Богородицы у Калужскихъ воротъ. Тут при Федоре было 8 полковъ стрелецких. Прочие полки имели свои слободы: въ Земляномъ городѣ, у Пимена Воротники, у Сергія Пушкари, у Живоначальной Троицы въ Листахъ (где после воздвигнута Сухарева башня), у Никола Воробино, за Яузой у Спаса на Чигасахъ. [19]

Караулы: одежда состояла из цветных суконных кафтанов, цвѣта: алые, малиновые, синіе, голубые, зеленые. [20]

Стрельцы тяготились службой и [считали, что их] угнетаютъ. При разборе стрельцов в Астрахани в 1672[192] году послѣ Разина лучшие оставлены там на службе, прочие переведены в верховные города, в самую столицу; пришли Астраханскіе. [22]

Круги.

Расколъ стрѣлецкій. Въ челобитнѣ [мая 1682 г.] обвиняли пастырей в том, что они искажают иноческий чин, надевая клобуки, какъ бабы и, истребивъ христианскую вѣру, учатъ христіанъ своей новой вѣрѣ, какъ будто Мордву и Черемисовъ, неведающих бога. [55] Стрѣльцы Титова полка, выслушав челобитную, горько заплакали о падении благочестия и единодушно определили: постоять за старую православную веру, не щадя живота своего. «Мы едва и за тлѣнное душу свою[193] не положили, а за Христа свѣта какъ не умереть. [56]

Для раскольниковъ знаменіе креста и молитва Господня, т. е. Господи Іисусе Христе, сыне божій, помилуй насъ или Господи Іисусе Христе, боже нашъ, помилуй насъ — важно; ибо это одни внѣшніе знаки. [Во время прений со староверами в Грановитой палате] кромѣ Никиты были Сергій Нижегородецъ, Савватій Москвитинъ, другой Савватiй Костромитинъ. Мужики: Дороѳей и Гавріилъ. [72]

Хованскій Иванъ Андреевичъ говорилъ: «Когда меня не станетъ, въ Москвѣ будутъ ходить по колѣно въ крови». [79] И сбылось, Михаила Ивановичъ Лыковъ поймалъ Хованскаго. [84] 17 Сентября въ день ангела царевны Софии казнены Хованскіе. [85]

Архимандрит Адріанъ посломъ отъ Стрѣльцовъ примирителемъ [3 октября]. [93] Феерверки 1690 года убили разъ 3-хъ рабочихъ, и 2-й [раз] одного.

1680. Къ рукѣ Царя идти, такая тѣснота, что лбы бьютъ и пуговицы обрѣзаютъ.

————

Къ описанію бунта 1682 года. (Медвѣдевъ).

[А. Матвеев. Описание бунта бывшего в 1682 году. Туманский. Собрание разных записок, ч. 1. 1787.]

27 Апрѣля умеръ Ѳедоръ, объявленъ патріархомъ Петръ.

Стр. 115. «тогда жъ люди раздвоились». Прямо высказано, что было двѣ партіи. Если бы Петръ, то правили бы Нарышкины. Если Іоаннъ, то Софья. Послѣднее законнѣе (оно и восторжествовало). Партія Нарышкина состояла: Голицынъ Борисъ и братъ его Иванъ большой (лобъ), Долгорукіе: Яковъ, Лука, Борисъ, Григорій. Пріѣхали въ кольчугахъ.[194] [115] — Еще были той же партiи: Одоевскіе, Троекуровы, Лыковы, Репнины, Куракины, Ромодановскіе. [117] Сумбуловъ, неважный дворянинъ, продерзливо кричалъ, что первенство слѣдуетъ Іоанну, а не Петру. [118] — Ѳедора Семенова казачка тайно ходила по слободамъ, о награждении большим числом денежного прибавочного годового им стрельцам пред прежним жалованья, обнадеживала и выдана за Озерова, Ивана Григорьева, сторонника Милославскаго, — Съ верху съ многими дарами. [132]

Партія Милославскихъ потребовала видѣть Іоанна. Увидавъ Іоанна, потребовала наказанія тѣмъ, которые при жизни старшаго ввели на престолъ младшаго. [143]

Бунтъ былъ 15 Мая въ понедѣльникъ. [142] Было тихо, тепло, сдѣлалась буря, когда кровопролитие началося. [148] Убили: 1) Долгорукаго, 2) Матвѣева, 3) из стольников Василья Лаврентьева, сына Иванова, 4) думного Дьяка Ларіонова, 5) подполковника Алимнія Бренева, 6) Василія Бренева. [148]

Ходили по палатамъ, никого не тронули, ничего не ограбили. Убили 7) Федора Салтыкова тирански, нечаянно и отвезли къ отцу, прося прощенія, будто бы незнанием своим то учинили, — Карла царицы — Хомякъ указалъ въ церкви Воскресенья Христова, на сѣняхъ, Афанасья Нарышкина и 8) [его] убили. [149] 9)[195] Иванъ Ѳоминъ Нарышкинъ за Москвой-рѣкой въ своемъ домѣ убитъ. [150] 10) Андрей Григорьевичъ Ромодановскій, 11) Григорій Григорьевичъ Ромодановский въ своихъ домахъ побиты за угнетеніе въ походѣ. — 12) Ларіонъ Ивановъ — дьякъ, — за то, что будучи правителем прежним стрелецкого приказу напрасно их тѣснилъ. 13) Аверкій Кириловъ будто бы правя большего прихода приказъ,[196] на соль накладывалъ и на всякие съестные харчи пошлины гораздо тяжелые. [151] Судили и спрашивали: любо ли? Бывшие же при том от народа собрании для смотру оной трагедии или печального действа, и те хотя принуждены были с ними же стрельцами шапками махать и то любо гласно с ними же кричать. Вездѣ поставили караулы. [152] Пришли спросить у Юрія Алексѣевича Долгорукова прощеніе за сына, что не удержався от запальчивости своей убили. 14) Юрія (80 лѣтъ) Долгорукова 16-го Іюня [убили]. [153—154]

Говоритъ, что побили многихъ, не называя. Неправда. Ихъ судили и всё раскопали, что они сдѣлали. (Старый и торопкій Князь Яковъ Никитичъ Одоевскій торопитъ Нарышкина Ивана): «сколько вам, государыня, ни жалеть, отдавать вам его будет, а тебе Ивану отсюда скорее итти надобно, нежели нам всем за одного тебя здесь погубленным быть». [161]

Должна была быть борьба Нарышкиныхъ противъ стрѣльцовъ, а то откуда злоба на нихъ?

15) Иванъ Нарышкинъ [убит], 16) Бояринъ Иванъ Максимовичъ Языковъ. 17) Фонгаденъ, докторъ жидъ. 18) Немец Иван Гутменшъ, за одну ненависть антипатии против чужестранных иноземцев по вымыслам ложным и составным, будто бы те докторы царя Федора Алексеевича лекарствами своими отравили. [164]

1682.[197]

[Туманский. Собрание разных записок и сочинений о жизни Петра Великого, ч. I. 1787.]

Арапъ Иванъ из служителей, неубоявся стрелецкого страха, смело пришедши на ту Красную площадь, собрав того господина своего тело в простыню, честному предал погребению; похороны Матвѣева. [165]

17 Мая разбили холопій приказъ и сожгли всѣ крѣпости, дали вольную. Кричали, что всем слугам боярским иным дана от них полная воля на все стороны, и что все прежние бывшие на них крепости разодраны и разбросаны. [167]

(Стр. 169) [Андрей Матвеев] прямо говоритъ: умалилось[198] прежнее самодержавіе Царицы Наталіи Кириловны. Стрѣльцы просили поставить каменный столпъ съ надписями казненныхъ, и поставили, и получали награды за истребленіе заговора Матвѣева и Нарышкина. [169—170] Кириллу Полуектовича Нарышкина (не убили, а) постригли монахом и отослан въ монастырь. Дети же его в том же бунте, одевая простых людей своих в сермяжное платье, с некоторыми из верных дому своего служителей в первый день того бунту ушедши из Москвы, спасли себя тайно, укрываясь по деревням дальным свойственников своих. Языковы, Нарышкины, переодеваясь, спасались.[199] [171]

Андрей Матвѣевъ, 17 лѣтъ, спасенъ карломъ Петра, прозвищем Никита Комарь, [который] переодѣлъ его в простое платье стряпчего конюха. [172]

Хованскій «Тараруй» назначенъ начальникомъ стрѣльцовъ, Мая 1682. Стрѣльцы звали его «батюшка» и «Большакъ». Женился тогда на вдовѣ убитаго думнаго дьяка Ларіонова. [175]

5 Іюня. Раскольничье прѣніе. Никита казненъ 6-го [июня] на Болоте. [180]

Въ Іюнѣ, концѣ, даны грамоты надворной пѣхоты, и в тех грамотах все их стрелецкие полки почтены особой честию.. и приняв те из самого Кремля, они стрельцы несли на головахъ при колокольномъ звонѣ.

Бояре выборныхъ стрѣльцовъ почитали и за столы сажали. [180—181]

Въ Августѣ [1682 г.] стрѣльцы казнили (19) Янова полковника. [184—185]

1687. Урожай былъ такой, что четверть ржи покупали ценою по 4 алтына, овса по 7 коп. [200]

8 Августа у Троицкаго монастыря, когда привезли Шакловитаго, у ворот бесчисленное собрание народу было и пыль такая встала, что едва возможно было в той одному другого видеть. Шагловитый пытанъ на воловьемъ монастырскомъ дворѣ. Когда съ дыбы снятъ, попросилъ ѣсть, понеже несколько дней уж не ел. [207—208]

1689. Зима стала на Покровъ. [213] [Перед казнью стрельцов в 1797 г.] Милославскій выкопанъ по примѣру будто бы Кромвеля. Похороненъ онъ [был] у Николы Столпянскаго, на Покровкѣ, въ трапезѣ.

У трупа Милославскаго, голова у него так мала была съ кулакъ; черная борода выросла до пупа, члены невредимы, как бы у тридневного погребенного мертвеца. [227—228]

[Крекшин. О зачатии и рождении великого государя императора Петра первого, самодержца всероссийского и о прочем. Туманский, ч. I. 1787.]

Царевна Софія Алексѣевна призвала [патриарха] Іоакима и выговаривала, что мимо[200] Іоанна, Петра [возвели], что будутъ смуты. [262]

Милославск. и Толстой говорили, что подобаетъ народъ[201] спросить, а не одной палатой избирать на царство. Патріархъ сказалъ, что Петръ уже наименованъ и о низведении и отриновении власти не имут. [263]

Раскольники в 1682 году требуютъ собора. За это казнятъ Никиту и кнутомъ другихъ и вырѣзаютъ языки, ссылаютъ.

[В] 1682 [году] Августа 29 дня Государи пошли в Коломенское. [284] 2-го Сентября великие государи с материю своею с великой государыней Натальей Кириловной и с царевной Натальей Алексеевной из села Коломенского изволили итти въ село Воробьево. 4-го Сентября из Воробьева въ село Павловское. 6-го Сентября — въ Звенигородъ, въ Савинскій монастырь. [285] 14 Сентября пошли великие государи черезъ село Павловское въ Воздвиженское. [288] Хованскаго выманили похвалами и что его пошлютъ на встрѣчу Гетману. [289]

Остается необъясненнымъ, въ чемъ состоялъ 2-й бунтъ стрѣльцовъ. Казнь Янова? мало. <Не раскольничье ли движенiе за казнь Пустосвята?> Неужели только то, что послѣ казни Хованскихъ, они разобрали оружіе и засѣли въ Москву. 3700 человѣкъ положили петли на шеи и пошли, исповѣдавшись, причастясь и простясь съ женами и дѣтьми. А иные взяли топоры и плахи во знамение, что они повинны смерти. [292] Пришли къ Патріарху просить заступы. Патріархъ с ликом святительским и Царевны пошли съ ними къ Троице. Войско недовѣрчиво осматривало ихъ — нѣтъ ли оружія. [293] Было 6 Ноября, [когда] великие государи со всем своим царским домом из Троицкого монастыря в Москву мирно возвратишася, и с великою радостию за городом от всех граждан и стрельцов поздравлены. [297—298]

Патріархъ на колѣняхъ молитъ. — 1683 [год]. Людямъ боярскимъ награды и погреба[202] питейные даны. [297—298]

Великие государи велели московских чинов, стольников и жильцов, и дворян разделить на пять частей, и жить им в Москве по четверти года со всею службою. Люди боярскіе, караулы въ Москвѣ. [299]

[Забелин. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. Ч. I. М. 1862.]

У Натальи Кирилловны комната обита зеленымъ атласомъ. Золотныя и серебряныя кожи на дверяхъ. [118]

У Бояръ шпалеръ 10 птицами съ охотниками. Въ сѣняхъ грановитой палаты на стене было изображено видѣніе Царя Константина. [128]

[Устрялов. История царствования Петра Великого. 1858, т. II.]

Не прошло недели по возвращении царя из похода, как всем ратным людям сказана вновь служба под Азов. 1695 г. 27 Ноября дьяк прочитал указ: собираться на царскую службу, запасы готовить и лошадей кормить. Собираютъ охотниковъ въ полки. [261] Женъ и дѣтей солдат отбирали от господ, селятъ въ Преображенскомъ. [262]

Желябужский присовокупляет, что сих охотников прозвали Обросимы. [261]

А даточные люди на пожаръ бѣгать. Алеши.

1696. Письмо Петра Стрешневу: «Письмо твое мне отдано, в котором пишешь, что бревен ясеневых здесь нет, а есть в засеке, и подводы по них не послать ли? Изъ Тульской засѣки на весла ясеневыя бревна черезъ Стрешнева. [422, 265]

Въ Мартѣ въ лѣсахъ по всему Воронежу болѣе 30,000 людей работали суда для перевозки войск, орудий, снарядов.

Въ Апрѣлѣ спускъ судовъ. [267] На другой день по приезде Лефортъ, подняв на галере адмиралтейский флаг, угощаетъ «мастера» веселым пиром. [268]

21 Апрѣля пиръ у Шеина. [269] Азовъ взяли приваломъ и запорожцы штурмомъ. [284, 288]

Сентябрь. На пути к Воронежу за городком Рыбным (ныне Острогожск), встретил его гетман Мазепа с пышным приветствием и богатым угощением, состоявшим в многоценной сабле, оправленной золотом с дорогими каменьями, и в щите на золотой цепи, украшенной алмазами, яхонтами, рубинами. Свиданіе съ Мазепой въ Острогожскѣ (Рыбномъ) и въ Тулѣ на железных заводах. [297] [В торжественном шествии по поводу взятия Азова участвовал] Лима-Вице-адмиралъ. [301] В награду за службу под Азовом Лефорту[203] дана деревня Епифанскаго уѣзда, 140 дворовъ село Богоявленское. [303]

Къ Апрѣлю 1698 года должны быть готовы корабли по кумпанствамъ. [305] Александръ Петровичъ Протасьевъ до конца 1698 г. был главный начальникъ морскаго дѣла, но далеко не оправдал доверенности государя, оказался взяточникъ. [307]

Въ началѣ 1697 г. и позже выѣхали 50 стольниковъ за границу. [Среди них:] Петр Андреевич Толстой, Юрий Юрьевич Трубецкой, Лопухинъ Аврамъ Федорович, родной брат царицы Евдокии. [315] 1697. Съ 9-го Сентября по 16 Ноября строился корабль, с 16[204] августа до 24 Петр ѣздилъ въ Амстердамъ, [участвуя в празднествах, данных посольству].[205]

1697 г. Въ Іюнѣ 29 въ Преображенскомъ пиръ съ пальбой [по случаю имянин царя]. 100 человѣкъ. Стѣна выдалась.

1698 годъ

[Дневник Корба. Чтения в обществе истории и древностей российских, кн. IV. 1866.]

11[206] Іюня 1698 года былъ пиръ у Польскаго посла. Гордонъ изо стола долженъ былъ ѣхать противъ стрѣльцовъ. [72]

[18 июля] первый министр несколько дней роскошно угощал в своей деревне царевича и его мать, Царицу, и устроил разные дорогие увеселения, достойные царского принца. У Нарышкина (въ Подмосковной, гдѣ?) пируютъ Царица и Царевичъ, пока идутъ у Воскресенской казни. [73]

27 Іюля вдова Монсъ давала в своем доме великолепный пиръ. Музыканты Гваріента для дѣвицы.

[29 июля]. Долгорукій Яковъ Ѳедоровичъ съ Мазепой воюютъ у Перекопа съ Турками. [81—82]

1 Августа — водосвятіе на реке Неглинной, протекающей чрез Москву, главное торжество этого дня. [82]

6 Августа освященіе плодовъ. [83]

16-го в городе сильный пожаръ. Сгорѣло более 100 домовъ.

20. Десять мятежников решились произвести восстание в среде Донских казаков. Полковник схватил их и связанными привел в Москву. Преступники сознались в своем замысле. Казни 10 стрѣльцовъ. [85] [22 августа] Слухъ. Въ Азовѣ начальник поставил на одном из раскатов, окружающих крепость, орудие и при нем часового. Генерал, начальствующий войсками, обходя сторожи, застал часового спящим; тогда он с своими солдатами увезли пушку; часовые не слыхали. Сведав про такой поступок генерала, азовский воевода написал в Москву, обвиняя генерала в воровстве. А как воевода имеет здесь своих покровителей, то по тому жалоба его признана была уважительною. [86]

23[207] казненъ один капитанъ, уличенный в беззаконной связи с восьмилетней девочкой, (блудъ съ 8 [летнею] дѣвочкой.)[208] [86] [26 августа] бороды рѣжутъ. Воевода князь Алексей Семенович Шеин первый пожертвовал своею длинною бородой, подставив ее под ножницы. У Шеина длинная. [88]

1 Сентября. Пиръ у Шеина и известный при царском дворе шут Тургеневъ стрижетъ бороды, а то пощечины. Таким образом между шутками и стаканами весьма многие, слушая дурака и потешника, должны были отказаться от древнего обычая. [90—91]

4.[209] Пиръ у Лефорта. (66 годъ. Чтенія [в имп. обществе истории и древностей российских] книга IV.) Царь с веселым видом присутствовал при пляске. Двѣ горничныя дѣвушки пробрались было тихонько посмотреть, но государь приказал солдатам их вывести. [93]

8 у полковника Граге пиръ. У Петра зубы болятъ. Узнав о прибытии царя, Гордонъ нынче вернулся изъ деревни. Гордонъ дважды кланяется государю въ ноги и просит прощения в том, что слишком поздно явился засвидетельствовать ему свое глубочайшее почтение. Ужинъ. К этому ужину были приглашены только три генерала: Лeфортъ, Гордонъ, Карловичъ; [приглашен был также] и Гваріентъ. [95]

[13 сентября]. Был также Федоръ Матвѣевичъ Апраксинъ въ Москвѣ на пиру у Гваріента. [97]

16[210] обѣдъ для его царского величества у Головина съ пальбой из орудий большого размера. [99]

30 сентября.[211] В Преображенском царь собственноручно отсек головы пяти преступникам. Другие 230 человек поплатились смертью на виселицах. Царь, в сопровождении четырех молодых московских дворян, шел за гробом какого-то немецкого подполковника. При этом на царе, в знак общественной печали, была надета длинная шерстяная мантия. Казни и идетъ за гробомъ нѣмецкаго полковника. [102—10З]

2-го. Выпалъ снѣгъ и былъ сильный морозъ.

4 Октября. Имянины Лефорта. Пиръ. Украинцевъ, не знаю, чем-то сильно прогневал царя, так что опасался за свою жизнь, и по тому, в уничижении раболепствовал пред ним, моля о милости; валяется въ ногахъ. [104]

7. Самъ опять рубитъ головы. 8-го. У Лефорта обѣдъ. 9-го. У Чамберса пиръ; не знаю, какой вихрь расстроил веселость до того, что его царское величество бросилъ на землю Лефорта и топталъ ногами.

10. Вновь повѣшено 230 преступников; они развешены вокруг белой стены, при городских воротах. [105]

13. [Петр] называется обѣдать къ Гваріенту, но чтобы не было полекъ, польского посла и Граге. Вѣшаютъ сотни. [106]

16. Обѣдъ. Присутствовавшие дѣвицы, кромѣ Монсъ: Гюльстъ,[212] Келерманъ. Головинъ чувствует врожденное отвращеніе къ салатамъ и уксусу. Полковник Шамберс, по царскому повелению, схватил сего боярина и крепко держал, а царь в это время наполнял рот Головина салатом и уксусом, пока тот не закашлялся так, что у него бросилась из носу кровь. [107]

[20 октября]. Процессия направилась к городскому дворцу Федора Юрьевича Ромодановского; вся эта комедия заключилась насмешкою, когда вместо подарка Ромодановскому поднесли обезьяну, и всѣ из участвовавших в поезде обязаны были быть въ нѣмецкомъ платьѣ, главным образом для того, чтобы рассердить князя неприятным для него зрелищем.

22 октября.[213] Посланник одного северного государства, узнав, что царь ночевалъ одну из ночей у Датскаго повѣреннаго, стал часто посещать последнего, надеясь через то приобресть у царя большую перед прочими милость, в чем ни мало не ошибся. [110—111]

[24 ноября]. Указом правительства предписано всем, имеющим лавки, на улице смежной с Кремлем, лавки снести, как можно поспешнее, под опасением телесного наказания и лишения имущества. Утверждают, что распоряжение это сделано с целью придать городу лучший вид и больший блеск. [115]

[26 ноября.] Ромодановскій забралъ [немца переводчика у царского врача] Цобота силою. [116]

Долгоруковъ Яковъ Ѳедоровичъ помирилъ солдатъ. [?]

1698. 20 Декабря Царь крестилъ у Блюмберга. Посол завел речь о наказании жен за убийство мужа и сказал, что во всеобщем обыкновении, если которая из этих несчастных проживет в яме три дня, ее вынимают и заключают в монастырь, где она должна вести труженическую жизнь. Царь разсказывалъ, какъ велѣлъ часовому пристрѣлить закопанную женщину, но генерал Лефорт был противного мнения, сказав, что недостойно воина стрелять в женщину и притом еще виновную в смертоубийстве. Сими и подобными им словами произвел Лефорт на царя такое впечатление, что он оставил несчастную ожидать своей смерти. [122]

21. Обѣдъ у Лефорта. Оклеветали одну особу. Царь, очень сильно рассердясь, сказалъ, что казнитъ того, кто виноватъ. Лефорт хотел было утишить гнев царя, но царь сильно оттолкнул его от себя кулаком. [122]

[Дневник Корба. Чтения в обществе истории и древностей российских. 1867. Кн. 1.]

22 [декабря 1698 г.]. Сегодня казнили привезенных сюда из Азова мятежников. Попу, который был их соумышленником, самъ отрубилъ голову. Казнены 6 фалышивыхъ монетчиковъ. Залили им растопленный металлъ въ горло. [123]

24.[214]Одинъ Бояринъ наказанъ кнутомъ[215] за то, что говорилъ в Преображенском слишкомъ смѣло в присутствии царя; без сомнения, боль от ударов твердо внушила ему, с какою почтительной речью должно обращаться к государю. [123]

25. Былъ у Гордона больнаго. Шеинъ вследствии того, что он продавал чины, лишенъ впредь права производить в офицерские достоинства; право это передано Гордону.

28. Обѣдъ [Петра] у Артамона Михайловича Головина. [124]

29.[216] Обѣдъ у Голицына; вдруг внезапно сделалась тревога и повестили, что вспыхнул пожар. Царь тотчас встал из за стола и поспешил на пожар. На пожарѣ гасилъ; и когда уже дом обрушился, то еще видели, как государь трудился среди его развалин. [125]

3 Января 1699. Здесь устроивается, в день рождества нашего спасителя, пышная комедия. По выбору царя значительнейшие москвитяне возводятся в разные духовные достоинства. Один играет роль патриярха, другие — митрополитов, архимандритов, попов, дьяконов и пр. Его царское величество представляет дьякона. Театральный патриярх, в сопровождении мнимых своих митрополитов и прочих лиц, числом всего 200 человек, прокатился на восьмидесяти санях чрез весь город в Немецкую слободу, с посохом, в митре и с другими знаками присвоенного ему достоинства. Славленіе у купцовъ, богатейших москвитян и немецких офицеров и [у] Лефорта пиръ, с приятнейшей музыкой, угощением и танцами. [126—127]

6. Освященіе воды реки Неглинной в праздник Крещения. Красный мундиръ полка Гордона давал этому полку нарядный вид.

Менезіусъ начальникъ стражи вел этот отряд, а полковник Гордон был на своем месте при полку. [128]

[13 и] 14. Пріѣхалъ фон Принцъ, Бранденбургскій посолъ. Посланник привез с собою мальчиков музыкантов (их зовут гобоистами); Царь купилъ мальчиковъ музыкантовъ за 1200 золотыхъ.

Драка Ромодановскаго съ Апраксиным: Ромодановский по привычке необразованных людей обругал Апраксина, потом, замахнувшись на него палкой, хотел было его ударить. Апраксин, человек благороднейших свойств, оскорбясь таким неприличным и грубым обхождением, обнажил саблю и грозил нанести своему противнику смертельные раны.

На похоронахъ Пристава. Царь изволил тоже присутствовать при этом, а после был на похоронном обеде: отведав вино, которое подносили гостям, царь нашел его кислым и без обиняков сказал, что это вино очень кстати при обеде, данном по случаю похорон. Петръ пьетъ. [133]

16. День рожденья какой-то девицы из простого звания (говорят, дочери золотых дел мастера) Анны Монсъ. Царь у нея. [134]

17-го. Сватьба у Каннегисера[217] с большим торжеством и великолепием. На этой сватьбе царь занимал должность, которая обязывала его принимать гостей. Царь маршаломъ.

23. У Алексашки новоселье и эпикурейская роскошь. Петръ допрашиваетъ, (пытаетъ) самъ стрѣльцовъ, приехавших из азовской крепости. [136]

26. Подвергали пытке одного соучастника в мятеже. Когда дошло вновь до допроса об измене, он опять совершенно онемел, и хотя, по приказанию царя, жгли его у огня целую четверть часа, но он все-таки не прерывал молчанья. Преступное упорство изменника так раздражило царя, что он из всей силы ударил его палкой, которую держал в руках. Вырвавшиеся при этом с бешенством у царя слова: «Признайся, скот, признайся!» — ясно показывали, как он был страшно раздражен. Пытаетъ и самъ бьетъ палкой по головѣ.

28. Врач Цопотъ начал анатомическія упражненія. Царь присутствуетъ и боярамъ велитъ находиться при этих опытах, хотя они им и противны. Обѣдаетъ у Бориса Алексеевича Голицына и у него ночуетъ.

Один из бывших на допросе мятежников воткнул себе кинжал в горло, но у него не достало сил для совершения самоубийства; однако ж, сделал себе такую рану, которая, без нужного пособия, могла бы причинить ему смерть. Но так как для государя было очень важно, чтобы он преждевременною смертию не освободился от пытки и истязаний, то [Петр] лечитъ самъ и даетъ лекарство стрѣльцу, хотѣвшему себя убить, и даже успокаивает преступника. [139]

29, 30.[218]Обѣдъ у Адама Вейде. Царь мраченъ; погруженный в глубокое размышление, имел более смутный, чем веселый, вид. [139—140]

1 Февраль. Всеобщими объявлениями призывался простой народ в Преображенское присутствовать при наказании стрельцов за государственное преступление. Преступников казнили в разных местах. Многим отрубали головы, ста другим обрѣзали уши, носы, некоторым палач, приложа клеймо к лицу, напечатлел на нем изображение орла, как неизгладимый знак бесчестия. [140]

3 Февраля на Красной площади и Болотѣ казнено 136[219] человѣкъ. Царь пріѣхалъ въ каретѣ съ Менщиковымъ. Царь пошел [на площадь], чтобы при нем были казнены те, которые в отсутствие его составили святотатственный замысел на столь беззаконное преступление. [Один], подойдя по очереди к плахе, сетовал, что должен безвинно умереть. Царь, находившийся от него только на один шаг расстояния, отвечал: «Умирай, несчастный! Если ты невиненъ, пусть кровь твоя падетъ на меня». Кроме царя и Александра присутствовали еще некоторые из московских вельмож. Одному из них царь сказал, чтобы и он взялся за топор; а как тот ответил, что он не имеет достаточной для этого смелости, то царь попрекнул его дураком. Дуракъ тотъ, кто не хотѣлъ казнить. Ужиналъ у Гордона, но не был весел и очень распространялся о злобе и упрямстве преступников, с негодованием рассказывал генералу Гордону, какъ одинъ сказалъ царю, стоявшему, вероятно, слишком близко к плахе: «посторонись, государь! Это я должен здесь лечь». Царь приглашалъ Гордона на завтра, так как он желал казнить преступника новым, еще неизвестным его народу способом, не топором, а мечомъ. Алексашка готовится и часто показывал обнаженный меч, давая тем знать, с каким нетерпением ожидает он кровавой трагедии следующего дня. Поймали какого-то русского разбойника, а Петра не поймали.[220] [141—143]

[4 февраля] сто пятьдесят мятежников проведены к Яузе. Говорят, что царь отрубил мечом головы восьмидесяти четырем мятежникам, при чем боярин Плещеевъ подымалъ за волоса их, чтоб удар был вернее. Царь рубилъ мечемъ. Три меча были приготовлены для этого употребления. Один из них, когда царь им замахнулся, разлетелся в дребезги, и удар не последовал. [143]

5 Февраля.[221] Его царское величество присутствовал на сватьбѣ у какого-то полковника Міаса.

8. Посол был приглашен к ночи в загородный дом князя Ромодановского полюбоваться потешными огнями. У Ромодановскаго феерверкъ. Первый изображал три короны с надписью: «Да здравствует!» второй два сердца соединенные в одно с надписью: «Да здравствует!» третий два сердца, соединенные в одно, но без слов. [145]

11 Февраля. Особа, играющая роль патриарха, со всею труппою своею комического духовенства, праздновала торжественное посвящение Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта. Праздникъ Вакха. Митра [патриарха] была украшена Вакхом, возбуждавшим своею наготою страстные желания. Театральный первенствующий жрец подавал чубуком знак одобрения достоинству приношения. Он употреблял для этого два чубука, накрест сложенные. Чубуки крестомъ. [145—146]

12. Пиръ. Шереметевъ притворяется Европейцемъ. Он очень искусно подражает обычаям немцев, и носит платье одинакового с ними покроя, за что в большой у царя милости. Царь, увидев, что некоторые его офицеры, из подражания моде, носили платья просторнее обыкновенных, обрѣзываетъ платья, рукава нѣмецкіе.

13-го. Продолжается пиръ 3 дни[222] и не позволено было итти для отдыха домой. Иностранным послам были отведены покои, где они могли отдыхать в определенные часы, по истечении которых была смена, и они должны были становиться на места других в плясках с припевами и в разных танцах. Тутъ и спятъ, и пляшутъ всѣ. [146—147]

16[223] у Лефорта пиръ. [148]

18 Казнены въ Преображенскомъ 150, а въ Москвѣ вблизи Кремля в двух местах 36 мятежников. Вечеромъ даны были, с царскою пышностию, разные увеселения. Собрание любовалось зрелищем потешных огней — феерверкъ. [149]

19 Пиръ у Царя. Посолъ Бранденбургскій был церемониально введен в аудиенцию. Думный дьяк Зотовъ пьетъ на поклоненіе, благословляя чубуками стоящихъ на колѣнахъ. Один только из посланников не одобрял этих шуток [и] скрытно удалился.

Царевна Наталья и Царевичъ смотрятъ, находясь в комнате, смежной с тою, в которой пировали гости. [150]

Наконец царь со всеми распрощался и уѣхалъ въ Воронежъ при игре музыкальных инструментов, громѣ пушекъ и трубъ. [151]

На похоронахъ Лефорта, 11-го[224] [марта Петр] обругалъ собаками бояръ, [так как] русские самовольно нарушили порядок, — подданные царя, шедшие прежде позади посланников, очутились теперь впереди их. [158]

13 Царь совещался с боярами, кому вручить в его отсутствие управление Москвою? На это один боярин ответил: «Можно поручить эту обязанность Борису Петровичу Шереметеву». Царь дал пощечину боярину за совѣтъ, сердито возразил: «И ты стараешься снискать себе его дружбу?» [159]

21-го Царь, уѣзжая, разнымъ боярамъ поручилъ Москву. Никто не знаетъ кому, и все идетъ. [161] очень важно.

Въ Азовѣ, въ маѣ избилъ Менщикова, шептавшаго что то на ухо царю, который, уезжая из Воронежа в Азов, уже находился в лодке. [От пощечин Александр] упал замертво у ног разгневанного государя. [173]

В Воронеже какой-то москвитянин обвинял в измене двух немецких полковников, но ни темница, ни жесточайшие истязания в застенке не могли их принудить сознаться в преступлении. Тем временем русский раскаялся в том, что сделал ложный донос. Царь так был разгневан, что собственноручно отрубилъ голову ложному доносчику.[225] [174]

Передъ этимъ, 14 Апрѣля сгорѣлъ домъ Нарышкина. [169]

27 августа[226] извѣстіе о страшномъ пожарѣ въ Москвѣ. Кроме многих других, сгорели [три] палаты вместе с пятнадцатью тысяч домов. Поймали восемь зажигателей: бывшие в их числе два попа сознались, что виновниками пожара стрельцы, которые тогда только успокоятся, когда обратят всю Москву в пепел. Поджогъ стрѣльцовъ. [203]

13 Сентября Затмѣніе. [206]

Бытъ — дороги.

Въ 1703 году дорога къ Воронежу отъ Москвы на Коломну. Ивань-Озеро — Ранинбурхъ, 525 столбовъ красныхъ, на верстѣ 20 деревъ. —

Шляхъ Муравскій на Костомаровъ бродъ и той стороны Упы. Почты отъ Петербурга до Москвы и Архангельска. Станціи по 35 верстъ. Значки — орлы. Верховая почта.

Войско. Названія полковъ.

1705 г. Преображенскій, Семеновскій, Ингерманландскій, Фельдмаршала Шереметева, Фельдмаршала Огильви, Рѣпнина, Шонбека, Чамберса, Головкина, Шарфа, Бутырскій, Балка [1 неразобр.]

Война. Пріемы.

1706 г. От Пскова до Брянска засѣку дѣлать.

Мѣстопребываніе. Петръ.

В 1708 году боленъ венерич[еской болезнью], 20 Апреля 1709 года въ Азовѣ и Воронежѣ до Мая конца.

1708 новый годъ [Петр] въ Москвѣ, проѣздомъ изъ Гродно.

30 Мая день рожденья. Сватьба Анны Ивановны [с герцогом Курляндским] 1710, 31 Октября.

[«Журнал или поденная записка Петра Великого с 1698 года», часть первая. 1770.]

1707 Мая в 28 день Государь путь свой воспринял в местечко Казимер — Казимировъ и прибыл в Казимер 29, смотрел драгун у Люблина. Из Люблина государь путь свой восприял до Варшавы 6 дня июля. Августъ[227] въ Варшавѣ. [145—147]. 13[228] Октября уѣхалъ въ Петербургъ. [148] 23 Октября у Апраксина. 26 Ноября попойка два дня.

29 Декабря въ Москвѣ пъетъ. 6 Января 1708 г. поѣхалъ из Москвы въ Гродно. [149] Февраля 8 1708 г. поздравляетъ съ «нововыѣзженною Анною» [рождением дочери] (Катерина въ Москвѣ). — 11 Марта поѣхалъ въ Петербургъ, 20-го пріѣхалъ. — 19 Апрѣля поѣхалъ встрѣчать Екатерину и гостей изъ Москвы. [150]

1709 годъ. Петръ съ кампаніей встрѣтился въ Сумахъ, 4-го Февраля въ Ахтыркѣ у Менщикова веселится.

9-го Февраля въ Бѣлгородъ. [184]

12[229] Февраля уѣхалъ въ Воронежъ, [185] съ нимъ Наталья Алексѣвна.

3 Марта на кораблѣ пили. — 7-го Апрѣля [отправился в] Азовъ. [187]

27[230] Іюня Полтава. — 31 Іюля Кіевъ до 15 Августа. [224]

18 Августа прибыл въ Полонное, [28 — в] Люблинъ и [23 сентября в] Варшаву. [225—228]

26 Сентября встрѣчается съ Августомъ. [228] 11-го октября Август провожал государя от Торуня до местечка Свечь. [231]

15 Октября въ Маріенвердерѣ. [232]

14[231] Ноября — у Риги, бросаетъ бомбы и первые три бомбы бросил в город сам государь. 23 прибыл в Петербургъ, 7 Декабря путь свой восприял въ Москву. [234] 1710. Въ Москвѣ.

17 Февраля выѣхалъ въ Питербургъ. [241]. — 12 Іюня. Выборгъ. [248]

Бытъ.

Рекруты.

До 1712 г. ковали руки и ноги. Наборщики изъ стольниковъ. Съ 1712 на лѣвой рукѣ накалывали крестъ и вытравляли порохомъ. Было 34 набора въ 9 лѣтъ. Поручиками были домашніе, потомъ отмѣнили. Кафтанъ, шапка, рубаха, шуба и рубль денегъ. Въ лаптяхъ или нѣтъ. Съ церковниковъ лошади, а потомъ деньги, 10 и 15 р. за лошадь.

Нравы правительства Петра.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. VI.]

1718 [год]. Авраам Лопухин отправлен в С.-Петербург в Петропавловскую крепость, для новых розысков; участь прочих лиц по Суздальскому делу решена была в Москве 14 и 16 марта приговором министров на генеральном дворе: Игуменью Марѳу опредѣлили кнутомъ, бита батогами. — Варвару Головину — бита батогами. Троекурову[232] кнутомъ. — Татищеву велѣно батоги и свободить, бита кнутомъ, и велѣно сослать и постричь. Княгиня Голицына опредѣлена на прядильный дворъ, а бита батоги и не сослана. [218, 221—222] Это Петръ перемѣнилъ, вѣроятно, лично присутствуя. Княгиня Голицына, дочь Прозоровскаго. Въ Преображенскомъ, на пыточномъ дворѣ въ кругу 100 солдатъ съ обнаженною спиною положена и высѣчена больно батогами.

Въ Москвѣ [в] 1718 [году] на большой площади пред дворцом, где происходила экзекуция, поставленъ 4-угольный столпъ изъ бѣлаго камня, вышиною около 6 локтей, съ желѣзными шписами по сторонамъ, на которые воткнуты головы казненных; на вершинѣ столпа находился 4 угольный камень, на немъ положены были трупы казненных, между которыми виднелся Глѣбовъ как бы сидя посерединѣ. — Стоялъ годъ. [225]

Царь Алексѣй Михайловичъ въ ссылку ссылалъ, а нынѣ за всякую вину смертью казнятъ. Дуэлей много между иноземцами.

Устрялов 2 томъ, 347 стр. Дѣло о Безобразовѣ.

Петръ. Приближенные.

Арескинъ докторъ, шотландецъ † 1719. Блюментростъ. Шутъ Лакоста. Пажъ Баклановской, наказанъ кнутомъ в 1718 году.

[Соловьев. История России, т. XVI. М. 1866.]

При дворе любимой сестры Петра, царевны Натальи Алексеевны, жили две сестры Меншикова, Марфа и Анна Даниловны, две сестры Арсеньевы, Дарья и Варвара Михайловны, Анисья Кирилловна Толстая. Под письмом названных женщин от 6 октября 1705 года к Петру подписалась [среди других]: Тетка несмышленая (Толстая). Анисья, тетка несмышленая — Толстая, живетъ съ Екатериной до 1706 года. Петръ обѣщается держать и Менщиковъ тоже. — Менщиковъ в 1706 г. въ Кіевѣ, 18 Августа женится на Дарьѣ Михайловнѣ. [69—70] — Никита Моисеичъ Зотовъ. Князь папа — походная канцелярія. «Смиренный Аникита власною рукою». — Арапъ, Карла, Балакиревъ. Авдотья Ивановна Ржевская, носившая титул Князь Игуменьи, Шаховск. и пѣвчіе. 1708 по 1718. Якимъ богатырь — карла заведывал[?] гардеробомъ. Ѳеодосій, Архимандритъ Хут[ынскій]. В 1710 году был переведен в архимандриты основанного Петром в Петербурге Александро-Невского монастыря. На Преображенскомъ въ Москвѣ 2 Карла. —

[Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей, ч. 5, 1836. Спб.]

Тихонъ Никитичъ Стрешневъ. С 1701 года начал управлять Приказом военных дел. Петр Великий поручил ему потом, сверх военного Приказа, Разрядный, въ 1698 начальникъ приказа военнаго и разряда [?] † 1719.[233]

Петръ I называлъ его отцомъ, и когда бывал в веселом расположении духа, давал ему сие название и в письмах. [104—106]

Врачъ Цоботъ[234] 1698. Царскій врачъ Карбонари де Бизенегъ. Пасторъ Штумпфъ.

[Забелин. Домашний быт русских цариц. М. 1869.]

Царя Ѳеодора кормилица Анна Ивановна. Псаломщица у царевны Татьяны Михайловны ее казначея: Василиса Пятово. Под казначеями в чину стояли боярышни-дѣвицы. [506] Четвертую степень царицыных чинов занимали постельныя и комнатныя бабы. [507] Пятую степень занимали мастерицы и ученицы, золотные и белые, т. е. золотошвеи и белошвеи. В 1682 г. их было: 59 мастерицъ-ученицъ золотныхъ и бѣлыхъ. Шестую и последнюю степень женского царицына чина занимали портомои или по Катошихину — мовницы, иначе прачки. В 1682 г. их было 24 [509]

Ѳедоръ Соковнинъ — дворецкій у Марьи Михайловны Милославской. Аврамъ Никитич Лопухинъ — у Натальи Нарышкиной. [510].

Медведи, постоянно жившие во дворе, вероятно ученые, назывались дворными; другие были гончие, также сступные, спускные и наконец дикие, которых поставляли на потеху прямо из лесу. Медвѣди: ручные, — дворневые, спускные (гонные), дикіе. [455]

Сверчки.

Палачъ Васька заступилъ вдову. Не дошила ризъ, лицо дошила, воткнула иголку, завертѣла нить и пошла.

«Не надо.. Нѣтъ, пожалуйста милый, пожалуйста, не надо. Голубчикъ», цѣлуетъ его, жмется къ нему и отбиваетъ дерзкія жестокія руки. — Умиралъ — не можетъ говорить, рукой машетъ: идите, молъ, смотрите, какъ я умирать буду.

————

Позапечью лежали и нельзя ихъ сыскать. Передъ рожествомъ и Пасхой стригутъ Царей. Выходы Царей и Царевенъ на Святой къ нищимъ. — У Ѳедора Алексѣевича саврасыя лошади любимая масть.

[Забелин, Домашний быт русских цариц.]

Дураку Шуту Мосею изъ покромокъ платье. Дуркѣ Манке сшит желтый и червчатый опашень, шапка красная съ золотымъ мишурным круживомъ. Ожерелье накладное — медвѣдокъ[235] молодой. [413]. Ноября 12 куплено еще 6 нитей белого бисеру и два листа меди шумихи на потешную кику, на низанье. Кика изъ мѣди шумихи. [415]

У Ѳедора Алексеевича в 1679 г. дураки: Петръ, Семенъ, и передъ смертью Ѳедора в 1682 г. взятъ дурак Тарасъ [416].

У Ѳедора Алекcѣевича Карлы: Петрушка Шимшинъ, Петрушка Гавриловъ, Петръ Клопокъ, Василій Хомяковъ. Всѣхъ 9. Янка[236] Иванов Ветчинка [450]. — У Натальи Кирил. 14 карлицъ. — У Ѳедора Алексѣевича два калмыченка: Петръ Аверкіевъ и Ромашка Васильевъ [453]. В 1834 г. стрѣлецъ Петръ Иванегородецъ 135 [?] тешил государя в селе Рубцове, носилъ на зубахъ бревно [464]. — Мама Софьи Анна Никифоровна Лобанова-Ростовская кн. † 1709 схимонах[инею] [495]. Анна Петровна Хитрово — мама Ѳед. Ал. Р. 1615 — † 98, находилась около 70 лет в царицыных хоромах [496] — Мастерицы, начальница мастерицъ. Верховыя боярыни, Ларешницы, Казначеи, Кадашевы. Хамовный двор находился в слободе Кадашове, от чего и боярыня, заведывавшая хамовным делом, называлась Кадашевскою боярынею [497],

Монсъ[237] вдова выдала дочь 1698 въ Іюнѣ за Ровеля. Фадемрехтъ пасторъ, отецъ Элены.

Блументростъ, старикъ 70 лѣтъ, Лаврентій, два сына Іоаннъ и Лаврентій, оба доктора. Аптекарь Гутбиръ. Монсъ —золотыхъ дѣлъ мастеръ.

Петръ. Семейные.

Между 11[238] Марта и 20 Апрѣля 1711 г. Катерина объявлена Царицей. Петръ Петровичъ умеръ в 1719 г. —

[В] 1708 г. [у Петра родилась дочь] Анна. [В] 1709 г. 18-го Декабря [родилась дочь] Лизавета.

[В] 1710 [г.] подарилъ Курлянд. 400 солдатъ верхами.

Екатеринѣ подарилъ Сарскую и Славянскую мызы.

10 Іюня 1698 [г.] Царица съ Царевичемъ ходили къ Троицѣ. Мать умерла [в] 1695 [г.] Іоаннъ [в] 1696 [г.] Связь съ Монсовой должна быть с 1691 или 1692 г.[239]

[Забелин. Домашний быт русских царей. М 1862.]

Натальѣ Кирилловнѣ польскій посолъ подарилъ 8 Декабря 1671 г. вскорѣ послѣ ея сватьбы зеркало хрустальное: на верху зеркала, посторонь, хрустальные травы с висюльками; под ними две пуговицы хрустальные; по верхним углам по два репья хрустальные ж, по пуговице хрустальной; на нижнем конце зеркала по углам по два репья, да по пуговице повешены; промеж репьев два подсвечника, под ними хрустальные висюльки; промеж подсвечников перемычка хрустальная; на средней перемычке репей хрустальный, а от репья повешены висюльки хрустальные; по конец перемычки репьи ж хрустальные по обоим концам с висюльками. У Забѣлина. [161]

Петръ. Характеръ.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. VI, М. 1859.]

1715[240] [год.] Умерла сноха, [Шарлотта Вольфенбюттельская.] 22 Октября. Онъ [царь] присутствовалъ при вскрытіи ея тѣла [44].

Любопытство страстное, въ порокѣ, преступленіи, чудесахъ цивилизаціи. До чего могутъ дойти? — Матерьяльно только.

Нарушаетъ всѣ старыя связи жизни, а для достиженія своихъ цѣлей хочетъ этими связями пользоваться: вѣра, присяга, родство. — Роковое — это страсть извѣдать всего до предѣловъ. Бѣсъ ломаетъ.

26 Іюня 1718 [года] умеръ Алексѣй. 27 празднованіе Полтавской битвы. Веселье. — 29 воскресенье, именины и спускъ корабля, и пьянство до 2 ч. ночи. 30-го похороненъ.

1703. Закладка Ранинбурха. 5 воротъ, 5 чувствъ. Осязанія — Воронежскія. «Послѣднія ворота Воронежскія свершили съ великою радостью поминая грядущая».

Масальскій князь выкопанъ изъ могилы и повѣшенъ.

Анатомировать, операціи, зубы дергать. Щекотать, заставлять дѣлать противное.

Царскій домъ.

Наталья Алексѣвна въ 1700 году жила въ Преображенскомъ.

[Соловьев. История России, т. XVI. М. 1866.]

При дворе любимой сестры Петра, царевны Натальи Алексеевны, жило несколько женщин, которые играют значительную роль в судьбе Петра и его любимца Меншикова. У нея жили 6 женщинъ. Под письмом от 6 октября 1705 года к Петру подписались: Анна Меншикова, Варвара (Арсеньева), Катерина сама-третья. Тетка несмышленная (Толстая). Дарья глупая (Арсеньева). Катерина сама третья. Анисья Толстая несмышленая. Арсеньевы, Менщиковы. [70] Какъ у Екатерины Ивановны, разсказываетъ Берхгольцъ. — [Наталья Алексеевна] умерла прежде 1718 [года], около 1716. Анна Ивановна вышла [замуж] въ 1710 [году], вѣнчалась въ домовой церкви Менщикова.

Марѳа Матвѣевна [Апраксина] вышла 18 лѣтъ замужъ, овдовѣла въ 1682 г. Сумашедшая жила до 1718-го.

Катерина Іоанновна вышла замужъ [за герцога Мекленбургского Карла Леопольда в] 1716 [г.]

Царевичъ Алексѣй.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. VI, М. 1859.]

[Из за границы Алексей Петрович] писал неоднократно к царице Екатерине Алексеевне, называя ее просто Madame, до объявления царскогобрака, когда стал именовать ее «Милостивая государыня, матушка». «Madame», — пишет царевич от 7 мая 1711 года, — слышал я, что государь-батюшка изволил вашу милость объявить себе супругою, и с сим вашей милости поздравляю и прошу, дабы я в милости вашей ко мне прежней содержан был, в чем имею надежду». 1711 пишетъ поздравленіе Катеринѣ I съ признаніемъ женою. [26]

Его имѣнія. Дворецъ у церкви Всѣхъ Скорбящихъ, на Васильевскомъ Острову во 2-й линіи запасный дворъ. За новыми кирпичными заводами на Невѣ дворъ Кокусъ с деревнею Купсиною.[241] Въ Копорскомъ уѣздѣ. Село Рожествено. Въ Нарвском уезде в Сомерской волости Осминская сотня съ деревнями. Въ Ладожскомъ уѣздѣ Рядки. Въ Алаторскомъ уѣздѣ Порѣцкая волость. [34]

Ефросинья Ѳедорова, — полонный человѣкъ учителя [царевича] Никиѳора Вяземскаго. Иванъ Ѳедоровъ, ея братъ — приближенный. [40, 353] Іоасафъ, Митрополитъ Кіевскій, умеръ дорогой въ Твери 70 лѣтъ. Іоаникій Архимандритъ Печерскій.

Фамиліи.

Толстой Петръ. Жалуется на подагру в 1706-мъ [году], родился 1645 [г.] Въ 1695 [году] вдовъ.

[А. Матвеев. Описание бунта, бывшего в 1682 г. Собрание разных записок, изд. Туманским, ч. I. 1787.]

«Союзу Александра Ивановича Милославского и двух братей родных по свойству себе племянников и стольников, видом и делом великих, себеж конфрацетов или откровенных друзей, Ивана и Петра Андреевых детей Толстых, в уме зело острых и великого пронырства и мрачного зла в тайных исполненных и себе во всем единонравных, по народному прозвищу Шарпчиков. «Зѣло острыхъ» про обоихъ братьевъ по прозванію шарпчики. [129] По списку 1722 [г.] — Иванъ 37 лѣтъ. Дѣйствительный статскій совѣтникъ, въ юстиц-коллегіи, слѣд., родился в 1685 [году.]

Агаѳья и Настасья, тетки Петра, вожены на смотръ к Алексею Михайловичу.

Фамиліи. Горчаковы, Ѳедоръ Васильевичъ † 1699 [г.], его жена Настасья Ѳедоровна Баскакова, p. 1652, † 1736.[242] Иванъ Ѳедоровичъ, родился 1694[243] [г.] [В] 1731 [г.] Маіоръ, воевода въ Суздалѣ. — Василій Дмитричъ Горчаков женатъ на Афимьѣ... Уваровой. Она — Александра въ Никитскомъ монастырѣ. (1711).

Голицынъ, Борисъ Алексѣичъ, родился [в] 1654 [году.]

Постригся Боголѣпомъ въ 1714-мъ году и черезъ три мѣсяца умеръ. У него сынъ Алексѣй, посыланъ за границу. [Борис Алексеевич] женатъ на Марьѣ Ѳедоровнѣ, княжнѣ Хворостининой, p. 1651, † 1723.

Братъ — Иванъ Алексѣевичъ, p. 1655, † 1722, женатъ на Княжнѣ Анастасіи Петровнѣ Прозоровской, † 1722. — Петръ Алексѣевичъ p. 1660, † 1722, [женат вторым браком] на Дарьѣ Лукинишнѣ Ляпуновой, родилась 1668, † 1715. — Ѳедоръ Алексѣевичъ родился 1668, † 1736. Женатъ на Анастасіи Никитишнѣ Шереметевой. — Евдокія Алексѣевна [Голицына] за княземъ Ромодановскимъ. Музыканты Поляки. Учитель Полякъ. Два молодыхъ сына кромѣ Алексѣя, — [Василий и Сергей Борисовичи].

«Могу такъ раздавить» (на поляка)

[Дневник Корба. Чтения в обществе истории, кн. IV, Спб. 1866.]

Деревня Дубровицы 30 верстъ отъ Москвы. Церковь, бесѣдка въ прекрасномъ саду. [80]

Село Вяземы.[244] Пріятель съ Лефортомъ и Гордономъ.

1691. 28 Января бранился съ Долгорукими, Яковомъ и Григорьемъ. Держальника его убилъ Борисъ Долгорукій наканунѣ. А онъ его дралъ за волосы. Отецъ его Алексѣй... [Андреевич] живъ еще, [умер в 1694 г.]

Фамиліи. — Хованскіе. Иванъ Андреевичъ Тараруй и сынъ Андрей казнены въ Воздвиженскомъ [в] 1682 [году] 17 Сентября. Петръ [Иванович], намѣстникъ Астраханскій, вызванъ изъ ссылки. Женатъ [вторым браком] на [Анне Кондратьевне] Загряжской. Иванъ Иванычъ умеръ, запытанъ по дѣлу Талицкаго. Иванъ, увидавъ казнь отца и брата, съ ужасомъ ускакалъ въ Москву поднимать стрѣльцовъ. У Ивана село Ильинское. Ивана 8 Октября [1682 г.] клали на плаху и сослали. — Петръ Иванычъ. Кумпанство. Иванъ Андреевичъ въ 1667[245] [году] воеводой во Псковѣ, следовательно лѣтъ 35, слѣдовательно родился [в] 1632 [г.]. Когда былъ воеводой, ему и сыну водили дѣвокъ и женокъ.

[246]Менщиковъ. — Княземъ сдѣланъ 30 мая 1707 [года.] Копорье и Ямбургъ. Драка съ Кайзерлингомъ [в] 1707 [году] 29 Іюня подлѣ Люблина въ мѣстечкѣ Якобовичахъ.

Милославскіе: Иванъ Михайловичъ, Александра Кузминична.

Ѳедоръ Матвѣевичъ Апраксинъ. Женатъ на Алмазовой.[247]Прозоровскіе. Отецъ Голицыной. Начальникъ дворца въ Москве. [Алексей Петрович Прозоровский] послѣ Цыклера назначенъ въ Азовъ. Убиты стрѣльцы. † Иванъ Семеновъ [Прозоровский убит С. Разиным после занятия Астрахани в] 1670,[248] 22 Іюня; Михаилъ Семеновичъ [Прозоровский] (тоже) [был убит]. Борисъ [Прозоровский] повѣшенъ за ноги [на городской стене]. Петръ Ивановичъ [Прозоровский] опекунъ Петра I, его дочь Анастасія Петровна за княземъ Иваномъ Алексѣевичемъ Голицынымъ.

[Забелин. Домашний быт русских цариц. М. 1869.]

Соковнины. Ѳедоръ Прокофьевичъ; Алексѣй Прокофьичъ. Федосья Морозова, Евдокия Урусова. Алексѣя — сынъ Василій. Алексѣй рекомендовалъ Зотова учителемъ. — Ѳедосья Прокофьевна вышла за Глѣба Ивановича Морозова между 1648 и 1654 [годами]. [106]

Алексѣй въ 1649 [году] назначенъ стольникомъ къ царицѣ, буде 19 лѣтъ, то р. 1630. Евдокія Прокофьевна за княземъ Петромъ Семеновичемъ Урусовымъ. Он был крайчим (с 1659 г.), т. е. подавал государю за столом питья и ествы. Кравчій 1659. [107]

Глѣбу Морозову при вступлении во второй брак на Соковниной, было 50 лѣтъ, Ѳедосьѣ — 17. Глѣбъ Морозовъ и Ѳедоръ Прокофьевичъ Соковнины † 1662 г. [108].

Дом такого степенного, богобоязненного и тихого боярина, каким действительно был Глеб Иванович, должен был служить наиболее полным выражением идеалов Домостроя. Но важнее всего, что у Федосьи Прокофьевны духовникъ — знаменитый протопоп Авакумъ, [108] два юродивыхъ: Ѳедоръ Босой и Киприанъ, оба сожженные. [114—115] Трафимъ монахъ Симонова монастыря, крепкий старовер, и старица Меланья, которой она отдалась подъ начало. С Меланьею она по темницам ходила, пешими ногами, носили милостыню. [116—117]

Алексѣй Михайловичъ Ртищевъ — дядя ей. Онъ и его сынъ Ѳедоръ стоятъ за Никона. [118] Постригъ ее бывшій Тихвинскій игуменъ Досифей — старовѣръ. Прокопьевна, зря на себе иноческий чин, начала вдаватися бòльшим подвигам, посту и молитве и молчанию. [122]

Бралъ Морозову Дьякъ Ларіонъ Ивановъ и Іоакимъ Архимандритъ. Двѣ крѣпостныя: Аксинья Иванова и Анна Соболева, [их тоже подвергли испытанию]. Морозову посадили на подворьѣ Печерскаго монастыря на Арбатѣ подъ стражей стрѣльцовъ. [129]

Скрывшиеся старицы Морозовой очень горевали обо всем, что случилось и плакали об ней, как младенцы, разлученные с матерью. Но скоро, с небольшим через неделю, они нашли случай повидаться с нею на заднем крыльце подворья, в утаенном месте, «еже ходити ту человеком на облегчение чреву». — Старицы пришли повидаться въ нужникѣ. [129—130]

Марья Герасимовна, жена Акинфія Ивановича Данилова, стрѣлецкаго полковника, одна изъ старицъ, умыслила было бежать, но была поймана и привезена обратно в Москву. [130]

[По смерти сына Ивана Глебовича] имение, вотчины, стада коней, было роздано боярам; а вещи, золотые, серебряные, жемчужные и от дорогих камней были распроданы. Однакож, не все из имения подверглось опальному расточению. Иванъ — рабъ припряталъ для нея имѣнья у верного человека, но был предан своею женою. Жгли шесть раз, пытали и сожгли в Боровске с другими ревнителями древнего благочестия.

Онъ не сказалъ. — Анна Амосова и Степанида Гнѣва посланы ей служить. [132]

Урусовой служила боярская дочь Акулина. Была подъ началомъ Маланьи и пострижена Анисьей. [133]

Данилову положили при ногах Морозовой и Урусовой, били в пять плетей немилостиво, в две перемены, первое по хребту, второе — по чреву. Думный дьяк промолвил при этом боярыням: если и вы не покаетесь, и вам тоже будет. Сказитель жития, между прочим, присовокупляет: Мария же по престатии биения, полотенце водя по спине своей, все смочила кровию и посла своему мужу. Марья Даниловна послѣ плетей окровянено полотенце послала мужу и струпья. [141]

Морозова и Урусова [одна за другой сосланы были в Боровск]. Въ Боровскѣ нашла инокиню Устинью, за то же страдавшую. [143] Устинья сожжена въ срубѣ. А Марья переведена въ тюрьму съ злодѣями. С этого времени прерваны были их сношения с единомышленниками, и заключение их в действительности стало лютым и жестоким. Они сидели в глубокой темнице, во тьме несветимой; страдали от задухи земные; от спершего земного пару делалось им тошнота; сорочек ни переменять, ни мыть было нельзя; в верхней худой одежде, которую нельзя было скидать от холода, развелось множество насекомых, недававших им ни днем покою, ни ночью сна. Не оставлено было им даже и четок лествиц, взамен которых они навязали 50 узлов и тряпиц и по тем узлам, обе на переменах совершали свои изустные молитвы. Въ душной глухой тюрьмѣ послѣ розыску. Обовшивѣли. Четки отняли, сдѣлали изъ тряпокъ узелки. [145]

Кое-что.

Господь гордымъ противится, смиреннаго Богъ любитъ. Покорному Богъ благодать дастъ. Богъ не любитъ высокія мысли. Возносящагося смиряетъ. Возносящійся смирится. Смиряяйся вознесется.

Ѳедора Морозова вдовой обмывала прокаженныхъ, ходила въ рубищѣ съ Анной Амосовной по темницамъ, богадѣльнямъ, одѣляла рубахами, сама пряла [116]. Волосяная срачица на тѣлѣ, короткіе рукава [122]. Цѣлуя огорліе цѣпи, Морозова перекрестилась и сказала: слава тебѣ Боже, сподобилъ мя еси Павловы узы возложить [129]. — Онъ молится образу, говорить не знаетъ Бога. — А ты знаешь? Но сколько бы ты ни зналъ, ты отъ знанія также далекъ, какъ и она. (По отношенію къ безконечности всѣ величины равны.) Молиться Богу, служить, угодить Ему, исполнять его волю можно только смиреніемъ ума, — степенью презрѣнья къ своему ничтожеству. Изъ него всякая молитва. И тотъ выше понимаетъ Бога, кто считаетъ себя ниже. Раскольничій упрекъ духовенству: «Вы волю Царя земнаго творите». Слова Морозовой присутствовавшему при пытке Василию Воротынскому. Онъ увѣщевалъ ее пожалѣть себя. Она сказала ему про жизнь Христа: сынъ Бога сошелъ на землю, жилъ всегда въ убожествѣ и распятъ. Ты этому не удивляешься. Что же на меня дивить? [140—141]

Фамиліи.

Головины Варвара Головина, родная Настасьи Троекуровой и Абрама Лопухина. Григорій Собакинъ (племянникъ Евдокіи); бита въ 1718 кнутами.

Варвара Петровна, урожденная Дубровская[249] за Иваномъ Ивановичемъ Головинымъ.

Ольга Ивановна, дочь Ивана Михайловича [Головина], † 1738, женатъ на Марьѣ Богдановнѣ Богдановой.[250]

[251]Троекуровы — Настасья Троекурова [в] 1718 [году] бита кнутомъ и сослана въ Богородицкой монастырь, 15 Іюля пострижена, Александра. — Ирина Петровна Салтыкова за Иваномъ Ивановичемъ.

Иванъ Борисовичъ [Троекуров — начальник] помѣстнаго стрѣлецкаго приказа въ[252] 1689 [г.] Сынъ его Ѳедоръ Ивановичъ убитъ подъ Азовомъ [в 1695 г.] [Когда в 1689 г. Петр удалился к Троице, Софья решилась сама ехать туда.] Иванъ Борисовичъ ѣздилъ навстрѣчу Софьи, чтобы она не ходила, а то «с нею нечестно поступлено будетъ». Послѣ [казни] Шакловитаго[253] Иванъ Борисовичъ [назначен] въ стрѣлецкій приказъ. Человѣкъ былъ зѣло строптивый и ярый.

[После воцарения Петра] посланъ къ Софьѣ объявить, чтобъ она шла въ Монастырь. Иванъ Борисовичъ жестоко казнилъ стрѣльцовъ. — Иванъ Борисовичъ [в] 1683 [году] 29 Іюня вверху матерно обругалъ Башмакова. Анна Семеновна его жена.

[254]Лопухины. —Аврамъ Ѳедоровичъ. Домъ у Пречистенскихъ воротъ въ Москвѣ. Въ Петербургѣ на Васильевскомъ островѣ, отданъ Толстому. — Дворовъ своихъ 1743. Первой жены Ѳедосьи Ромодановской — 224, третьей жены — племянникъ [?] — 351. 1090 дворовъ даны Толстому. — Казненъ [в] 1718 [году] 8 Декабря.

Петръ Абрамовичъ, дядя Царицы, прозвище Лапка. Запытанъ Петромъ въ 1695 [году] Генваря 24, умеръ 25.

Ромодановскій, [Федор Юрьевич]. Въ Русскомъ платьѣ, большiе усы, женатъ на Евдокіи Васильевнѣ NN.

[255]Одоевскіе. Кн. Варвара Ивановна за Дмитріемъ Юрьевичемъ Трубецкимъ, дочь Князя Ивана Васильевича, женатаго на [Прасковье Ивановне] Толстой. Внука Василья Юрьевича, женатаго на Княжнѣ Марьѣ Алексѣевнѣ Лыковой, родился 1672, † 1752. — Яковъ Никитычъ [Одоевский] Суета, проситъ [Софью во время стрелецкого бунта] выдать скорѣе И[вана] Нарышкина [из трусости]. Анна Михайловна — его жена.

[256]Лыковы. — Михаилъ Ивановичу р. 13 Іюля 1640, † 14 Февраля 1701 [года]; жена: (1) Анна Григорьевна Вердеревская † 1678 [г.] (2) Евфимія Михайловна NN. — Онъ взялъ Хованскаго. Ъхалъ въ нѣмецкомъ платьѣ на потѣшныхъ походахъ. — Ему двоюродная сестра Марья Алексѣвна за Василіемъ Юрьевичемъ Одоевскимъ.

[257]Юрій Юрьевичъ Трубецкой.

Въ 1702 [году] посланъ въ Берлинъ.

[Устрялов. История царствования Петра Великого, т. VI. М.]

В 1709 г. Юрий Юрьевич Трубецкой поѣхалъ съ Царевичемъ и Головкинымъ молодымъ за границу. [20]

Царевичъ ненавидитъ его за участіе въ женитьбѣ. [Камердинер царевича пишет]: «Царевич был в гостях, приехал домой хмелен, ходил к кронпринцессе, а оттуда к себе пришел, взял меня в спальню, стал с сердцем говорить: «Вот-де, Гаврила Иванович с детьми своими жену мне на шею, чертовку, навязали: как-де к ней не приду, все-де сердитует и не хочет-де со мною говорить; разве-де я умру, то я ему не заплачу. А сыну его, Александру, голове его быть на коле, и Трубецкого: они-де и батюшку писали, чтоб на ней жениться». [35]

Трубецкой женатъ [вторым браком] на Ольгѣ[258] Ивановнѣ Головиной, Юрій Юрьевичъ родился [в] 1668, † 1739 [году]. Женатъ (1). на Еленѣ Григорьевнѣ Черкаской, (2) Ольгѣ Ивановнѣ Головиной. Юрій Петровичъ [по смерти отца] выѣхалъ[259] изъ Польши [в Россию], женатъ на Иринѣ Васильевнѣ Голицыной.

[260]Долгорукіе. Долгорукій Юрій Алексѣевичъ [в] 1670[261] [году] не отпустилъ Разина. Поймали, повѣсили. Братья мстятъ. Посланъ противъ него послѣ.

Времена года.

Пасхи. 1703 — 4-го Апрѣля. 1709 — 22 Апрѣля. 1698 — 24 Апрѣля. 1699 — 9 Апрѣля. — 1697 — 6 Апрѣля. 1682 — 16 Апрѣля. — Весна отъ Благовѣщенія 25 Марта до Рожества Іоанна Предтечи. Иванъ Купала — 24 Іюня. Лѣто — до зачатія Іоанна Предтечи — 23 Сентября. Осень до Рожества. Зима до Благовѣщенія.

————

Бояринъ старикъ — из набожности пустился въ развратъ. Юноша полонъ, наравнѣ съ природой, счастья жизни.

Алешка еще не кончитъ одно, начинаетъ другое.

Высокій ростомъ, скуластый. Черная голова клиномъ, бородка рыжая. — Баба высокая, широкоплечая, съ прискока ходитъ. — Болышіе зрачки, кверху носъ, скулы, малъ ростомъ. Евгеній палачъ, востроносый, пучеглазый, духовнаго званія, онанистъ — Онучи 3 аршина.

Высокій старикъ, налитые глаза, брюхо, шея толще головы. Баба — атлетъ — кротость, тупость лица.

Съ Кіева на Лубны (7). Аѳанасій сидящій. Бѣлгородъ. Мощи подъ спудомъ. Полтава. Харьковъ. Воронежъ. Задонскъ. Ливны. — Никонъ Патріархъ.

Св[ѣдѣнія [?]]. 1) Ѳедоръ Алексѣевичъ, умирая, проситъ маму: перекрести и уложи меня спать, мамушка: Вотъ такъ, во.

2) Мальчикъ на рукахъ матери обнимаетъ ей шею, держится, а къ ней щечкой льнетъ, а ей до сердца доходитъ.

3) Плотничика безсмысленный, бѣсъ волосатый <бѣлобрысый> рѣчистый, ходитъ, трясется <языка не покладаетъ>. Бревно гнилое выворачиваетъ, къ бревну приговариваетъ. До чего дожило, одна пыль. Такъ то и ты, доживешь — согнешься, сгорбишься, сомнешься, свалишься, вынесутъ, отпоютъ, закопаютъ. Пошатнулся надъ водой, о топорѣ приговариваетъ: Топоръ уронишь, не найдешь. За то ихъ въ Тулѣ много, какой негодящій, туда ему и дорога, онъ того и стоитъ, а добрый топоръ зачѣмъ кидать, беречь надо и т. д.

4) Такъ разожгутся на кулачки, что ужъ и бабы съ рогачами вьіскочутъ своимъ подсоблять.

5) Останавливаются на подворьяхъ монастырей.

6) Счетъ недѣлями: Средокрестная, сплошница, Троицкая, пестрая. <Родительская?>..

7) Чирокъ разбойникъ, жестокъ былъ до помѣщиковъ.

7) Чуваши, Черемисы, Мордва. Даютъ шертъ. Клятву.

8) Иконы чудотворныя возятъ въ походы.

Былина Кирши Данилова о Гришкѣ Растригѣ прямо говорить о стрѣлецкомъ бунтѣ и Петра считаетъ за Гришку.

Комментарии П. С. Попова

В комментариях приняты следующие условные сокращения:

АТБ — Архив Толстого во Всесоюзной Библиотеке имени В. И. Ленина (Москва);

АЧ — Архив В. Г. Черткова (Москва);

Б, II — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. II, изд. «Посредник». М. 1908;

ГЛМ — Государственный литературный музей (Москва);

ГМ — «Голос минувшего»;

ГТМ — Государственный Толстовский музей (Москва);

ИВ — «Исторический вестник»;

ИРЛИ — «Институт русской литературы» (В собрание ИРЛИ входят собрания: б. Пушкинского дома, Ленинградского Толстовского музея и б. Рукописного отделения Библиотеки Академии наук СССР. (Ленинград);

КА — «Красный Архив»;

ПС — Толстовский музей. Том II. «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым 1870—1894» изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1914;

ПТ — Толстовский музей. Том I. «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой 1857—1903», изд. Общества Толстовского музея. Спб. 1911;

ПТС, 1; ПТС, 2 — Письма Л. И. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко, изд. «Книга» 1 — М. 1910, 2 — М. 1911;

ПТСО — «Новый сборник писем Л. Н. Толстого, собранных П. А. Сергеенко», под редакцией А. Е. Грузинского, изд. «Окто». М. 1912;

РА — «Русский архив»;

PB — «Русский вестник»;

PC — «Русская старина»;

ТС —„Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878—1906, изд. «Прибой»“. Лгр. 1929.

РОМАНЫ ИЗ ЭПОХИ КОНЦА XVII — НАЧАЛА XIX В.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ РОМАНОВ.

За 1870-ые годы не имеется дневников Толстого, по которым можно было бы проследить творческую историю его произведений этого времени. Тем не менее об истории его работ над историческими романами имеются данные, которые можно почерпнуть как из дневника С. А. Толстой «Мои записи разные для справок», так и из записных книжек Толстого, а равно из переписки Толстого с целым рядом лиц. Первое упоминание о новых исторических работах после завершения «Войны и мира» мы имеем у С. А. Толстой, которая записала под 15 февраля 1870 г.: «Нынче утром Л. зазвал меня в кабинет, когда я проходила мимо, и говорил много об русской истории и исторических лицах. Я застала его за чтением истории Петра Великого Устрялова. Типы Петра Великого и Меншикова очень его интересуют. О Меншикове он говорил, что чисто русский и сильный характер, только и мог быть такой из мужиков. Про Петра Великого говорил, что он был орудием своего времени, что ему самому было мучительно, но он судьбою назначен был ввести Россию в сношения с Европейским миром. В истории он ищет сюжета для драмы и записывает, что ему кажется хорошо. Сегодня он записал сюжетом историю Мировича, хотевшего освободить Иоанна Антоновича из крепости. Вчера он сказал мне, что опять перестал думать о комедии, а думает о драме, и всё толкует: «как много работы впереди!» Запись сюжета о Мировиче не сохранилась. Согласно указанию С. А. Толстой видно, что первоначально Толстой думал облечь свое художественное произведение времен Петра в драматическую форму. Следующая запись С. А. Толстой от 24 февраля свидетельствует о том, что роман Толстым уже начат. «Наконец после долгих колебаний сегодня Л. приступил к работе. Вчера он сказал, что когда думает серьезно, тогда ему представляется не драматическое, а опять эпическое. На-днях он был у Фета, и тот сказал ему, что драматический не его род, и, кажется, теперь мысль о драме и комедии оставлена. Сейчас, утром, он написал своим частым почерком целый лист кругом. Действие начинается в монастыре, где большое стечение народа и лица, которые потом будут главными». Упоминаемый С. А. Толстой отрывок сохранился (рукопись IX, вар. № 8), в нем описываются исторические события, происходившие в Троицкой лавре 7 сентября 1689 г. Вероятно, в ту же пору Толстым были написаны и другие начала романа, связанные с событиями осени 1689 г. Пять различных вариантов этого цикла включают один характерный образ, который должен был выявить сущность исторического момента и весь ход дальнейших событий. Это — образ весов (терез), у которых один лоток с тяжелой гирей покоится на земле, а на другой незримой исторической рукой сыплятся зерна до тех пор, пока первый лоток вдруг не начнет подниматься вверх; этим Толстой хотел подчеркнуть, что историческая судьба незаметно вдруг сворачивает на новый путь, и наступает новая эра, каковой и было начало царствования Петра I. Исторический смысл этого сравнения роднит подход у Толстого к событиям конца XVII века с судьбой исторических событий в 1812 г. в его понимании. На страницах последней части «Войны и мира», по написанию довольно близко примыкающих к началу работ Толстого над эпохой Петра, мы имеем такое сравнение: «И тотчас же, так же верно, как начинают бить и играть в часах куранты, когда стрелка совершила полный круг, в высших сферах, соответственно существующему изменению сил, отразилось усиленное движение, шипение и игра курантов» (См. т. 12 настоящего издания, стр. 71).

Свой взгляд на эпоху преобразования, которой так усиленно занялся Толстой в 1870 г., он охарактеризовал следующим образом в своей «Записной книжке» под 2 апреля. «Петр, т. е. время Петра сделало великое необходимое дело, но, открыв себе путь к орудиям Европ. цивилизации, не нужно брать цивилизацию, а только ее орудия для развития своей цивилизации. Это и делает народ. Во времена Петра сила и истина были на стороне преобразователей, a защитники старины были пена-мираж». Эта последняя мысль легла в основание двух набросков романа (рукоп. XVI и XX), так и названных: «Стapoe и новое». Далее Толстой записал в своей Записной книжке: «Вся история России сделана казаками. Недаром нас зовут Европейцы — казаками. Народ казаками желает быть. Голицын при Софьи ходил в Крым, острамился, а от Палея просили пардона крымцы, и Азов взяли 4000 казаков и удержали. Тот Азов, который с таким трудом взял Петр и потерял. Как просто мы говорим теперь: как глупо было учреждение пытки. Пытка затемняла, а не открывала правду. Через... лет будут удивляться: как могли не понимать глупость учреждения присяжных и обвинителя и защитника! Это затемняло правду и была игра. Петр — охотник. Признаки: баб, детей, baby не любит, пышности не любит. Любит доходить сам». Под 4 апреля Толстой писал: «Читаю историю Соловьева. Всё по истории этой было безобразно в допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать. Правительство стало исправлять. И правительство это такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвел великое и единое государство?! Уж это одно доказывает, что не правительство производило историю. Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что разоряли? Кто и как кормили хлебом весь этот народ? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил чернобурых лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и ростил этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную? Кто сделал, что Богд[ан] Хмельницкий передался Р[усским], а не Т[атарам] и П[олякам]. Народ живет, и в числе отправлений народной жизни есть необходимость людей разоряющих, грабящих, роскошествующих и куражущихся. И это — правители, — несчастные, долженствующие отречься от всего человеческого». Следующая запись под 5 апреля выясняет те задачи художественной истории («истории—искусства»), установление которых должно было осветить ход исторических работ автору и определить теоретические предпосылки его писания в связи с новым замыслом художественного эпоса из эпохи Петра I. «История хочет описать жизнь народа — миллионов людей. Но тот, кто не только сам описывал, даже жизнь одного человека, но, хотя бы понял период жизни не только народа, но человека из описания, тот знает, как много для этого нужно. Нужно знание всех подробностей жизни, нужно искусство, дар художественности, нужна любовь. Кроме того, при величайшем искусстве нужно много и много написать, чтобы вполне мы поняли одного человека. Как же в 400-х печатных листах (самое многотомное историческое сочинение) описать жизнь 20 миллионов людей в продолжение 1000 лет, т. е. 20 000 000 × 1000. Не придется буквы на описание года жизни человека. Но и это не вся еще беда. Искусства нет, и не нужно, говорят, нужна наука. Не только подробностей всех о человеке нет. Но из миллионов людей об одном есть несколько недостоверных строчек и то противуречивых. Любви нет, и не нужно, говорят. Напротив, нужно доказывать прогресс, что прежде всё было хуже. Как же тут быть? А надо писать историю. Такие истории писали и пишут, и такие истории называются наука. Как же тут быть?! Остается одно: в необъятной и неизмеримой массе явлений прошедшей жизни не останавливаться ни на чем; а на тех редких, на необъятном пространстве отстоящих друг от друга, памятниках — вехах протягивать искусственным, ничего не выражающим, языком воздушные воображаемые линии, не прерывающиеся и на вехах. На это дело тоже нужно искусство: но искусство это состоит только во внешнем: в употреблении бесцветного языка и в сглаживании тех различий, которые существуют между живыми памятниками и своими вымыслами. Надо уничтожить живость редких памятников, доведя их до безличности своих предположений. Чтобы всё было ровно и гладко и чтобы никто не заметил, что под этой гладью ничего нет. Что же делать истории? Быть добросовестной. Браться описывать то, что она может описать, и то, что она знает — знает посредством искусства. Ибо история, долженствующая совокупить необъятное, есть высшее искусство. Как всякое искусство, первым условием истории должна быть ясность, простота, утвердительность, а не предположительность. Но зато история-искусство не имеет той связанности и невыполнимой цели, которую имеет история-наука. История-искусство, как и всякое искусство, идет не в ширь, а в глубь, и предмет ее может быть описание жизни всей Европы и описание месяца жизни одного мужика в XVI веке. —»

Из приведенных записей следует, что в 1870 г.: 1) Толстым усиленно изучалась эпоха Петра (в особенности труды Устрялова и Соловьева, извлечения из которого, различным образом систематизированные, составляют целую пачку бумаг, сохранившихся в архиве); 2) Толстой сосредоточенно размышлял над общими историческими предпосылками эпохи и выяснял задачи своей предполагаемой «поэмы в прозе», как называла С. А. Толстая этот труд. Эти исторические размышления Толстого, перенесенные на другую эпоху, представляют собою продолжение рассуждений из области философии истории, которыми замыкается последний том «Войны и мира». Мысль о невозможности научно «описать жизнь не только человечества, но одного народа» («Война и мир» т. IV, настоящее издание — т. 12, стр. 296) явилась отправным пунктом для приведенной выше записи под 5 июня 1870 г. 3) Кроме этих подготовительных занятий Толстым за 1870 г. был написан ряд приступов из эпохи 1689 г.[262]

За 1871 г. мы не имеем свидетельств о продолжении работ над историческим романом. В это время Толстой был отвлечен изучением греческого языка и началом работ над «Азбукой».

Имеется лишь следующая запись С. А. Толстой под 27 марта 1871 г.: «Мечтает написать из древней русской жизни».

За 1872 г. и начало 1873 г. сохранились разнообразные сведения о занятиях Толстого над романом времен Петра, которые за данный промежуток времени развивались с наибольшей интенсивностью. У самого Толстого в его Записной книжке под 18 (16) января[263] мы находим следующую запись: «Гости угостили войска под Кожуховым. Лефорт. Posselt, II т. 213 и далее: стреляли и ранили». Эта запись позволяет приурочить к январю и следующим месяцам 1872 г. составление начал, относящихся ко времени Кожуховского похода (потешная война 1694 г.). Стр. 213 Поссельта начинается со слов: Der 4 October war der St. Franciscus-Tag, Lefort’s Namensfest. Der Zaar und die Officiere der verschiedenen Truppenkörper waren bei ihm zum Mittagsessen versammelt. Срв. вариант № 14: В Кожухове, слышно было, гулял любимец царский Лефорт, Франц Иванович, и угощал на именинах царя и всех придворных. Срв. также вариант № 11. Эта группа «Кожуховского похода» состоит из восьми начал (№№ 10—16).

20 февраля Толстой писал А. А. Фету: «Я кончил свои Азбуки, печатаю и принимаюсь за задушевное сочинение, которое не только в письме, но и на словах едва ли расскажу, несмотря на то, что вы тот, кому можно рассказать».[264]

16 марта Толстой в досаде, что печатание Азбуки идет черепашьими шагами, жалуется Фету, что «Азбука моя не дает мне покоя для другого занятия».

О том, с каким интересом Толстой приступал к роману времен Петра, свидетельствует его письмо к гр. А. А. Толстой от марта того же года: «Теперь я начинаю новый, большой труд... Я теперь вообще чувствую себя отдохнувшим от прежнего труда и освободившимся совсем от влияния на себя своего сочинения [В. и м.?] и главное освобожденным от гордости, от похвал. Я берусь за работу с радостью, робостью и сомнениями, как и в первый раз».[265] Для своего романа помимо чтения исторических книг Толстой начинает привлекать новые материалы. В письме от 5 июня той же гр. А. А. Толстой Лев Николаевич пишет: «Надеюсь, что Илье Андреевичу лучше... Очень благодарен зa его приписку. Сведения эти для меня очень важны, но хотелось бы знать их источник. Еще не знает ли он или вы чего-нибудь о наших предках Толстых, чего я не знаю. Мне помнится, граф Илья Андреевич собирал сведения. Если есть что написанное, не пришлет ли он мне. Самый темный для меня эпизод из жизни наших предков, это изгнание в Соловецком, где и умерли Петр и Иван. Кто жена Ивана (Прасковья Ивановна, рожд. Троекурова)? Когда и куда они вернулись? — Если бог даст, я нынешнее лето хочу съездить в Соловки. Там надеюсь узнать что-нибудь. Трогательно и важно то, что Иван не захотел вернуться, когда ему было возвращено это право. Вы говорите: время Петра не интересно, жестоко. Какое бы оно ни было, в нем начало всего. Распутывая моток, я невольно дошел до Петрова времени, — в нем конец».[266] В соответствии с запросом к гр. А. А. Толстой мы находим следующие записи в черновых бумагах Толстого: «Что известно о Иване Андреиче Толстом. Можно ли его героем? и его племянника?» И далее: «Петр Толстой. Сослан в Соловец с сыном, там умер». Но как не состоялось поездки Толстого в Соловки, так мы не обнаруживаем никаких набросков об Иване Толстом. Лев Николаевич, очевидно, пришел к отрицательному выводу относительно возможности изобразить этого своего предка героем романа, но продолжал им интересоваться, о чем свидетельствуют такие поздние записи, как рукопись о Корнее Захаркине (№ XXVI), о которой речь впереди. А именно: в конце текста этой рукописи, поперек листа рукою Толстого написано: Въ 1720 гр. П[етръ] А[ндреевичъ] 75 лѣтъ. Гр. Ив[анъ] П[етровичъ] 35 л. Его жена, Праск. Ив. Троек[урова] 30 лѣтъ. Ея отецъ Ив. Ив. Троек[уровъ]. Его мать Настасья Ѳ. Троек. 70 лѣтъ.

Об упорном интересе Льва Николаевича к лицам своей родословной первой половины XVIII века свидетельствует кроме приведенного целый ряд документов, хранящихся ныне в ГТМ (по книге поступлений № 4523). Сюда относятся: поколенная роспись роду Толстых 1755 г. и сведения о Петре Андреевиче и сыне его, Иване Петровиче Толстых (на 10 лл.), выписки о Петре Андреевиче, касающиеся его имущественных дел (3 лл.) и справки в письме архивиста Николева от 23 марта 1879 г. со сведениями о Петре Андреевиче, о роде жены его, Соломониды Тимофеевны Дубровской, а также о П. П. Толстом. Но материалы о Толстых начала XVIII века не получили отражения в писаниях Толстого 1879 г., также мы не имеем ни одного наброска романа, где бы фигурировали Толстые, среди тех рукописей, которые можно отнести к 1872 г.

В работах Толстого этого года над историческими темами наступает перерыв. Толстой уезжает на хутор в Самарскую губернию, работает над арифметикой и занят печатанием «Азбуки». На осень 1872 г. падает значительное количество свидетельств о работе Толстого над романом времен Петра.

В письме к А. А. Фету от начала сентября 1872 г. Толстой пишет: «Пришла дурная погода и дух работы и тишины приближается и я ему радуюсь». Около 30 сентября Толстой писал Н. Н. Страхову: «Все эти последние дни насилу удерживал потребность начать свою настоящую работу. Теперь, благодаря вам, я могу начать и забыть про Азбуку».[267] (Страхов помогал Толстому при печатании Азбуки); В письме к А. А. Толстой, относящемся к октябрю 1872 г., Лев Николаевич сообщает: «... В последнее время, кончив свою Азбуку, я начал писать ту большую (я не люблю называть романом), о которой. я давно мечтаю».[268] В начале ноября в письме А. А. Фету Толстой пишет: «Я прилаживаюсь всё писать, но не могу сказать, чтобы начал».[269] В неопубликованном письме С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 28 октября 1872 г. мы читаем.: «Около 1-го ноября выйдет наша Азбука. Левочка уже начал новый роман, и очень весел и радуется будущему своему труду» (ГТМ). В письме Софьи Андреевны к Ст. Андр. Берсу от 19 ноября мы находим следующую картину занятий Толстого: «Левочка сидит, обложенный кучею книг, портретов, картин и нахмуренный читает, делает отметки, записывает. По вечерам, когда дети ложатся спать, рассказывает мнѣ свои планы и то, что он хочет писать; иногда разочаровывается, приходит в грустное отчаяние и думает, что ничего не выйдет, иногда совсем близок к тому, чтобы работать с большим увлечением; но до сих пор еще нельзя сказать, чтобы он писал, а только готовится. Выбрал он время Петра Великого».[270] Под 27 ноября в Записной книжке Толстого перечислены книги, освещающие эпоху Петра: «Голиков, Гордон, Устрялов, Пекарский, Посошков и Бантыш-Каменский». 30 ноября С. А. Толстая пишет своей сестре Т. А. Кузминской: «Теперь Левочка очень усердно работает над историей Петра Великого. Собирает материал, читает, пишет, ужасно трудится и хочет писать роман из этой эпохи. Мы ведем более, чем когда-либо уединенную и трудовую жизнь». Подлинник хранится в ГТМ. Не довольствуясь имеющимися материалами, Толстой 6 декабря запрашивает П. Д. Голохвастова о следующих книгах: «1) Posselt. 2) Жизнь Лефорта и анекдоты Штелина. 3) Гордона дневник. 4) Забелин. Домашний быт русск. царей и 5) Забелин. Опыт изуч. русской древности. 6) Болотова. 7) Записки Щербатова., 8) Котошихин. 9) Олеариус. 10) Вебер. 11) Кабинет. П. В. 12) Записки Базевича. 13) Путешествие по России англичанина. Вот сколько мне нужно и у меня нет книг. Я и боюсь злоупотреблять вашей любезностью, да и очень мне хочется иметь эти книги. Те, которые я подчеркнул, мне особенно нужны.[271] В письме Толстого H. Н. Страхову от 17 декабря мы читаем: «До сих пор не работаю. Обложился книгами о Петре I и его времени, читаю, отмечаю, порываюсь писать и не могу. Но что за эпоха для художника. На что ни взглянешь, — всё задача, загадка, разгадка которой только и возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут. Мне даже кажется, что ничего не выйдет из моих приготовлений. Слишком уж долго я примериваюсь и слишком волнуюсь. Я не огорчусь, если ничего не выйдет».[272] Через день С. А. Толстая пишет брату: «Левочка всё читает из времен Петра Великого исторические книги. Записывает разные характеры, черты, быт народа и бояр, деятельность Петра и проч. Сам он не знает, что будет из его работы, но мне кажется, что он напишет опять подобную «Войне и миру» поэму в прозе, но из времен Петра Великого».[273] Эти записи Толстого, на которые указывает С. А. Толстая, сохранились, и соответствующие материалы печатаются в настоящем томе.[274]

Благодаря П. Д. Голохвастова за присланные им по запросу книги, Толстой пишет 12 января 1873 г.: «Мучаюсь, волнуюсь, ужасаюсь перед представляющимся, отчаиваюсь, обнадеживаюсь и склоняюсь к тому убеждению, что ничего, кроме муки, не выйдет».[275] В тот же день, 12 января, Толстой обращается за сведениями к своему знакомому В. К. Истомину, жившему в то время в Новочеркасске: «У меня к вам просьба. Вы живете недалеко от Азова. Может быть и сами бываете, а может быть знакомые ваши. Мне нужно вид — картину того места, где стояли войска и были военные действия при Петре. Мне нужно знать, какие берега Дона, Мертвого Донца, Кутерьмы там, где высоко, где низко. Есть ли горы, курганы. Есть ли кусты — чилига или что-нибудь подобное — какие травы? Есть ли ковыль? Какая дичь? Да и вообще течение Дона от Хопра, какой общий характер имеет, какие берега? Может быть есть книги об этом специальные, то назовите». И в приписке: «Да нет ли чего-нибудь мне неизвестного, местного об Азовских походах Петра». Хотя на письме помета адресата о получении письма 17 января 1872 года, считаем год проставленным ошибочно, что часто случается в начале нового года.[276] 16 января 1873 г. С. А. Толстая занесла в свою записную книжку: «Занят он теперь чтением материалов из истории времен Петра Великого. Его вдруг охватило какой-то бессознательной потребностью избрать себе умственную деятельность именно из этого времени. Как это подкралось — было даже незаметно. Он записывает в разные записные книжечки всё, что может быть нужно для верного описания нравов, привычек, платья, жилья и всего, что касается обыденной жизни особенно народа и жителей вне двора и царя. А в других местах записывает всё, что приходит в голову касательно типов, движения, поэтических картин и проч. Эта работа мозаичная. Он вникает до таких подробностей, что вчера вернулся с охоты особенно рано и допытывался по разным материалам, не ошибка ли, что написано, будто высокие воротники носились при коротких кафтанах. Л. предполагает, что они носились при длинных верхних платьях, особенно у простонародья. Вечером мы читали вслух записки [в тексте пробел][277] о свадьбах и обычаях русских времен Алексея Михайловича. Левочка очень ценит и хвалит историю Устрялова, как труд вполне добросовестный».[278] Такого рода интерес к старинной одежде и обмундированию побудил Толстого обратиться с запросом о военной форме к А. А. Берсу. В недатированном ответе Берса читаем: «Посылаю тебе картинки, по которым можешь судить об мундирах того времени. Это картины пикинера, он с пикою, были же мушкатеры, они с ружьями, и у них перевязь от тесака через плечо; как видишь, брились, кто их брил, не узнал пока. Сапоги существовали и надевались взамен башмаков прямо на чулки, которые и торчали поверх голенищ сапог. Форма, как кажется, оставалась без перемены во всё время, как ты ее видишь на первом солдате преображенце, так она и [в] 1700-м г. такая же. Были плащи, я таковой видел в нашем музеуме; он короткий по колен, весь зеленый без всяких цветных петлиц и отметин и пуговиц, у горла широкий отложной ворот зеленый, такой же капюшон, но очень короткий и затем плащ без рукавов. Одно не мог пока узнать, принадлежал ли он всем солдатам или исключительно офицерам, всё это напишет тебе Петя [Берс], узнавши наверно и подробно у генерала Штейнгеля, директора военной хроники». (Хранится в АТБ.)

Толстой не удовольствовался книгами, присланными Голохвастовым по первому его запросу. 24 января 1873 г. он просит П. Д. Голохвастова о дополнительной присылке новых, нужных ему изданий: «Не успел отказаться от вашего предложения, как мне уже понадобились 3 книги. Справился с вашим предпоследним письмом — две из них там есть: Корба и Есипова «Раскольничьи дела». Если я вам не надоел, пришлите их, пожалуйста. Третья книга это — Кирилова «Статистика», о которой упоминает Устрялов. Если она есть в продаже, то, когда будете у Соловьева, возьмите у него на мой счет и пришлите мне, пожалуйста. Я уже дошел в своем изучении времени до той степени, что начинаешь вертеться в заколдованном кругу. С разных сторон повторяют одно и то же и знаешь откуда. Неужели только? С другой стороны я дошел до того периода, когда, начитавшись описаний того времени, всегда ложных, с пошлой европейской, героичной точки зрения, испытываешь одно биение на эту фальшь, и желая разорвать этот волшебный круг фальши, теряешь спокойствие и внимательность, которые так нужны.[279]

От собирания материала Толстой переходит к новым наброскам, и работа идет по двум направлениям. 31 января С. А. Толстая отмечает в своем дневнике: «Чтение материалов продолжается. Типы один перед другим возникают перед ним. Написано около 10 начал, и он все недоволен. Вчера говорил: «Машина вся готова, теперь ее привести в действие».[280]

Сведения об усиленных исторических занятиях Толстого проникли в печать того времени. В газете «Биржа» от 20 февраля 1873 г. читаем: «нам сообщают из достоверных источников, что граф Л. Н. Толстой, автор романа «Война и мир», занят в настоящее время собиранием исторических материалов для нового романа с широко-задуманным планом, из времен императора Петра Великого. Героем романа будет державный преобразователь России. До настоящего времени более двух третей материала уже собраны, а равно и написаны первые главы романа». Эта информация была перепечатана «Петербургскими ведомостями» в № 51 от 21 февраля того же года.

23 февраля С. А. Толстая писала С. А. Берсу: «Лёвочка всё читает и пытается писать, а иногда жалуется, что вдохновения нет, а иногда говорит, что недостаточно подготовлен, и всё больше и больше читает материалы из времен Петра Великого».[281] Работал Толстой с большим усилием, но дело шло туго. Он жалуется А. А. Толстой 1 марта: «Работа моя идет дурно», а А. А. Фету так: «Работа моя не двигается; но я не очень этим огорчаюсь».[282]

Вскоре наступила остановка. Внезапно на смену «Петру» возник усиленный интерес к «Анне Карениной». Под 19 марта С. А. Толстая записала: «Вчера вечером Л. мне вдруг говорит: «А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо». Думая, что это новая попытка писать из времен Петра Великого, я не обратила большого внимания. Но потом я узнала, что начал он писать роман из жизни частной и современной эпохи».[283] На следующий день С. А. Толстая так описала сестре эту внезапную перемену: «Вчера Лёвочка вдруг начал неожиданно писать роман из современной жизни. Сюжет романа неверная жена и вся драма, происшедшая от этого. Я этому рада, ты тоже, верно, будешь рада. А все лица из времен Петра Вел. у него готовы, одеты, наряжены, посажены на своих местах, но еще не дышат. Я это ему вчера сказала и он согласился, что правда. Может быть и они еще задвигаются и начнут жить, но еще не теперь».[284] Сразу увлекший Толстого сюжет «Анны Карениной» задержал на время работу над романом времен Петра, отодвинул ее в сторону, но не остановил окончательно.

Исследователи до сих пор полагали, что в начале 1870-х годов работа Толстого над эпохой Петра и кончилась. Еще С. А. Берс в своих воспоминаниях писал: «Летом 1873 года Лев Николаевич прекратил изучение этой эпохи». [285] Вслед за ним и П. И. Бирюков в своей биографии заключает: «Л. Н. написал несколько начал, но всеми был недоволен и принужден был наконец оставить эту работу».[286] Очень категорично у А. Е. Грузинского: «Можно предположить с уверенностью, что почти всё, что вообще Толстой успел изложить на бумагу из романа, было сделано в данную зиму 1872—1873 гг.»[287] И в другом месте: «Работы над «Петром» остановились как-то сразу в марте 1873 г.».[288] Также у В. И. Срезневского: «По мере изучения эпохи, постепенно он совершенно разочаровался в личности Петра... В середине марта 1873 г. его захватил другой замысел».[289] Лишь Б. Л. Модзалевский совершенно правильно указывает в одном примечании к письмам Толстого и H. Н. Страхова: «...эпохи Петра Великого, которою [Толстой] занят был в 1873 г. и которою не переставал заниматься в 1879 г.».[290]

Благодаря «Анне Карениной» образуется значительный перерыв в работах Толстого над «Петром». В связи с этим можно отличать два периода работ Толстого над историческим романом: 1870—1873 гг. и с 1877 по 1879 г. Перерыв, образуемый «Анной Карениной», дает некоторые вехи и в смысле хронологии написания отдельных отрывков. Так, с несомненностью можно сказать, что вариант № 7 (рукоп. № VIII), в которой четвертый абзац начинается с фразы: «Всё смешалось в царской семье», — написан до приступа к работам над «Анной Карениной». Эта фраза, стилистически родственная классическому началу «Анны Карениной»: «Всё смешалось в доме Облонских», могла быть написана только до первой главы «Анны Карениной», ибо из напечатанного текста Толстой не мог бы перенести эту форму начала в другое произведение. Дальнейшая работа Толстого над «Петром» сопровождалась не менее усидчивым чтением материалов по этой эпохе. Такие фундаментальные произведения, как «Дневник Корба», «Раскольничьи дела» Есипова и «Статистика Кириллова», могли быть присланы Толстому по его запросу не ранее февраля 1873 г. В Яснополянской библиотеке сохранились книги Кириллова и Есипова. Книга Есипова испещрена многочисленными отметками Толстого, а Корб почти сплошь использован в выписках, сделанных на отдельных листках (они напечатаны в настоящем томе, стр. 414—444). Имея в виду, что раскольничьими делами Толстой интересовался по преимуществу в конце 1870-ых гг., следует думать, что изучение книги Есипова не может быть отнесено лишь ко времени до середины марта 1873 г.

В том самом письме к Голохвастову, в котором Толстой запрашивал его о перечисленных книгах, он писал также: «Есть у меня еще надежда на родословные. Не знаете, нет ли чего в этом роде? В особенности Шереметевы и Апраксины». В ответном неопубликованном письме от 27 января 1873 г. Голохвастов указывает Толстому, что Шереметевы имеются во второй части, так называемой, бархатной книги. На ряду с этим Голохвастов упоминает также родословную книгу, составленную П. Долгоруковым. Эту родословную книгу Толстой себе приобрел. Примечательно, что в январе 1874 г. в письме к П. И. Бартеневу Толстой сообщает о передаче через книгопродавца Соловьева 10 рублей, «так как я Родословную книгу желаю удержать». Следовательно, когда уже работа над «Анной Карениной» была в разгаре, Толстой продолжал накапливать у себя материалы, связанные с его работой над эпохой Петра I.

С 1877 г. мы имеем ряд свидетельств о продолжении работ Толстого над его историческим романом времен Петра I. В начале года Толстой закончил свою работу над «Анной Карениной», а летом этого же года он вновь проредактировал весь роман для отдельного издания.

В Записной книжке, начинающейся с записей, касающихся «Первой книги для Чтения» и «Азбуки» (хранится в ГТМ, инвент. номер 93) под 8 мая 1877 г. Толстой записал: «К следующему после Анны Карениной. Мужики. Ладят сохи, бороны покупают. Загнуть. Пашут, первая пахота, сыро. Жеребята, махая хвостами, на тонких ногах бегают за сохами. Выросла трава. Поехали в ночное бабы зa травой. Циплята» и т. д.

Эти записи намечают тему из крестьянской жизни. По содержанию эта схематичная наметка совершенно недифференцирована и может быть сопоставлена, как с «Декабристами» (вариант № 16), так и с романом XVIII века. Первый абзац соответствует картине, данной в варианте «Декабристов». Слова: «Поехали в ночное» можно сопоставить с замыслом «Корнея Захаркина» цикла исторических романов XVIII—XIX вв. Во всяком случае, можно сказать, что по окончании «Анны Карениной» вновь всплывают оба замысла исторических романов. Следующее свидетельство уже определенно относится к роману XVIII века. Под 25 октября 1877 г. С. А. Толстая записала о Толстом: «Сегодня он мне говорил: «А эта пословица, которую я прочел вчера, мне очень нравится: «Один сын не сын, два сына — пол сына, а три сына — сын». Вот для моего начала эпиграф. У меня будет старик, у которого будет три сына. Одного отдали в солдаты, другой так себе, дома, а третий, любимец отца, выучивается грамоте и смотрит вон из мужицкого быта, что больно старику. И вот она, семейная драма, в душе зажиточного мужика для начала». Потом, кажется, этот выучившийся сын-мужик придет в столкновение с людьми другого образованного круга, и потом ряд событий. Во второй части, как говорит Л. H., будет переселение, русский Робинзон, который сядет на новые земли (Самарские степи) и начнет там новую жизнь с самого начала мелких, необходимых, человеческих потребностей. «Крестьянский быт мне особенно труден и интересен, а как только я описываю свой — тут я как дома», говорит Л. Н.»[291] Запись эта относится к новому циклу начал романа из времен Петра, в которых изображается уже крестьянская среда, живущая неясными толками о пришествии антихриста в лице Петра и о «подменном» царе. Приурочено действие к 1723 г., — к последним годам царствования. Эти отрывки имеют заголовок «Корней Захаркин»; их было несколько, и они тесно связаны с рядом других набросков, о которых речь впереди.

К концу мая 1878 г. относится список книг, составленный для Толстого В. В. Стасовым и пересланный ему через H. Н. Страхова. В этом списке тридцать одно название, всё исключительно по эпохе Петра и его ближайших преемников.[292] Но в летние месяцы 1878 г. Толстой к работе над своим историческим романом не возвращался, о чем свидетельствует его письмо В. В. Стасову от 9 июня после присылки вышеупомянутого списка книг: «Всё то, о чем вы писали мне и передавали мне разумеется мне нужно и я очень благодарен вам, но теперь до августа я ни за что новое взяться не могу».[293]

Сохранилась Записная книжка Толстого, в которую занесены записи былин сказителя олончанина Щеголенка, гостившего в Ясной поляне летом 1879 г.; в этой книжке мы находим ряд записей о Петре I, о его рождении, с ссылками на историю Соловьева, на Забелина, свидетельствующими о неослабевшем интересе Толстого к этой эпохе. 16 февраля 1879 г. Толстой пишет вступление к историческому роману (вариант № 28, рукопись XXVII),[294] тесно связанное с вариантом № 29 (рукопись XXVIII),[295] развивающим тему «Корнея Захаркина». Другой вариант № 25 (рукопись XXIV),[296] дающий картину жизни самого бурного времени царствования Петра (1708—1709 гг.), написан тоже в 1879 г., согласно утверждения Толстого, заключенного в первую фразу наброска.

В 1879 г. Толстой обращается к изучению рукописных материалов XVIII века и начинает их извлекать из московских архивных фондов. Будучи в Москве в марте 1879 г., Толстой двадцатого числа направляет в Московский архив Министерства юстиции прошение с просьбой допустить его к занятиям в архиве. Его привлекают дела Сената и Сыскного приказа. Получив разрешение, Толстой поручает начальнику I и II отделений архива Иннокентию Николаевичу Николеву делать ему выписки и извлечения из интересующих его архивных дел. Сохранилось девять писем Николева к Толстому (хранятся в АТБ и ГТМ), первое от 23 марта, последнее от 26 мая 1879 г. Николев пересылал Толстому лично или через Н. М. Нагорнова извлекаемые материалы. Сюда прежде всего относятся дела Сыскного приказа. Присланные Николевым Толстому извлечения из этих дел относятся к 1730 гг.; их содержанием являются уголовные дела, характеризующие быт того времени: убийства, разбои, пристанодержательство, побеги колодников, раскол, блуд, в том числе мужеложство, и «волшебство». О соответствующих выписках, сделанных Николевым, см. подробнее в отделе «Материалы к романам», стр. 676. Вторую группу составляют присланные Николевым материалы комиссии о ворах и разбойниках при Правительствующем сенате; содержание этих материалов аналогично первой группе: сюда относятся убийства, разбои, грабежи и т. п.; в документах, относящихся к такого рода обстоятельствам, всегда находят отражение как нравы эпохи, так и бытовые подробности, могущие привлекать взор романиста. Дела охватывают период 1720-ых, 1730-ых и 1740-ых гг. Срв. стр. 676—677. Особую группу дел составляют выписки из архива Сената, касающиеся дела обер-фискала Нестерова. В письме к H. Н. Страхову, с пометой адресата 25 марта, Толстой пишет: «Где может находиться дело об обер-фискале Нестерове, казненном в 1724 г.[297] В своем ответе H. Н. Страхов указывает на три дела о Нестерове в архиве Сената, — от 1722, 1723 и 1724 гг.[298] О специальном интересе Толстого к делу Нестерова свидетельствуют следующие строки письма к нему Николева от 2 апреля 1879 г.: «Из письма вашего сиятельства от 28 минувшего марта я заключаю, что об обер-фискале Нестерове выписки вашему сиятельству гораздо нужнее прочих отмеченных вами дел, а потому я к оным прежде всего и приступаю». (Соответствующее письмо Толстого не сохранилось.) В своем письме от 2 апреля Николев сообщает такие первоначальные данные об заинтересовавшем Толстого лице: «Обер-фискал Алексей Яковлевич Нестеров (скольких лет еще не узнал), женат в 1707 году на вдове Стефаниде Фатеевской жене Тютчева (умершей в 1722 году в феврале), имел сына Николая (умершего 25 ноября 1722 года); невестка его Михайлова жена Нестерова, Анна Савина дочь Уварова. Имения за фискалом Нестеровым состояли в шестнадцати уездах, а именно: Переяславль-Залесском, Юрьево-Польском, Веневском, Елецком, Тульском, Алексинском, Костромском, Белевском, Соловском [Крапивенском], Саранском, Рязанском, Коломенском, Шацком, Галицком, Московском и Брянском. Сверх того имел в Москве двор в приходе церкви Иоанна предтечи, что на Болоте, и загородный двор под Симоновым монастырем; около С.-Петербурга мызы и в С.-Петербурге на С.-Петербургском острове двор в Малой Никольской улице, да на Васильевском острову двор. Переяславль Залесские и Юрьевские Нестерова вотчины 24 февраля 1723 года пожалованы кабинет-секретарю Алексею Васильевичу Макарову; двор на С.-Петербургском острову отдан генерал-рекетмейстеру Василию Кондратьеву Павлову 13 мая 1723 года. Нестеров колесован 24 генваря 1724 года на Троицкой площади». Более подробные сведения о родных Нестерова и родословную Ивана Федоровича Нестерова Николев дает в своем письме к Толстому от 28 апреля. Кроме того касательно дела Нестерова Николев переслал Толстому семь документов: 1) повинную Нестерова в злоупотреблениях (39 пунктов) и указ о колесовании его; 2) справку об имениях Нестерова, 3) о свойстве Нестерова с обер-секретарем Сената Масловым и надворным интендантом Мошковым и 4—7) сведения о сообщниках Нестерова — Желябужском, Ратманове, Болотном и Щетинине. Обер-фискал Нестеров, которым так интересовался Толстой, фигурирует в двух вариантах его романа (№№ 26 и 30),[299] связывая замысел «Корнея, Захаркина» 1877 г. с повестью «Сто лет» 1879 г. О том, как писалась эта повесть, мы имеем следующее свидетельство С. А. Толстой в ее ненапечатанном письме к сестре Т. А. Кузминской от 5 марта 1879 г.: «Лёвочка читает, читает, читает... пишет очень мало, но иногда говорит: «теперь уясняется» или: «Ах, если бог даст, то то, что я напишу, будет очень важно!» Но эпоха, которую он взял для своего произведения, простирается на сто лет! Этому стало быть конца не будет». Возникший замысел исторического романа у Толстого получает новый уклон: Толстой выходит за пределы времен Петра I, теперь эпоха простирается у него значительно далее и цикл исторических событий по плану должен охватить период с 1723 г. по 1823 г. Этим установка нового романа «Сто лет» до некоторой степени связывается с замыслом «Декабристов». Тематически «русский Робинзон», картина переселения крестьянских масс, уже намеченная в первоначальном плане «Корнея Захаркина», сродни новому плану «Декабристов», как они всплыли у Толстого в конце 1870-ых гг., когда он снова обратился к эпохе Александра и Николая I.

Но дальше писания «начал» нового романа дело не пошло, и сохранившиеся приступы сюжетно приурочены к концу царствования Петра.

Помимо дел Сената и Сыскного приказа, которыми Толстой занимался до мая 1879 г.,[300] ему хотелось получить доступ к делам Преображенского приказа. В письме от конца марта 1879 г. к гр. А. А. Толстой Лев Николаевич пишет: «Другая моя просьба к вам, чтобы мне были открыты архивы секретных дел времен Петра I, Анны Иоанновны и Елизаветы. Я был в Москве преимущественно для работ по архивам (теперь уже не декабристы, а 18-й век, начало его интересует меня)».[301] По совету гр. А. А. Толстой Лев Николаевич обратился к товарищу министра иностранных дел Н. К. Гирсу со следующим письмом от 14 апреля 1879 г.: «Желая воспользоваться для начатого мною исторического труда времен Петра I и Анны Иоанновны сведениями из отдела, так называемых, секретных бумаг, я имею честь покорнейше просить ваше превосходительство об исходатайствовании мне разрешения для рассматривания этих дел, как в Петербургском государственном архиве, так и в Московских Главном и Архиве министерства юстиции». 11 мая того же года Толстому было послано разрешение на занятия в Государственном и Московском Главном архиве министерства иностранных дел. Что же касается архива министерства юстиции, то Толстому пришлось вновь обратиться за разрешением к министру Набокову, которому он писал 20 августа 1879 г.: «Начав исторический труд из времени конца XVI и начала XVII века, я просил г-на министра иностранных дел об исходатайствовании мне высочайшего разрешения для работ в архивах по «секретным делам», кое и получил; но к сожалению разрешение это не относится до архива министерства юстиции и я поставлен в необходимость утруждать ваше высокопревосходительство покорнейшей просьбой об исходатайствовании для меня разрешения на пользование «секретными делами» архива министерства юстиции».[302] — В прошении очевидно описка: Толстой имел в виду конец XVII и начало XVIII века, т. е. эпоху Петра I. Получив разрешение, Толстой начал свои занятия в Московском архиве 8 октября 1879 г. и закончил их 20. Согласно отметкам в книге записей выдаваемых документов Толстой был в архиве не менее четырех раз и не более восьми; во всяком случае он посетил архив 8, 12, 18 и 20 октября 1879 г. Согласно справкам, наведенным Н. П. Чулковым,[303] все дела, просмотренные Толстым, относятся к 90-ым гг. XVII века и к первым годам XVIII. Только одно дело — более позднее — 1721 года. По содержанию они касаются лиц, выражавших недовольство новыми порядками, заведенными Петром, а также личным его поведением. Чаще всего встречается обвинение в наименовании Петра антихристом. Так в деле № 1027 (1701 г.) речь идет об усманском солдате Гавриле Шмуилове, который по показаниям двух лиц произносил следующие слова: «Последние времена стали, в последние времена, пишется в книгах, будет антихрист, а ныне де знатно — антихрист — государь, потому что людей своими руками бьет». Сведения, почерпавшиеся Толстым из архивных документов, находятся в соответствии с теми толками о Петре, которые Толстой вложил в уста мужиков, беседующих в ночном у костра, что царя «и огонь не берет, и куда уж он не гонял, и в стекольном городу были и в туретчине были..... говорят, что он не заправский царь, а подменный».[304] Свидетельством интереса Толстого к толкам о царе и антихристе являются многочисленные выписки его из XVIII тома Истории Соловьева со страницы 212 до 215.[305] В Записной книжке того времени мы находим также следующую запись: «Дела секретного Преображенского приказа <1697> [?] № 335, 925».

Дело № 335 1692 г. касается иконописца Трифона Иванова, который оказался виновным в произнесении непристойных слов о государе, и за это приговорен был боярами к смертной казни, но по просьбе царицы Натальи Кирилловны вместо смертной казни наказан на козле кнутом и по наказании отпущен (10 лл.). В деле № 925 речь идет о беглом драгуне Иване Малыгине, объявившем за собою государево слово и при допросе в Преображенском приказе показавшем: 1) что будто старец Вологодского Спасского монастыря Герасим произносил следующие слова: «лучше бы государя убили, так бы де службы не было и мир бы отдохнул», 2) что старец того же монастыря Феодосий ему, Малыгину, говорил: «видишь, ныне царь стал жить не по царски, да и брат де его царь Иоанн Алексеевич на него извещал всему народу: брат мой живет не по царски, ездит в Немецкую слободу, знается с немцы», и 3) что дьячек того же монастыря Иван Евстрыков на вопрос его, Малыгина, почему Евстрыков не живет в монастыре, отвечал: «в монастыре здесь я не живу для того, что в прошлом в 1700 г. в понедельник светлого воскресения после обедни здешний игумен читал поучение и в поучении говорил такие слова: ныне де нет правды ни во властях, ни в судьях; это де как я живу правдою, и нет де такого праведного как я, один де человек есть мне подобен правдою, на Москве де человек хотел жениться на немке, и тот де человек ему запретил, а впредь де остоится о том, или нет, бог весть. Лиц, на которых извещал Малыгин, велено было представить в Преображенский приказ. (Окончания нет. 7 лл.)

Занятия архивными материалами Преображенского приказа Толстой не свел лишь к посещениям самого архивохранилища: он снова сговорился с Николевым о переписке нужных ему документов; в результате все дела (за исключением одного — столбец № 355), помеченные в книге записей за октябрь 1879 г. на имя Толстого, были переписаны Николевым и присланы в Ясную поляну. Таких дел было двадцать одно. Также сохранился в архиве Толстого список дела Преображенского приказа секретных дел (столбец 335) о непристойных словах иконописца Трифона Иванова 7200 г. Кроме того мы имеем еще в архиве Толстого шестнадцать списков (рукой Николева же) дел Преображенского приказа аналогичного содержания; в них по преимуществу речь идет о «непристойных» словах и других оскорблениях, касающихся особ государей. В одном деле (вязка 5, д. 22) инкриминируемые слова таковы: «Государя-де на Москве нет, он-де государь в Склянишном царстве крутитца, да из под Азова-де он, государь, приехав к Москве и не ездя вверх, проехал в Немецкую слободу для блудного дела»; в другом: «Какой-де он государь, он-де не государь — немчин, государь де ездил в Стекольное и попал там в неволю; и ныне-де он, государь, в неволе в Стекольном, а вместо-де его к Москве прислан немчин, а к тому де немчину и сестра приехала из немецкой земли, и ныне она на Москве» (столбец № 635); в третьем: «разорил свое государство и живет с немкою, и как я захочу, так и бога переворочу; какой он государь, людей перевел» (из выписок и изложения ряда дел 1702—1704 гг.); наконец, в деле Петра Яковлева о «затейных словах» (оговоре) на Прасковью Черноусову, приведены непристойные слова, якобы ею сказанные: «та-де Прасковья на Москве была и ее-де Прасковью государь за плечо держал и она-де ему отказала» (вязка 5, д. 7). Все эти речи отражают тон в отношении царской семьи, который был взят Толстым при писании последних его «начал»: «Стрельцы» (№ 1, ркп. А I и сл.).

Последним свидетельством работ Толстого над историческим романом времен Петра является письмо В. В. Стасова от 6 марта 1880 г. «А как я радуюсь, что вы крепко присели к работе, если не к Декабристам, то к Петровским раскольникам и старой Руси».[306] Отражением этих интересов к «Петровским раскольникам» являются обильные выписки на отдельных листках из первого тома собрания Туманского старинных бумаг о бунте 1682 г.

С начала 1880 г., мы больше не имеем указаний на работу Толстого над историческим романом начала XVIII века. Нет также никаких рукописей, написанных в более позднее время. Таким образом, нужно считать, что замыслы, связанные с эпохой Петра, иссякли у него в 1879—80 гг. вскоре после остановки работ над «Декабристами».

О причинах неудачи работ над эпохой Петра сам Толстой в письменной форме не высказывался. Мы имеем лишь следующие свидетельства: П. И. Бирюков приводит слова Толстого: «Никак не могу живо восстановить в своем воображении эту эпоху, встречаю затруднения в незнании быта мелочей, в обстановке и это тормозит мою работу».[307] Г. А. Русанову Толстой говорил в 1883 г.: «Из Петровской эпохи я не мог написать потому, что она слишком отдалена от нас и я нашел, что мне трудно проникнуть в души тогдашних людей, до того они не похожи на нас».[308]4 февраля 1911 г. С. А. Толстая, переписывая отдельные листки Толстого о Петре I и его эпохе, приписала: «Записки эти, повидимому, относились к задуманному Львом Николаевичем сочинению Петра I. Несколько начал хранится в настоящее время в Историческом музее. На мои вопросы, почему Лев Николаевич не продолжал этой работы, он мне говорил, что не мог в своем воображении восстановить обыденную жизнь в ту эпоху русских людей, народа, общества, двора и проч.» В полном соответствии с вышеприведенными свидетельствами стоит запись биографа Толстого Левенфельда, который приводит следующие слова Толстого, высказанные им в беседе 1890 года по поводу неудачи работы над Петровской эпохой. Толстой сказал: «ни один образ не рисовался живо моему воображению... Царь Петр был от меня очень далек» (Левенфельд, «Граф Л. Н. Толстой в суждениях о нем его близких и в разговорах с ним самим» — «Русское обозрение», 1897. XLVII).

Более сомнительно и неприложимо к остановке работ над Петровской эпохой в 1873 г. другое объяснение, которое впервые было высказано С. А. Берсом, а вслед за ним приводится такими исследователями, как Бирюков, Гусев, Грузинский и Срезневский. Берс писал: «[Толстой] говорил, что мнение его о личности Петра I диаметрально противоположно общему и вся эпоха эта сделалась ему несимпатичной. Он утверждал, что личность и деятельность Петра I не только не заключали в себе ничего великого, а напротив того все качества его были дурные. Все, так называемые, реформы его отнюдь не преследовали государственной пользы, а клонили к личным его выгодам».[309] Вместе с этим С. А. Берс заявляет, что ему неизвестно, было ли что-либо написано Львом Николаевичем из этой эпохи.

Высказывания Берса не находят себе документального подтверждения. Противопоставление «дурной» и «симпатичной» личности — чуждо записям Толстого. На роль исторических личностей Толстой смотрел глубже, поскольку для него место личности в истории определялось неизбежностью исторического процесса. Он неоднократно говорит, что Петр был орудием своего времени и действовал в рамках неизбежного хода событий. Что касается личного характера Петра, то приводим наиболее яркие строки из отдельных записей Толстого. «Любопытство страстное, в пороке, преступлении, в чудесах цивилизации... нарушает все старые связи жизни, а для достижения своих целей хочет этими связями пользоваться: вера, присяга, родство. Роковое — это страсть изведать всего до пределов. Бес ломает». Обращают на себя внимание и такие пометы Толстого: «1708 г. Болен, лихорадка..... деятельность, толковитость удивительная»; в отношении ветхозаветных заповедей о толковании, данном Петром, Толстой записал: «объяснение заповедей гениальное». Из этих записей видно, что в первой половине 1870-ых гг. Толстой далек был от недооценки личности Петра и что, во всяком случае, остановка работы не могла быть связана с переменой взгляда Толстого на личность преобразователя. Это произошло гораздо позднее, и на ход работ Толстого не могло оказать существенного воздействия, потому что в работе произошел радикальный перелом тематического порядка, с которым нельзя не считаться при высказываниях о работах Толстого в области исторических романов.

Срезневский утверждает, что Толстой совершенно разочаровался в личности Петра и создавать романа, в котором главная фигура с течением времени стала для него отвратительной, он не мог.[310] Следует учесть, что среди тридцати пяти начал только три начала включают в себе фигуру Петра в действии. Последний цикл набросков не только не намечает Петра в качестве главного героя, но и вообще не предполагает введения его личности в круг действующих лиц романа: остался только общий исторический фон, быт, люди, нравы Петровской эпохи и глухие толки о царе. Поэтому вызывает сомнения также рассуждение Берса, повторяемое другими биографами, что мнение Толстого о личности Петра сделало то, что вся эпоха стала ему несимпатична. Известно, что на конец 1879 г. падает работа Толстого над первым своим религиозно-философским опытом, где мы находим следующие резко-отрицательные оценки Петра («на молитве дьякон половина времени кричит многая лета правоверной благочестивой блуднице Екатерине II или благочестивейшему разбойнику, убийце Петру, который кощунствовал над евангелием» и в другом месте той же рукописи Петр назван великим мерзавцем, который кощунствует у пастырей). Как раз начало писания данной рукописи совпадает с последней вспышкой интереса к исторической эпохе, избранной для романа, — в октябре месяце 1879 г., когда Толстой занимался в архивах. Тогда взгляд на Петра, как мы видим, оказался радикально иным у Толстого, но эпоха не переставала интересовать его. Итак, не оспаривая перемены взгляда Толстого на личность Петра за 1870-ые гг., приходится заключить, что обе приостановки писания романа этой переменой не обусловливались; в 1873 г. такой отрицательной оценки личности Петра еще не было;[311] непосредственной причиной отказа от романа была невозможность созерцать в образах эпоху, что было необходимо Толстому для художественного изображения, поэтому «Анна Каренина» так легко перебила «Петра». После «Анны Карениной» интерес к историческому роману остался, но уже это был другой роман — крестьянский, без правительственных фигур на первом месте, и тут перелом во взглядах на Петра не мог отразиться в силу различия тематического. При окончательной же остановке работ над историческим романом XVIII века сыграло свою роль не то обстоятельство, что в конце 1879 г. Толстой в силу наплыва новых религиозных идей стал отрицательно расценивать Петра, а то, что он в связи с общим сдвигом в своих взглядах в то время потерял интерес к художественной обработке исторических тем. Еще в феврале 1879 г. он бросил своих «Декабристов»; очевидно те же общие побудительные причины повлекли за собой окончательную остановку работ и в области исторического романа конца XVII и XVIII вв.

КЛАССИФИКАЦИЯ И ОБЗОР ВАРИАНТОВ РОМАНОВ.

В рукописном наследии Толстого имеются разнообразные материалы, свидетельствующие о том, что Толстой неоднократно приступал после создания «Войны и мира» к написанию исторических повестей. Содержанием этих отрывков являются события как конца XVII века, так ХVІІІ-го и ХІХ-го. Естественно выделить из них группу рукописей, относящихся к эпохе Петра, его предшественников и ближайших его преемников. Если взять промежуток времени с 1682 по 1725 год, то мы имеем тридцать пять «начал» или «приступа», распадающихся в свою очередь на несколько групп или циклов. Естественным расположением этого материала является хронологическая последовательность их писания, т. е. распорядок в зависимости от того, какие наброски были сделаны Толстым первоначально, и так последовательно до конца. Но с безусловною точностью распределить весь материал по этапам написания отрывков автором оказывается невозможным. Мы имеем лишь несколько точных приурочиваний. А именно: на основании записи С. А. Толстой от 24 февр. 1870 г. точно приурочивается к этой дате написание варианта № 8 (ркп. IX); под 25 октября 1877 г. С. А. записывает со слов Толстого замысел, имеющий отношение к содержанию варианта № 26 (ркп. XXV); в начале отрывка за № 28 (ркп. XXVII) поставлена самим Толстым дата написания: 16/II — 79 г.; из первых слов варианта № 25 (ркп. XXIV) явствует написание его в 1879 г. Эти основные вехи дают возможность также приурочить и некоторые другие наброски, если не к определенным месяцам, то хотя бы годам. Так на основании того, что в варианте № 4 в конце дан краткий конспект событий сентября месяца 1689 г., несомненно, что составление начала № 4 предшествует написанию варианта № 8, в котором эти события представлены в развернутом виде, а так как вариант № 4 начинается с зачеркнутой фразы, которая имеется в неизъятом виде в варианте № 3, то, очевидно, что вариант № 3 предшествует написанию варианта № 4.

Это небольшое количество «вех» позволяет в двух отношениях охарактеризовать этапы творчества Толстого в отношении исторического романа времен Петра. По хронологии исторических событий Толстой переходил от более древнего времени к позднейшей эпохе. В 1870-м г. он останавливался на событиях перехода власти от Софьи к Петру, т. е. на 1689 годе. «Корней Захаркин» (вариант № 26, составленный в 1877 г.) характеризует народную жизнь в самом конце царствования Петра; здесь описывается жизнь крестьянства в 1723 г. В общем путь обратный тому, по которому Толстой шел при написании «Декабристов» и «Войны и мира». Там он шел вглубь: от 1856 г. к 1825 г., затем к 1812 г., а с 1812 г. спустился к 1805 г. В романе времен Петра Толстой от ХVІІ-го века перешел к XVIII. Этот путь этапов творчества романа из эпохи Петра претерпевает определенную эволюцию и по содержанию. Если в начале Толстой исключительно интересовался «верхами» тогдашнего общества — жизнью царей, царской семьи и боярско-дворянской среды, то в дальнейшем он перешел к «низам» тогдашнего общества, его стало интересовать, как исторические явления отражались на жизни народа, и он носителем исторических событий хотел сделать тогдашнюю крестьянскую Русь. Распределить весь материал в порядке его написания не представляется возможным, — мы имеем только основные показатели, что начат роман в 1870 г., а последние попытки его написания относятся к 1879 г., — в связи с этим при классификации материала приходится прибегнуть к двум принципам: расположив отрывки в основном по хронологии написания, мы внутри распределяем варианты, приурочивая их к определенным историческим моментам, поскольку основной сдвиг шел в направлении от более ранней к более поздней исторической эпохе. В результате мы имеем шесть исторических циклов, которые объединяют все начала романа времен Петра.

A. Семья Алексея Михайловича и происхождение Петра — два начала (варианты №№ 1 и 2).

Б. Переход власти от Софьи к Петру (1689 г.) — семь начал (№№ 3—9).

B. Кожуховский поход (осень 1694 г.) — восемь начал (№№ 10—16).

Г. Азовские походы — семь начал (№№ 17—23).

Д. Разгар великой северной войны (1708—1709) — два начала (№№ 24 и 25).

Е. Конец царствования Петра (1723 г.) — девять начал (№№ 25—33).

Начала последней группы, по общему замыслу предполагавшегося романа, тяготеют в сторону всего XVIII и даже первой четверти XIX века. Правда, фактически написанные начала, оставшиеся без продолжения, как таковые, по своему содержанию не выходят из пределов эпохи Петра, но по замыслу романа в целом подлежавшие изображению исторические события, судя по некоторым отрывкам этого цикла, должны были охватить период с 1723 по 1823 год. В связи с тем, что эти девять начал шестой группы по замыслу имеют уклон в сторону всего XVIII века, тематически весьма отличны от других вариантов и носят особое заглавие («Корней Захаркин», «Сто лет»), они должны быть выделены в самостоятельную группу и поставлены особняком от других групп начал романа времен Петра. С последним они объединяются лишь однородностью изученных Толстым исторических материалов и интересом его к данной эпохе; действительно, записи «Бумаг Петра» и на отдельных листках-карточках, куда Толстой заносил свои выписки из литературы эпохи Петра I, нельзя разбить по группам написанных Толстым вариантов. Выделяем последние девять художественных отрывков, озаглавливая их, как начала романа «Сто лет». Это приурочение заглавия «Сто лет» ко всем отрывкам последнего цикла оправдывается тем, что «Корней Захаркин» послужил лишь исходным пунктом дальнейших переработок и первоначальное содержание его перелилось в новые варианты, которые и получили заглавие «Сто лет».

На ряду с основными «вехами» и некоторые косвенные показатели истории творческой работы над романом времен Петра оказываются в соответствии с расположением материала по содержанию: если на основании дневниковой записи С. А. Толстой составление начал группы Б следует отнести к 1870 году, то рукописи группы В писались, повидимому, в начале 1872 г., поскольку отправной датой можно принять дневниковую помету Толстого от 18 января 1872 г. (См. об этом подробнее в Истории писания, стр. 627.) На основании дневниковой записи от 12 января 1873 г. («Комары под Азовом») составление «Азовских отрывков» можно отнести к началу следующего 1873 г. Подтверждением того, что рукописи группы В были написаны до составления начал группы Г, является эволюция интересов Толстого от высшего общества — к жизни простонародья. В началах, относящихся к эпохе Кожуховского похода, фигурирует Щепотев, солдат из новых потешных. Здесь он у Толстого по своему социальному положению является то боярским, то дьячим сыном, во всяком случае он сродни кн. Щетинину, — молодой Щепотев и Щетинин женаты на родных сестрах. В отрывках эпохи Азова фигурирует тоже Щепотев, но сильно демократизированный, он — попович, деклассированный, с тоски записавшийся в число «обросимов», — солдат всяких чинов. Это обстоятельство также говорит за то, что Кожуховские отрывки были составлены до начал эпохи Азова. Срв. также письмо Толстого к Истомину (стр. 630).

Наконец, из помет самого Толстого на рукописях видно, что написание циклов Д и Е падает на вторую половину 1870-х гг. (1877—1880 гг.)

В целом последовательность хронологии написания отрывков, насколько она нам известна в настоящее время, совпадает с последовательностью хода описываемых исторических событий. Нет исчерпывающих данных относительно написания отрывков группы А (варианты №№ 1 и 2, стр. 151—156), но ряд свидетельств говорит за конец 1870-х гг. О том, почему по содержанию и стилю вариант № 1 естественно отнести к концу 1870-х гг. см. ниже в анализе этого отрывка. Мы имеем также следующее свидетельство со стороны: в письме от 12 августа 1879 г. В. В. Стасов пишет Толстому: «Что бы вы теперь ни писали, из времен ли Александра или Петра или Алексея Михайловича, или из нашего времени, — ведь всё будет чудесно»,[312] В письме от 6 марта 1880 г. В. В. Стасов темой работ Толстого называет Петровских раскольников и старую Русь.[313] (О работах Толстого В. В. Стасов знал от Н. Н. Страхова.) На ряду с этими свидетельствами показательны записи Толстого 1879 г. в его Записной книжке о рождении Петра и Федоре Алексеевиче — как раз царствование Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и рождение Петра составляют содержание вариантов №№ 1 и 2, и нигде больше эта ранняя эпоха Толстым не воспроизводится. Помещаем эти отрывки в начале, исходя исключительно из хронологии описываемых исторических событий. Другую условность мы допускаем в отношении рукописей группы Д: вариант № 25 должен был бы стоять после варианта № 26, если точно держаться хронологии написания. Допуская эти перестановки, мы получаем возможность представить читателю весь материал в наиболее интересном для прочтения и удобном для обозрения виде.

До настоящего времени из всех отрывков романа времен Петра I по подлинникам были напечатаны две рукописи, заключающие в себе три варианта: №№ 8, 21 и 22. А. Е. Грузинский насчитывал всего 17 начал: шесть он относил к 1689 г.; пять — к военным маневрам 1694 г. и шесть начал ко второму Азовскому походу.[314] При таком исчислении им не учитывались пять других вариантов этих трех циклов. Кроме того им совсем игнорировались два отрывка, относящиеся к семье Алексея Михайловича и событиям 1682 г., а равно одиннадцать приступов, описывающих события начала XVIII века, причем Грузинский утверждал, что «ни одна завязка не захватывает XVIII века, не исходит из Шведской войны» и т. д. Непосредственно к самому «бурному времени» царствования Петра (по выражению Толстого) относятся отрывки №№ 24 и 25. В 24 варианте, например, описывается рекрутский набор перед военными событиями, приведшими к Полтавскому бою.

Сохранившиеся рукописи романа представляют собой ряд «начал»; всё это — пробы Толстого, каждая проба отменяет другую, почему их и можно называть вариантами. Отдельные наброски могли бы служить друг по отношению к другу начальными главами разных частей романа, но только в том случае, если их отделить рядом промежуточных глав. Таким образом отрывки не являются продолжением друг друга; исключение составляют варианты №№ 29 и 30 (ркп. XXVIII и XXIX) (из них набросок № 30 может служить продолжением наброска 29), а также варианты №№ 13, 14 и 15, связанные между собой (подробнее см. стр. 652—653). Что касается вариантов №№ 28 и 29, то они примыкают друг к другу, как вступление и I глава романа.

Сохраняем за отрывками циклов А — Д начатого Толстым произведения название, данное этим наброскам С. А. Толстой, которая, переписав один вариант Толстого (№ 4, см. рукопись Б V), озаглавила его так: «Отрывки из задуманного романа времен Петра І-го». Против обозначения замысла романом как будто говорит следующая фраза Льва Николаевича из письма к А. А. Толстой: «Я начал писать ту большую (я не люблю называть романом), о которой я давно мечтаю».[315] Но во-первых Толстой сам не написал здесь слова «повесть», которое, очевидно, подразумевается, во-вторых, в словах «не люблю называть романом», он дал понять, что может быть объективно всё же пришлось бы отнести это произведение к романам. Поэтому сохраняем традицию, установленную С. А. Толстой, которая в своих дневниках обычно называет этот труд Толстого романом. Сам Толстой нигде не дает точного заглавия своего задуманного труда; в двух сохранившихся вариантах имеется заголовок «Старое и новое», который выражает основную коллизию, привлекшую внимание Толстого. Но это заглавие Толстой мог относить как ко всему произведению, так и к части его или даже к отдельной главе, поэтому им нельзя воспользоваться для обозначения романа в целом. При первой публикации в журнале «Новый мир» (1925, № 5) отрывки романа были озаглавлены А. Е. Грузинским: «Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I». Слово эпоха не употреблялось Толстым в его письмах и бумагах, относящихся к роману, оставляем более свойственное Толстому и встречающееся в соответствующих записях слово «время». При второй публикации отрывков уже отдельной брошюрой издательство «Огонек» на обложке этого выпуска (№ 73) поставило «Петр I». С легкой руки этого обложечного обозначения «Огоньком» в двух собраниях сочинений Толстого, Ленгиза и Гиза (приложение к журналу «Огонек» за 1928 г.), было принято данное заглавие «Петр I». Это наименование подлежит устранению, как несоответствующее замыслам автора. Ниоткуда не видно, чтобы в течение всего времени работ Толстого над этим произведением ему представлялся Петр в качестве главного героя; наоборот, по последним наброскам Толстого видно, что, когда он их писал, то для него в центре внимания стояла народная жизнь, а царская среда и сам царь могли составлять лишь исторический фон.

Всего отрывков тридцать пять. Соответствующих же рукописей — тридцать три; из них — тридцать один автограф и две копии. В настоящем издании мы публикуем тридцать три варианта.

Вариант № 1 (ркп. A. I). Заключает рассказ о семье Алексея Михайловича и краткие биографические сведения о царском роде вплоть до смерти Федора. Затем идет описание свадьбы в Стрелецкой слободе. Обращает на себя внимание крайне отрицательная характеристика Натальи Кирилловны («девка», «полюбовница Матвеева»), аттестация Петра, как незаконного сына, а также то, что второй период жизни Алексея Михайловича, когда он вступил в брак с Нарышкиной, объясняется кознями врага («дьявол соблазнил царя»). Выделяется отрывок и по стилю — он в народном духе: «которые родные соседи смотрели сватьбу в церкви, которые молодые ребята играли за церковью на кладбище». Известны отрицательные и подчас весьма резкие аттестации Толстым Петра с1879 г., в те же приблизительно годы Толстой стал работать над своим стилем с целью вовлечения народного языка в свои произведения, поэтому есть основание относить написание этого отрывка к позднему периоду работы над романом. По содержанию же он примыкает к вариантам раннего периода (1870 г.). Помещаем этот отрывок первым, исходя из хронологии описываемых событий.

В датах у Толстого следующие ошибки: 1629 году по летосчислению от сотворения мира соответствует 7137 год, а не 7184. Год смерти Мих. Фед. — 7153. Марья Ильинична скончалась не в 1699, а в 1669 г. (Считаем проставленный Толстым 1699 год за простую описку и исправляем.) Красная горка ошибочно отнесена Толстым к февралю.

Вариант № 1 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 2 (ркп. A. II). Содержание: смерть Федора в 1682 г. Рассказывается о семье Алексея Михайловича. Брак с Натальей Нарышкиной. Вопрос о Петре при смерти Алексея Михайловича. Вмешательство Иоакима и Долгорукова. Слухи об отравлении при кончине Алексея Михайловича и Федора. — Срв. Соловьева «История России». T. XIII, изд. I, стр. 233—234, а также начало записной книги «царя и великова князя Петра Алексеевича в 190 году»: «Лета 7190 апреля в 27 день день нарекли на Российское государство, в цари..... Петра Алексеевича, по преставлении брата ево Феодора Алексеевича..... в четверк Фомины недели» т. XIV, стр. XXV, приложение); у Толстого тоже четверк через к.

В исчислении лет от сотворения мира у Толстого ошибки: 1682 году соответствует 7190, а не 7290; 1669-ому — 7177, а не 7277.

Вариант № 2 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 3 (ркп. Б. III). Содержание: о взаимоотношениях Софьи и Петра. Разговор В. В. Голицына с Софьей после возвращения из Крымского похода. Голицын уединяется. Отъезд Петра к Троице. Сравнение с «терезами». Неудачная поездка царевны к брату. Уединение, в котором оказался Голицын. — В трех местах рукописи проставлены цыфры над гласными, которыми Толстой хотел выявить стихотворную форму, а также знаки долгот и краткости для установления гекзаметра: «Ēслй ж Йвāн Ăлексēйч пŏ бōжьĕмў гнēвў ўбōгий». На последней странице на полях карандашом написан (не рукой Толстого) первый стих «Метаморфоз» Овидия с обозначением долготы: Īn nŏvă fērt ănĭmūs mūtātās dīcĕrĕ fōrmăs. Отрывок представляет попытку писать ритмизированной прозой.

Вариант № 3 в настоящем издании впервые печатается (по подлиннику).

Вариант № 4 (ркп. Б. IV). Содержание: Голицын удалился в свою подмосковную. Тяжелые мысли князя, чувствующего, что сила на стороне Петра. Вспоминает прошлое. Находит свою вину. Затем конспективно: Апраксин едет к Троице, у Троицы, пытка. Казнь. Ссылка и т. д. Конспективное изложение дальнейшего пребывания Голицына дома (Приезд Змиева и т. д.). — Намек на сюжет варианта мы находим в следующих строках истории Петра Устрялова: «князь Василий Васильевич, не взирая на убеждение двоюродного брата своего, князя Бориса Алексеевича....., не хотел ехать в Лавру и не трогался из подмосковного села своего Медведкова. Он, кажется, всё еще надеялся, что Софья восторжествует» (II, стр. 79—80). Устрялов в данном случае опирается на дневник Гордона, соответствующая выписка из которого имеется в бумагах Толстого. Этот сюжет (одинокое пребывание Голицына в Медведкове во время крупнейших исторических событий 1689 г.) разрабатывался Толстым в ряде последующих вариантов (см. варианты №№ 5 и 6). Данная рукопись несомненно была написана после рукописи III, так как она начинается с той же фразы, что и рукопись III, но эта фраза в рукописи IV зачеркнута. Следовательно Толстой сначала переписал ее из рукописи III, как годную, затем решил ее отбросить и зачеркнул. С другой стороны, рукопись IV несомненно предваряет рукопись IX, так как в ней имеется конспект событий 7 сентября и следующих дней, в рукописи же IX эти события представлены в развернутом виде. Для данной рукописи имеется своего рода конспект, сохранившийся в записной книжке 1865 и следующих гг. (хранится в Толстовском музее, № 92); в этой книжке на отдельном листке значится: «понемного вспоминает величие и всё тяжелее. Вспоминает и вещи. Противнее всего Царевна и своя ложь».

Вариант № 4 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 5 (ркп. Б. VI). Содержание: Голицын в немилости в своем Медведкове, всеми оставленный, тревожится за сына. Сидит один за точеным столом; в углу карлик. Слышно только глухое тиканье часов и чтение псалтыря в крестовой. Вдруг въезжает колымага. — Эта рукопись написана после рукописи IV, ибо в рукописи IV карла шут значится только в конспекте, а в рукописи VI он уже введен в действие. Также сравнение с «терезами» дано в рукописи IV в конспекте (затем вписано в начало отрывка), а в рукописи VI представлено в развернутом виде в начале.

Вариант № 5 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 6 (ркп. Б. VII). Набросок по содержанию аналогичен предшествующему (Голицын в Медведкове), — но еще более сжатый. По признаку сжатости текста можно сказать, что менее компактный текст рукописи VI предшествовал более компактному тексту рукописи VII, о том же говорит первая фраза обеих рукописей: в рукописи VI в этой фразе имеется слово «лоток», в рукописи VII это слово воспроизводится как при переписке, а затем вычеркивается.

Вариант № 6 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 7 (ркп. Б. VIII). Содержание: у Петра, уехавшего в Лавру после ссоры с Софьей, не было никого. За всяким делом шли к князю Борису Алексеевичу. Он стал первым человеком при дворе и узнал всю тяжесть власти. Описывается бессонная ночь и думы кн. Голицына. — У Толстого в бумагах имеются выписки из дневника Гордона (на немецком языке неизвестной рукой), среди них мы находим следующие строки: «князь Борис Алексеевич Голицын заправлял всеми делами у Троицы, так как никто больше не рисковал вмешиваться в такое щекотливое дело». (T. II, стр. 273.) Отсюда сюжет данного отрывка Толстого.

Вариант № 7 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 8 (ркп. Б. IX). Описание событий 7 сентября 1689 г. в Лавре. Допрос и пытки Ф. Шакловитого и Обросима Петрова. Приезд В. В. Голицына. Б. А. Голицын советуется с царем и царицей матерью. — На отдельных листках имеется следующая запись Толстого, соответствующая содержанию данного отрывка: «8 августа у Троицкого монастыря, когда привезли Шакловитого, пылъ. Шакловитый пытан на монастырском дворе. Когда с дыбы снят, попросил есть». Сведение о том, что Шакловитый попросил есть «перед признанием, после пыток», так как «не ел уже несколько дней» заимствовано Толстым из «Записок» Матвеева (по публикации Туманского, I, стр. 207—208). Подробность эта использована в печатаемом отрывке в следующих словах Шакловитого: «Дайте поесть, ради бога! Я второй день....» — Ошибочная дата 8 августа находит свое объяснение в публикации Туманского.

Под именем Алексашки в отрывке выведен Меншиков, под Францем Ивановичем разумеется Лефорт, отчество которого Толстой обозначает Иванович вместо Яковлевич. Федор Матвеевич — Ф. М. Апраксин.

Согласно дневнику С. А. Толстой отрывок написан 24 февраля 1870 г.: «сейчас утром он написал своим частым почерком целый лист кругом. Действие начинается в монастыре, где большое стечение народа и лица, которые потом будут главными».

Вариант № 8 впервые напечатан в журнале «Новый мир» в 1925 г., № 5, стр. 3—14.

Вариант № 9 (ркп. № Б. X). Описывается приезд В. В. Голицына в Лавру 7 сентября 1689 г. — Сюжет исходит из следующих слов дневника Гордона: «7 сентября около 5 часов пополудни прибыли к воротам монастыря князь Василий Васильевич Голицын, боярин Леонтий Романович Неплюев, окольничий Бенедикт Андреевич Змиев и др.; их однако не впустили, но приказали подождать. Через четверть часа им было объявлено, чтоб они стали на свои квартиры и ждали бы указа». (II, стр. 278.) Из сличения источников варианта и толстовского текста в данном случае очень четко явствует, в чем заключалась работа автора: Толстой старался образно во всех деталях восстановить картину, данную в полунамеке в дневниковой записи, и вложить в изображаемую историческую ситуацию соответствующее психологическое содержание (внешний вид князя В. В. Голицына, его настроение и т. п.).

Вариант № 9 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 10. (В. «Бумаги Петра», л. 10.)

Отрывок об Ерлоковых, начинающийся со слов: «Подъ Каширой городомъ жилъ опальный Ерлоковъ», извлекается из десятого листа «Бумаг Петра», содержащих выписки и конспективные пометы. Помещаем данный отрывок первым среди других набросков, относящихся к Кожуховскому походу, в виду состава отдельных фраз и выражений, нанесенных Толстым на тот же лист (на нижнюю часть его). Эти отдельные выражения предвосхищают ряд вариантов Кожуховского цикла, являясь подготовкой или своего рода памяткой к рассказу, и, несомненно, написаны до этих вариантов, но после связного текста листа 10, печатаемого в качестве варианта № 10 (стр. 180—181). Слова: «Ей Лизутка, пей еще привези» использованы в эпизоде с Хрущевым, ркп. XII (стр. 183). «Спитъ послѣ обѣда» — естественно отнести к описанию послеобеденного сна И. Л. Щетинина рукописи XV (стр. 190). «Хованскій. Сынъ къ Голицыну» — имеет явное отношение к рукописи XVI (стр. 193), Заметка о Курбатове (Курбатовъ умеръ подъ судомъ) также имеет отношение к Кожуховскому походу, поскольку в нем фигурирует Курбатов в качестве свата Щетинина. Наконец слова: «припасы везли» и первая фраза «привезъ провіантъ мужикъ барину» связываются с содержанием рукописи XIV (стр. 188): «В это утро к князь Луке Ивановичу пришел обоз из вотчины, четыре подводы привезли овса, круп и три боченка меду стоялого».

В отрывке о Ерлоковых ничего не говорится о Кожуховском походе, но связь с набросками этого цикла несомненна — фамилия Ерлокова фигурирует еще в двух Кожуховских отрывках (вар. №№ 11 и 12, стр. 186), причем из отмененной и неиспользованной в дальнейшем фразы о Ерлокове варианта № 11 явствует, что он — из Каширы, так как в следующей фразе у Толстого вместо Ерлокова фигурирует Щетинин из Каширы, а в дальнейшем описывается еще Хрущев тоже Каширский. («После царя Алексея Михайловича Хрущев попал по наговорам в немилость и уехал в Каширские вотчины».)

В записках Желябужского под 1695 г. имеется запись: «генваря в... день, в стрелецком приказе пытаны Каширские дети боярские... Петр да Федор Ерлоковы за воровство» (стр. 39).

Вариант № 10 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 10-а (ркп. В. XI). Содержание: Петр согнал 40 тысяч войска, построил город против Кожухова. Описывается потешная война. — Если не считать предшествующего варианта, то это — самый незначительный по размерам набросок из цикла «Кожуховских начал», довольно бессвязный по содержанию и почти весь перечеркнутый. Судя по дневниковой записи от 18 января 1872 г. этот очерк, равно как и рукописи XIII и XV, по написанию должны быть отнесены к январю и следующим ближайшим месяцам 1872 г. (подробнее см. историю писания стр. 626).

Вариант № 11 (ркп. В. № XII). Содержание: Собираются ратные люди, выходят за Симонов в деревню Кожухово. Описывается пир у Хрущова. — Очевидно заимствование Толстым описания соответствующих исторических событий из записок Желябужского: «и сентября... день по указу великих государей посланы из разряду великих государей грамоты в разные городы о высылке стольников, и стряпчих, и дворян московских, и жильцов к ратному учению.... и всего посланы великих государей грамоты в двадцать два города» (стр. 29—30). Далее Желябужский приводит текст одной из грамот. При наличности записок Желябужского, сохранившихся с многочисленными пометами Толстого в Яснополянской библиотеке, очевидно, что Толстой опирался на данный материал, а равно на главу седьмую («Кожуховский поход») II т. «Истории Петра Великого» Устрялова. Приведенные источники служили для Толстого исторической базой при написании всех вариантов «Кожуховского цикла».

Одним из признаков написания рукописи XII после рукописи XI является то, что упоминание о начале потешной войны после возвращения Петра из Архангельска здесь зачеркнуто, а в рукописи XI имеется в неизъятом виде. Вообще же рукопись XII почти сплошь с вычеркнутыми строками, что свидетельствует об ее сравнительно раннем написании в серии рукописей о Кожуховском походе.

Вариант № 11 впервые печатается в настоящем издании.

Вслед за вариантом печатаем конспект и перечень действующих лиц, приведенные на последней странице рукописи XII. Этот конспект-перечень (единственный план к роману, который нам оставил Толстой) вскрывает некоторую связь между рукописями двух циклов — В и Г. В нем фигурируют Щетинины и Щепотевский мужик Тарас, а о Тарасовых детях сказано, что они в связи с стрельцами и Посошковым. Таким образом вариант № 23 цикла Г (о Посошковых) (стр. 210—211) по внутреннему замыслу Толстого оказывается имеющим отношение к Кожуховским отрывкам, где речь идет о Щетининых. Но всё это осталось невыявленным, и связь намеченной лишь в замысле. Конспект был впервые опубликован Грузинским в его статье «Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I» («Новый мир», 1925, № 5, стр. 35).

Варианты № 12 (ркп. В. XIII). Подробное описание характера войны. Два стана — поляков и русских. Роздых 5 октября. Палатка Щетинина. Гости (Левашевы, солдат Щепотев). Спор из-за лошадей. Щетинин хочет драться с Щепотевым. — Рядом на полях другое изложение: во время спора из-за лошадей сын Щетинина выхватывает тесак и расшибает в кровь голову Щепотева. Щепотев уходит в Кожухово и вскоре молодого Щетинина арестовывают. — По сравнению с предшествующими рукописями изложение разработанное.

Имя и отчество Щетинина на протяжении отрывка меняется: то он Лука Иванович, то он Иван Лукич; то же смешение мы находим в следующем варианте.

Вариант № 12 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 13 (ркп. В. XIV). Содержание: Потешная война; обоз Щетинина; его характер. Утреннее вставание. Щетинин обходит обоз. Сравнительное описание наружности Щетинина отца и сына Аникиты.

Вариант № 13 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 14 (ркп. В. XV). Описывается московский обоз во время Кожуховского похода. У Щетинина кутеж; спор о немцах с Курбатовым, поклонником немецкого строя. Хованский — противник немцев; Щетинин пьет за здоровье царя, возбуждается, хочет биться.

В одном месте отрывка (начало стр. 191) имя Ивана Лукича меняется на Василия Лукича.

Вариант № 14 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Подобно тому, как пять вариантов цикла Б объединяются проходящим в них образом весов («терез»), так в рукописи XII, XIII и XV цикла В имеется общее аналогичное описание того, как после тумана осенью на полях летает паутина. Эта совпадающая деталь определяет близость времени написания данных отрывков, а также и последовательность их: в рукописи XII читаем: «откуда ни взялась паутина разлетелась по всему полю»; в рукописи XV: «откуда ни взялись, паутины понеслись по <всему полю> воздуху». То, что слова: «всему полю» оказались отмененными Толстым и замененными другим словом в рукописи XV определяет, что рукопись XII, где эти слова налицо, написана до рукописи XV.

Вариант № 15 (ркп. В. XVI). Содержание: Щетинин получает приказ явиться 1 сентября на службу под Москву. Он приезжает в срок с обозом и вооружением. С ним сын Никита. В Москве оба являются для записи к Ромодановскому. Он хочет приписать их к немцу Либерту, но Щетинин просится к Б. А. Голицыну. Молодой Щетинин впервые в Москве. Поход ратных людей через Москву к Симонову.

Вариант составлен после варианта № 12, так как в этом последнем в записях о Щетинине в разрядной книге значится, что лошадей ему нужно было привести 10, после зачеркнутых 20, в настоящем же варианте поставлено 10, затем исправлено на 8 лошадей.

Варианты №№ 15, 14 и 13 несомненно связаны между собой. Вариант № 15, описывающий приезд Щетининых в Москву на поход, кончается выездом из Москвы к Кожухову, расположением Щетининского обоза рядом с обозом Хованского и указанием на то, что в воскресенье 6 октября войскам был дан роздых. Рукопись написана очень тщательным почерком и отчасти использует рукопись XIII (вариант № 12). Между тем до написания варианта № 15 Толстым был написан вариант № 13; в нем мы находим вычеркнутыми первую страницу и начало второй. Это вычеркивание привело к тому, что последующий незачеркнутый текст оказался без необходимого начала. Можно предположить, что этим вычеркиванием начала варианта № 13 Толстой хотел приладить содержание оставшегося текста варианта № 13 к варианту № 15 в такой последовательности, чтобы вариант 13 был продолжением варианта № 15. И действительно, можно незаметно перейти в чтении от варианта № 15 к варианту № 13; в этом отношении непрерывность текста может быть засвидетельствована следующими подробностями: по обеим рукописям ближайшим соседом по Кожуховскому лагерю у Щетинина был Хованский; срв. также — вар. № 15: «хоть и копны не все еще свезены были», а в вар. № 13 в том месте, где рассказывается о приезде обоза из деревни Щетинина, последний спрашивает: «копны свезли ли». Но приходится добавить, что, приладив более раннюю рукопись в виде продолжения к вновь написанному, Толстой затем бросил эту работу, так как налицо известная несогласованность: повторения и даже противоречия. Повторением является указание в обеих рукописях отдельно возраста старика Щетинина (60 лет). Несогласованностью — то, что в рукописи XIV (вар. № 13) говорится, как старик Щетинин называл сына сокращенно вместо Никишки — Никиш; в вар. же № 15 сказано: «молодой князь Никишка, как его звал отец».

В рукописи XV сватом Щетинина назван Курбатов, между тем как в рукописи XVI сватом является И. И. Хованский. Поэтому нельзя безоговорочно считать одну рукопись продолжением другой. В виду этого и печатаем их в порядке их написания.

С другой стороны и рукопись XV (вар. № 14) может служить продолжением рук. XVI, если брать ее содержание, начиная со второй страницы, где поставлена римская цыфра II. Эта римская цыфра II также указывает на то, что Толстым предполагалось приладить этот вариант в качестве продолжения другого начала. Таким началом могла служить рук. XVI, ибо она кончается указанием на праздничный роздых, а как раз предшествующая цыфре II фраза говорит о том, что в день именин Лефорта «по всему войску... не было службы». То обстоятельство, что и здесь Толстой не доработал рукописи так, чтобы она тесно примкнула к началу ркп. XVI и даже не зачеркнул предшествующих строк, тоже не позволяет соединить эти рукописи. Поэтому все три варианта печатаются раздельно в предположительном порядке их написания. Бумага всех трех отрывков одинакового качества.

Эти отрывки по содержанию связаны основным действующим лицом — главой семьи Щетининых. У Толстого в вариантах фигурируют следующие Щетинины: Иван Лукич (ркп. В. XVI, В. XIV, В. XII), иногда он называется Толстым Лукой Иванычем (ркп. В. XIII, В. XIV и В. XVII), иногда Василием Лукичем (В. XV); упоминаются его дети: Григорий (В. XV), Илья (В. XII), Лев (В. XIV), Петр (В. XIV) и более детально представлена фигура среднего сына — Никиты. В двух отрывках упоминается Щетинина жена (XIV, XVII), в одном из этих отрывков она названа Анной Тихоновной. — Родом Щетининых Толстой интересовался, поскольку его весьма занимал собственный род, а его прабабкой, женой Андрея Толстого, была Александра Ивановна Толстая, рожденная Щетинина (ум. 1811 г.). В родословной, составленной Толстым и сохранившейся среди его бумаг, написано после перечня ряда лиц: «из них известны и живут в 20-ых гг.» (очевидно 18 в.) — далее названы Головин, Н. Ф. Горчакова, П. А. Толстой, затем стоит: «имена известны» и назван Ив. Б. Щетинин. У Ивана Борисовича был сын Иван Иванович, дочерью последнего и являлась Александра Ивановна Толстая. В «Русской родословной книге» Лобанова-Ростовского значатся следующие «Иваны» из рода Щетининых времен XVII и XVIII вв.: Иван Васильевич Щетинин, московский дворянин (упом. под 1658 г.), Иван Иванович большой, дворянин московский (упом. под 1669 г.), Иван Иванович меньшой, дворянин московский (упом. под 1669 г.).

Вариант № 15 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 16 (ркп. В. XVII). Описание конца летних работ. Упоминается Л. И. Щетинин и кн. Анна Тихоновна. В виду этого упоминания Щетинина относим отрывок к роману времен Петра, а именно к циклу Кожуховского похода.

Вариант № 16 печатается впервые в настоящем издании.

Вариант № 17 (ркп. Г. XVIII), В начале идет вводный рассказ о семье Апраксиных по выходе замуж Марфы за царя Федора в 1682 г. Затем — непосредственный приступ, как летом 1695 г. в Москву приехала погостить старушка Апраксина к сыну и дочери царице. На этом рукопись обрывается. В виду того, что события отнесены к 1695 г., включаем отрывок в цикл вариантов времен Азовских походов.

Вариант № 17 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Варианты №№ 18 и 19 (ркп. Г. XIX). В первом приступе описывается приезд боярина Хованского в Москву; он хочет хлопотать перед царем за любимого сына, арестованного за грабеж. В «Бумагах Петра» (л. 14) мы находим следующую конспективную запись Толстого, предопределившую настоящий отрывок: «Хованский в Москву просить за сына, один сын в потешных. Притворяется старик прогрессистом. Нанюхался крови. Пытал Лопухина».

Bо втором приступе, набросок которого имеется в той же рукописи, описывается постройка кораблей. Весь великий пост Петр в Воронеже. Народа согнано много тысяч. Весна. Вскрытие Дона. Прибытие из Архангельска А. Головина с корабельными мастерами. — Этот отрывок соответствует следующей записи на листке № 21: «в марте в лесах по Воронежу более 30 000 людей, работали суда. — В апреле спуск судов».

Картина весны, данная Толстым во втором абзаце отрывка, находится в соответствии со следующим историческим описанием погоды в Воронеже в марте месяце 1696 г.: «Ненастное время увеличивало тяжесть труда: до половины марта шли проливные дожди, так, что реки вскрылись; потом вдруг наступила стужа; реки опять стали, и от жестокого холода не было возможности работать на верфи в продолжение пяти дней. В конце марта весеннее солнце согрело воздух и оживило природу, реки выступили из берегов». (Устрялов, «История царствования Петра», II, стр. 266.)

Варианты №№ 18 и 19 в настоящем издании впервые печатаются по подлинникам.

Вариант № 20 (ркп. Г. XX). Содержание: Ф. А. Головин принимает у себя в доме на Яузе гостей: Лефорта, Репнина и двух Голицыных. Дано лишь описание действующих лиц. — Сохранился следующий конспект Толстого: «Головин Фед. Алексеич, старше Петра. Очень образованный, по латыни знает, посол в Китае. Друг Лефорта. Хороший рассказчик. С усами, статный». Конспект составлен по «Словарю достопамятных людей» Бантыша-Каменского (С. П. Б. 1847, ч. I, стр. 429 и сл.).

Вариант № 20 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Варианты №№ 21 и 22 (ркп. Г. XXI). Описывается начало второго похода на Азов. Солдат Алексей Щепотев. Встреча царского корабля. Петр бросает шляпу в воду. Щепотев достает шляпу и подает ее царю. Он остается на корабле.

С седьмого листа рукописи — другой вариант, в котором дается подробное описание того, как Щепотев ныряет и достает шляпу Петра. Описание наружности Петра. Щепотев рассказывает о себе, о том, почему он ушел в солдаты. В награду просит водки. Петр оставляет его у себя. — По сравнению с предшествующим (21) вариантом этот вариант более яркий, с конкретными деталями.

По вопросу о прототипе Щепотева в изображении Толстого следует указать на сержанта Михайлу Щепотева, которого, как верного человека, Петр приставил для наблюдения за действиями Шереметева в 1705 г. Шереметев жаловался Петру на Щепотева, но царь не выдал его, из чего видно, что Петр полагался на Щепотева (Соловьев, XV, стр. 153, 159—160). Во время приготовления ко второму Азовскому походу фигурировал другой Щепотев, Иван Андреев, который, будучи стольником, был послан «приводить разных людей солдат» (Желябужский, стр. 62—63). Толстовский Щепотев действует во время Азовских походов и попадает в милость Петру.

Варианты №№ 21 и 22 впервые напечатаны в журнале «Новый Мир», 1925, 5, стр. 14—23.

Варианты № 23 (ркп. Г. XXII). Описывается въезд в Москву братьев Посошковых через Тверскую заставу. Слышна пальба. Празднование Азова. Разговор Посошкова с десятским.

Начало отрывка взято Толстым почти дословно у Желябужского (Записки, стр. 105): «И февраля в 13 день, в субботу, на сырной неделе, у Красного села на пруде сделан был город Азов, башни, и ворота, и коланчи нарядные, и потехи были изрядные, и государь изволил тешиться». В публикуемом варианте введены в действие два брата Посошковых. Из них Иван — известный автор трактата «О скудости и богатстве», — книги, которая сохранилась в Яснополянской библиотеке с многочисленными отметками Толстого. Толстой в задуманном им рассказе отправлялся от следующих исторических данных. В конце 1696 или начале 1697 г. монах Авраамий, строитель в Московском Андреевском монастыре, подал царю тетради с указанием того, чтò в поведении царя соблазняет народ. Авраамия пытали, и он указал, кто именно у него бывал: «...да села Покровского крестьяне Ивашка да Ромашка Посошковы, — и те все, бывая у него в монастыре, такие слова, что в тетрадях написано, говаривали» (Соловьев, XIV, стр. 242). Толстой описывает поездку Посошковых в Москву, причем они, по замыслу Толстого, как раз едут в Андреевский монастырь.

В этом отрывке примечательно как то, что Толстой хотел выдвинуть в одном из замыслов романа этого интересного самоучку, первого русского экономиста, так и вообще переход Толстого от картин жизни высшего общества того времени к попыткам изображения народной среды эпохи Петра. Этот интерес к крестьянской жизни Толстого всего более раскрывается в дальнейших вариантах циклов Д и Е.

Вариант № 23 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 24 (ркп. Д. XXIII). Описание Пасхи 1708 г. В чистый четверг в Ясную поляну возвращается крестьянин Василий Меньшовской барщины; он должен попасть в набор. С 1705 по 1708 гг. было пять наборов солдат. — В подлиннике Толстым не проставлен день Пасхи 1708 г., хотя на отдельных листках-картотеке в разделе «времена года» значится: «Пасха 1708 г. 4-го Апреля».

Толстой замыслил изобразить средостение между велениями власти и преломлением распоряжений Петра в трудовых условиях жизни народной гущи, вызывавших народные бунты и бегство к казакам в вольную степь. Об этом свидетельствует следующий конспект к данному отрывку, сохранившийся на отдельном клочке бумаги: «в Ясн. п[оляне]. Бежали от рекрутчины. Волк[онский] в баню у Бабаед[ихи]. Василий отдается», и далее: «Дмитрий Раскольник. — Башкирцы и Булавин».

Вариант № 24 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 25 (ркп. Д. ХХІV). Дан облик Ясной поляны, в каком виде она была при Петре в 1709 г. Описание местности. Количество населения. Избы и быт. Заработки. Крестьянские порядки. 5 помещиков: Бабоедов, Карцов, Меньшой, Дурнова, Абремова. — Имена помещиков, указываемые Толстым, подтверждаются документально. Сохранилась в бумагах Толстого копия «росписи Крапивенского уезда села Кочеков церкви... о состоящем при оной церкви в приходе нижеименованных чинов людям с оставлением против каждого имени о бытии в нынешнем 1740 г. у исповеди». В этой росписи по деревне Ясная поляна значатся: капитанша вдова Анна Феодорова дочь Максимовская жена Бабаедова, у нее — дворовых людей 29 чел., крестьян 76; Феодор Лукин сын Карцов, дворовых людей 10 и 65 крестьян; вдова Аксинья Григорьева дочь Михайловская, жена Дурного, крестьян 17; Татьяна Григорьева дочь, Ивановская жена Абремова, крестьян 4; Михайло Трофимов Меньшой, крестьян 28. — Имена помещиков, значащихся в наброске Толстого, соответствуют приведенному перечню; совпадает в приблизительном исчислении и количество крестьян. В рукописи ошибка — вместо Абремовой надо читать Абрескова или Обрезкова. Ошибка росписи отразилась на рукописи Толстого. Подобные данной росписи материалы и могли служить Толстому исторической ориентировкой при составлении вариантов №№ 24 и 25. Роспись находится в папке L Архива Толстого, хранящегося в Библиотеке им. Ленина, и заключена в следующую обложку: Выписка из бумаг, присланных от преосвященного архиепископа тульского Никандра. Кроме того в распоряжении Толстого была рукопись: «Родословная Карцовых, владеющих Ясной поляны, Крапивенского (бывшего Соловского) уезда с 1736 по 1746 год и краткая записка о переходе той деревни в род Карцовых» (16 лл.). Рукопись эта хранит на себе пометы, сделанные рукой Толстого. Архивные выписки этой рукописи были сделаны И. Николевым в Москве и посланы Толстому 1 мая 1879 г. Хранится рукопись в ГТМ (№ 4523).

Отрывок писан в 1879 г. (сравни первую фразу: «теперь в 1879 г.»).

Вариант № 25 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 26 (ркп. E. XXV). Действие происходит в 1723 г. в деревне Сидоровой Мценского уезда. Дана картина деревенской жизни и психологии угнетенных крестьян. Описывается отец Захар, потом жизнь крестьянина Корнея после смерти отца. Роды его жены в рабочую пору и разговор Корнея в ночном с мужиками. Разговор сначала касается политических событий того времени (что Петр остался в Стекольном и что теперь другой царь, подменный), потом переходит на личную и семейную жизнь Корнея.

Отрывок писан в 1877 г. или несколько позднее, судя по следующей записи С. А. Толстой от 25 октября 1877 г.: «Сегодня он мне говорит: один сын не сын, два сына — пол сына, а три сына сын. Вот для моего начала эпиграф» (ДТ, I, стр. 39), сравни с фразой Толстого в данном варианте: «есть пословица — один сын не сын, два сына — пол сына, три сына — сын». В связи с этим нужно счесть ошибочной датировку Дружкиной, утверждающей со слов Грузинского, что «приблизительно в 1873— 74 гг. Толстой создает отрывки крестьянского романа, озаглавленного «Корней Захаркин». («На Лит. посту», 1927, 14, стр. 23.) Другая ошибка Дружкиной заключается в том, что она относит этот отрывок «Корней Захаркин» к роману Толстого «Декабристы», тогда как этот набросок изображает события конца царствования Петра. Тихон Полнер тоже неверно датирует варианты №№ 26, 30 и 31, относя их написание к 1872 году («Голос минувшего на чужой стороне», 1926, I (XIV), стр. 19).

В своих черновых выписках («Бумаги Петра», второй и четвертый раздел) Толстой намечал для широких масс населения начала XVIII века два возможных исхода из условий невыносимого гнета, наложенного государственной властью: 1) уход в степи, объединение в казачестве, бунты — активное сопротивление, 2) бегство в леса, раскол, молитвы и тяготение к старине — пассивная реакция. В сохранившихся же отрывках «Корнея Захаркина» Толстой развернул повествованье лишь в сторону пассивно-созерцательного изживания русским человеком XVIII века невзгод жизни.

В связи с частичной переменой и вставками, сделанными Толстым, текст не всюду согласован. Так на стр. 221 упоминается Феофан; при намеченной Толстым последовательности он здесь не уместен, следовало бы поставить Корней.

Вариант № 26 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 27 (ркп. E. XXVI). Набросок представляет собою третью редакцию отрывка «Корней Захаркин» рукописи № XXV. Вторая редакция, с которой списывал переписчик данной рукописи, отсутствует. Доказательством того, что данный вариант — позднейший по сравнению с предшествующим наброском, является конспективная запись на обороте третьей страницы рукописи XXV: «Искалъ въ туманѣ мужиковъ, сказали въ Барсукахъ, а они въ Скародномъ, человѣкъ наѣхалъ». В варианте № 28 излагается, что накануне описываемого дня мужики ночевали в Скародном, что стояла мгла из-за пара, поднимавшегося в лощине, и что Корней из Скародного хотел проехать в Барсуки. Несомненно запись предшествующей рукописи определила данный эпизод в развернутом виде. В первой фразе отрывка Толстой ошибся, поставив «250 лет» вместо «150 лет».

Печатаем отрывок до того места, где кончается правка Толстого; остающаяся часть почти тождественна соответствующему месту рукописи XXV. Более подробно изложена лишь следующая часть разговора между Щербачом и Евстигнеем:

Они говорили про солдатъ, которые весь этотъ мѣсяцъ замучили ихъ постоемъ, проходя назадъ изъ Персіи, куда ходили воевать въ прошломъ году.

«Тоже и ихъ сердечныхъ жалко, — говорилъ Евстигнѣй, покачивая головой, на которой вмѣстѣ съ головой тряслась высокая, надѣтая на затылокъ шапка. — Тоже, намедни, стоялъ у насъ Копралъ, сказывалъ про Баку городъ. Загнали, говоритъ, ихъ въ такое мѣсто, что изъ земли огонь полыхаетъ, погорѣло, говоритъ, ихняго брата. Половина до смерти, а у кого руки и ноги обгорѣли и царь, сказываютъ, самъ въ томъ мѣстѣ былъ».

«Его и огонь не беретъ, сказалъ Щербачъ, куда и куда ужъ онъ ихъ негонялъ и въ Стекольномъ городу были и въ Туретчинѣ были. Теперь, сказываютъ, всѣхъ зá море погонитъ».

Вариант № 27 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 28 (ркп. E. XXVII). Вступление к историческому роману. Устанавливаются две основных причины деятельности людей: «похоть» (страстей) и «совесть»; в жизни скрещиваются оба эти пути, борьбой обоих начал и движется история. Затем следует рассуждение о причинах, благодаря которым составляются ложные суждения об исторических деятелях: 1) преклонение перед властью, 2) психологическая причина, заставляющая людей, находящихся около человека, имеющего власть, писать о нем только положительное, 3) государственные деятели сами пишут свою историю и подготавливают для нее материал, 4) причина, которую можно назвать диалектической, — желание историков слить достоинство народного деятеля с достоинством общечеловеческим.

Содержание настоящего предисловия к историческому роману по выраженным в нем взглядам стоит в близкой связи с «Исповедью». Так аналогична постановка вопроса: «иначе выраженный, вопрос будет такой: «зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожился бы неизбежной, предстоящей мне смертью?» («Исповедь», ч. XIII Сочинений Толстого, 1911, стр. 24); совпадает и определение веры: «вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни» (там же, стр. 48).

На последней странице рукописи вкраплены два абзаца, по содержанию не имеющие отношения к данному предисловию, а представляющие конспективный набросок исторического романа XVIII в. с упоминанием голода, казни попа, старика — петровского солдата, староверов и т. п. Это — наметка того возможного повествования, к которому настоящее предисловие могло бы служить введением.

Поскольку настоящий вариант примыкает по содержанию к следующему отрывку (№ 29 ркп. XXVIII), открывающемуся конспективным предисловием, где речь идет о страхе смерти (а в варианте № 28 рассуждение тоже исходит из мысли о неизбежности смерти), естественно отнести настоящее предисловие к роману «Сто лет». Порядок написания был таков: сначала Толстой набросал вариант № 29, включающий краткий конспект предисловия (всего 1 страница) и затем излагающий в развернутом виде содержание первой главы романа «Сто лет». Затем уже Толстой решил развить конспективное введение и составил вариант № 28. Сообразуясь с требованиями строгого соответствия рукописям и текстологической точности, печатаем сначала полное введение, затем первую главу романа с непосредственно ей предшествующим и с ней связанным конспективным приступом. Мысли, выраженные в предисловии, впрочем, не связаны только с планом писания романа из XVIII века. В определенный этап работ над «Декабристами» Толстой так же точно смотрел на задачи художника в области исторической прозы XIX века. Так 8 января 1878 г. Толстой говорил жене, что, как фон нужен для узора, так и ему нужен фон, который и будет его теперешнее религиозное настроение, «вот, например, смотреть на историю 14-го декабря, никого не осуждая, ни Николая Павловича, ни заговорщиков, а всех понимать и только описывать» (Дневники С. А. Толстой, 1860 — 91. М. 1928, стр. 41). Публикуемый нами набросок предисловия тоже кончается словами: «я буду с помощью божьей описывать их так, как будто о них не существует никакого суждения».

Еще в 1853 г., читая русскую историю Устрялова, Толстой высказал мысли на задачи историка, близкие к взглядам, которые он выразил в настоящем вступлении к историческому роману: «Каждый исторический факт необходимо объяснять человечески и избегать рутинных исторических выражений. Эпиграф к Истории я бы написал «Ничего не утаю». Мало того, чтобы прямо не лгать, надо стараться не лгать отрицательно — умалчивая». Запись в Дневнике от 17 декабря 1853 г., см. т. 46 настоящего издания, стр. 212.

На рукописи помета, свидетельствующая о времени написания: «1879 февраль 16».

Вариант № 28 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику. Первый абзац варианта приведен Б. М. Эйхенбаумом в статье «Лев Толстой и Петр Первый» («Литературный Ленинград» 1934, № 23 (45) от 20 мая).

Вариант № 29 (ркп. E. XXVIII). После предисловия (исторического введения, в котором характеризуется замысел автора описать за 100 лет жизнь русского народа) идет рассказ о мужике Онисиме из под Мценска. Описание семьи и хозяйства. Приезд из ночного. Выезд на работу. Вследствие наступления родов, беременная жена уходит с работы. Рождение мальчика. Приготовления к крестинам.

Имя Онисима в отрывке неустойчиво: то это Онисим, то Дмитрий (Митюха); часто, зачеркивая ранее стоявшее «Онисим», Толстой надписывает «Дмитрий». Не унифицируем имени и оставляем всюду так, как стоит в рукописи. В одном месте отрывка (стр. 236), где воспроизведен разговор, как будто фигурируют зараз два лица: и Дмитрий и Онисим; но возможно такое понимание реплик, что они принадлежат ехавшему с обозом Савоське, который догнал Онисима.

Вариант № 29 в настоящем издании впервые печатается по подлиннику.

Вариант № 30 (ркп. E. XXIX). Описание перехода Вяземского поместья в другие руки после смерти Вяземского. Ссора Настасьи Федоровны Горчаковой («Баскачихи») с Вяземским. Арест сына Баскачихи. Поездка ее в Петербург. — Единственный отрывок, где фигурирует новая столица (описание въезда в Петербург и «нового прешпекта»). Рукопись может служить продолжением предшествующего начала.

Образ Н. Ф. Горчаковой усиленно занимал Толстого, о чем свидетельствуют многочисленные записи о ней. На листке-карточке № 40 мы читаем: «Горчаковы Фед. Вас. † 1699, его жена, Настасья Федор. Баскакова, р. 1652 † 1738. Ив. Фед. род. 1691. 1731 — майор, воевода в Суздале». В конце рукописи №XXVI среди других имен стоит: «Горчакова, Настасья Федор., ур. Баскакова 70 лет. Ее сыновья. Иван. Роман». Значится она также в одной родословной схеме, сделанной Толстым на отдельном листе бумаги; срв. также Горчаковых в набросках романа «Труждающиеся и обремененные».

Вариант № 30 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант 30-а (ркп. E. XXX). По содержанию этот вариант, озаглавленный «Сто лет», тесно примыкает к варианту № 29. Действие происходит в том же 1723 г. в Чернском уезде. Главные действующие лица: крестьянин Дмитрий (вначале он фигурирует как Онисим, имя, которое Толстой тут же всякий раз зачеркивает), жена его Марфа. Рассказывается, как Дмитрий был в ночном и потом приехал домой. Подозревает, что жена родит девочку. Описания самих родов нет. — Текст исключительно сложный с большим количеством отмен и вычеркнутых мест (вначале почти сплошь); многочисленные вставки. В целом вариант далек от того, чтобы представить цельный доработанный текст.

Вариант № 31 (ркп. E. XXXI). Описываются роды, которые происходят в поле в противоположность варианту № 29. В общем по сравнению с вариантом № 29 данный отрывок лаконичнее, описывая событие родов с точки зрения матери, а не отца.

Первой фразой отрывка: «156 лет тому назад» определяется время написания варианта: 1879 год.

Вариант № 31 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 32 (ркп. E. XXXIII). Вариант состоит всего из трех предложений. К этому листку тесно примыкает следующий набросок.

Вариант № 32 впервые печатается в настоящем издании.

Вариант № 33 (ркп. E. XXXIII). Воспоминания Онисима Иванова Бодрова о начальных годах своей жизни. Первые детские впечатления. Образ бабушки.

Варианты №№ 26, 27, 29—33 связаны между собою общностью замысла и содержания. Фигуры крестьянина и его жены всюду повторяются, меняется лишь имя: сначала это Корней Захаркин (варианты №№ 26 и 27), затем Онисим Марков (варианты №№ 29), Дмитрий, перемежающийся, впрочем, с Онисимом (вар. №№ 29 и 30-а), опять Онисим (вар. № 30), наконец этот Онисим Петров (вар. №№ 31) превращается в Ивана Бодрова, а сын его становится Онисимом (вар. № 32 и 33). Повсюду дана одинаковая крестьянская среда, и описывается рождение сына или ожидается рождение ребенка. Толстой менял точку зрения на то же событие: так последняя рукопись вводит в описание той же среды, но от лица мальчика, постепенно подрастающего, предшествующие же очерки исходят от лица рассказчика, повествующего о мальчике и его рождении, как объективном факте (особенно это оттеняется сопоставлением данного варианта с содержанием предшествующего начала).

Вариант № 33 впервые печатается в настоящем издании.[316]

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ, ОТНОСЯЩИХСЯ К РОМАНАМ.

В архиве Л. Н. Толстого, хранящемся в Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина, имеются следующие рукописи, относящиеся к романам из эпохи конца XVII — начала XIX в.:

A. I (папка XXII) (вариант № 1). Автограф, 4°, 3 лл., исписано 6 страниц. Бумага Каменской фабрики № 3. Много правки. Чернила выцветшие. Начало: «Стрѣльцы. 17 Марта 1629 года».

A. II (папка XXII) (вар. № 2). Автограф, 4°, 1 л., исписанный кругом, по качеству бумаги и бледным порыжевшим чернилам напоминающий рук. № XXVII—XXXIII; по содержанию отрывок примыкает к первым наброскам романа. Начало: «7290 года <27 Апрѣля> въ четверкъ на Ѳоминой недѣлѣ померъ послѣдній Русскій Царь».

Б. III (папка XXII) (вар. № 3). Автограф, 4°, 2 лл., бумага фабрики Гончарова, низкого качества, чернила черные. Начало: «1. Князь В. В. Голицынъ ужъ 12 лѣтъ былъ первый человѣкъ въ Русскомъ Царствѣ».

Б. IV (папка XXII) (вар. № 4). Автограф, 4°, 4 лл. бумаги фабрики Гончарова, низкого качества. Чернила черные. Исписано шесть с небольшим страниц. В конце четвертой страницы рукой Толстого написано шесть строк, имеющих отношение к «Азбуке» и не связанных с текстом настоящей рукописи. Эти строки написаны в обратном порядке и зачеркнуты. Зачеркнутое начало: «Князь Василій Васильевичъ Голицынъ». Не зачеркнутое: «Какъ на терезахъ твердо — не двинется сидитъ».

Б. V (папка XXII) (вар. № 4°). Копия автографа IV, сделанная рукой С. А. Толстой; 4°, 10 лл. бумаги фабрики Говарда; чернила лиловые; исписано 13 страниц. Заглавие: «Отрывки изъ задуманнаго романа временъ Петра І-го, гр. Л. Н. Толстого». В виду авторитетности данной копии, сделанной рукой С. А. Толстой и использования ее в редакторских комментариях, включаем этот манускрипт в число рукописей романа, хотя на нем нет следов правки Толстого.

Б. VI (папка XXII) (вар. № 5). Автограф, 4°, 2 лл., бумага низкого качества; чернила черные; исписано 3 страницы. Начало: «Какъ твердо — не двинется — сидитъ <положе> на землѣ латокъ вѣсовъ». В конце рукой Толстого написано: «Гавно» и зачеркнуто С. А. Толстой другими чернилами. Цвет чернил, которыми С. А. Толстая проставляла другие пометы на автографе, свидетельствует о том, что данное зачеркивание принадлежит ее руке.

Б. VII (папка XXII) (вар. № 6). Автограф, 4°, 1 л., исписана одна страница; чернила черные. Начало: «Твердо — не двинется сидитъ на землѣ гиря на одной сторонѣ <латокъ> вѣсовъ».

Б. VIII (папка XXII) (вар. № 7). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Гончарова низкого качества, чернила черные, исписано 3 страницы. Первый абзац, начинающийся со слов: «Хоть коротка Августовская ночь» зачеркнут, затем начало: «Всю Сентябрьскую длинную ночь не спалось Князю Борису Алексѣевичу Голицыну».

Б. IX (папка XXII) (вар. № 8). Автограф, 4°, 12 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные, исписано 22 страницы. Начало: «Прошелъ мѣсяцъ съ тѣхъ поръ, какъ молодой Царь Петръ Алексѣевичъ переѣхалъ изъ Москвы въ Троицо-сергіевскую Лавру».

Б. X (папка XXII) (вар. № 9). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные, исписано 3 страницы и начата 4-я. Начало: «<Князь> Только что ударили въ большой колоколъ къ вечерни, наканунѣ праздника Рожества Богородицы».

В. (папка XXII) (вар. № 10), Взят из «Бумаг Петра», л. 10. См. материал к роману времен Петра I, стр. 679—680.

В. XI (папка XXII) (вар. № 10-а). Автограф, 4°, 1 л., исписано полторы страницы, много зачеркнутого; чернила черные. Начало: «Осенью 1694 года <Царь> пока Царь Петръ Алексѣичъ <только вернулся изъ> былъ въ Архангельскѣ». В настоящем издании не печатается.

В. XII (папка XXII) (вар. № 11). Автограф, 4°, 3 лл. бумаги Сергиевской фабрики; текст на 5 страницах, 6-я содержит конспект; чернила черные. Начинается с зачеркнутых слов: «Послѣ уборки хлѣба въ 1694 году пришли грамоты». Потом рукопись была переработана, и начальными словами оказались помещенные на 5-й странице: «Въ 203 году (1694) посланы отъ Царей грамоты», затем идет вторая половина четвертой страницы, а потом должны по содержанию следовать страница первая, вторая, третья и начало четвертой.

В. XIII (папка XXII) (вар. № 12). Автограф, F°, 3 лл. бумаги фабрики Говарда, с полями в половину листа; чернила порыжевшие, правка черными чернилами. Начало: «Въ Сентябрѣ 1694 года, подъ Москву было собрано <потѣшное> войско».

В. XIV (папка XXII) (вар. № 13). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда. Первая страница, начинающаяся со слов: «Осенью 1694 года», зачеркнута. Незачеркнутое начало на второй странице: «Въ это утро къ Князь М. [?] И. пришелъ обозъ изъ вотчины».

В. XV (папка XXII) (вар. № 14). Автограф, 4°, 4 лл. бумаги Сергиевской фабрики, исписано пять с половиной страниц, чернила черные. Зачеркнутое начало: «Обозъ Московскаго полку стоялъ за рѣчкой». Ниже зачеркнутое, но восстановленное начало: «Отъ лѣса и до Кожухова».

В. XVI (папка XXII) (вар. № 15). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила черные. Начало: «Старое и новое. I. Въ <началѣ осени 1694 года> концѣ 1693 года Ефремовскій помѣщикъ Князь Иванъ Лукичъ Щетининъ».

В. XVII (папка XXII) (вар. № 16). Автограф, 4°, 1 л. бумаги низкого качества, исписана одна страница с небольшим. На обратной стороне математические исчисления; чернила черные. Вначале поставлено «I», зачеркнуто 20 строк, начинающихся со слов: «Только стала заниматься заря». Незачеркнутое начало: «Уборка запоздала отъ дождей».

Г. XVIII (папка XXII) (вар. № 17). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги, фабрики Говарда. Чернила черные. Начало: «Въ 1668 году Астраханскій воевода Апраксинъ».

Г. XIX (папка XXII) (вар. 18 и 19). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Сергиевской фабрики, чернила черные. Содержит два варианта: первый (18) начинается с зачеркнутых слов: «26 Января 1696 года померъ», незачеркнутое начало: «5 Ноября 1695 года въ Москвѣ было <молебствіе> благодарственное молебствіе о благополучномъ возвращеніи втораго Царя Петра Алексѣевича изъ Азовскаго похода».

Другое начало (19), занимающее следующие две страницы, начинается со слов: «I. Весь великой постъ 1696-го года Царь Петръ Алексѣичъ прожилъ въ Воронежѣ на корабельной верфи».

Г. XX (папка XXII) (вар. № 20). Автограф, 4°, 2 лл. плотной бумаги, чернила черные. Начало: «Старое и новое». «То Царей мало что одинъ, три — съ Царевной было».

Г. XXI (папка XXII) (вар. №№ 21 и 22). Автограф, 4°, 10 лл. бумаги фабрики Говарда. Чернила черные. Начало: «I. Изъ Воронежа, <внизъ по Дону> къ Черкаску на корабляхъ, на стругахъ, на бударахъ, внизъ по Дону бѣжало царское войско».

С листа 7 — другой вариант, начинающийся со слов; «II Когда Алексѣй ударился головой объ воду».

Г. XXII (папка XXII) (вар. № 23). Автограф, 4°, 1 л., чернила рыжеватые. Начало: «1705 года, февраля 13 день въ субботу на сырной недѣлѣ, у Краснаго села на прудѣ».

Д. XXIII (папка XXII) (вар. № 24). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Сергиевской фабрики. Исписаны две страницы, начата третья. Чернила порыжевшие. Начало: «Въ 1708-мъ году <Святая> Пасха».

Д. XXIV (папка XXII) (вар. № 25). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Каменской фабрики; исписано четыре страницы, чернила порыжевшие. Первые пять зачеркнутых строк начинаются со слов: «Было это давно». Далее незачеркнутое начало: «Деревня Ясная Поляна».

E. XXV (папка XXII) (вар. № 26). Автограф, 4°, 24 лл. бумаги Каменской фабрики № 7, чернила порыжевшие. Первые два листа чистые. Начиная с третьего листа текст писан рукой переписчика. Этот переписанный текст представляет собою очерк «Ванька Каин» неизвестного автора. С 12 листа начинается автограф Толстого: «Карней Захаркинъ и братъ его Савелій. В 1723 году жилъ въ Мценскомъ уѣздѣ». Писано с одной стороны листа, за исключением трех вставок, сделанных на обороте. Всего, считая и эти две страницы, 11 страниц. Чернила основного текста черные, правки — порыжевшие. Последовательность текста такова: первая страница, вторая, третья и четвертая; против полей четвертой страницы на соседней странице стоят крест и слова: «Они говорили на 8 стр.». На самом деле фраза, начинающаяся со слов: «Они говорили» стоит на полях седьмой страницы и текст отсюда продолжается далее на восьмой странице до слов: «назад на 4 стр.»; отсюда надо читать оставшуюся часть текста на полях четвертой страницы, затем то, что написано на обороте ее, далее текст идет непрерывно на пятой, шестой и седьмой странице, кончая словами: «Вотъ живъ же», далее следует вставка на обороте шестой страницы и заключительный абзац на странице восьмой.

E. XXVI (папка XXII) (вар. № 27). Копия рукой неизвестного переписчика с поправками рукой Толстого, 4°, 8 лл. бумаги Каменской фабрики № 7, вложенных в обертку из бумаги фабрики Сергеева; чернила черные; исписано переписчиком пятнадцать с небольшим страниц, затем исправленных рукою Толстого. К странице одиннадцатой две вставки на полулистке почтовой бумаги рукою Толстого. Далее основная рукопись уже без поправок Толстого. В пяти случаях слова при переписке не разобраны, вместо них переписчиком оставлены пустые места. На обороте последнего листа рукописи сведения о гр. Петре Андреевиче Толстом и о других предках Льва Николаевича и их летах в 1720 г. (рукой Толстого). Начало: «Тому назадъ 250 лѣтъ, при царѣ Петрѣ».

E. XXVII (папка XXII) (вар. № 28). Автограф, 4°, 6 лл. бумаги фабрики Говарда, исписано 12 страниц выцветшими чернилами. Читать текст рукописи следует так: сначала идет первая страница, потом четвертая, пятая, восьмая, девятая, десятая, одиннадцатая и двенадцатая, до половины страницы, где поставлен крест и слово «назадъ», приводящие обратно к странице второй, затем страница третья, потом следует основной текст шестой, седьмая страница, поля шестой страницы и, в заключение, самый конец страницы двенадцатой. Данный переход со страницы на страницу явствует из расставленных знаков и находится в соответствии с содержанием отрывка» Начало: «Какихъ бы мы ни были лѣтъ».

E. XXVIII (папка XXII) (вар. № 29). Автограф, 4°, 6 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила порыжевшие, исписано десять с половиной страниц. Начало: «Конспектъ. Предисловіе. Страхъ смерти <уничтожаетъ> отбиваетъ охоту жизни».

E. XXIX (папка XXII) (вар. № 30). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги фабрики Говарда, чернила порыжевшие. Исписано кругом четыре страницы. Начало: «Въ <тотъ самый день> то время какъ родился въ <селѣ Зарѣчномъ> Вяземской <слободѣ> Иванъ Онисимовъ». Текст рукописи обрывается на полуслове; продолжение утрачено.

E. XXX (папка XXII) (вар. № 30-а). Автограф, 4°, 6 лл. Листы неровно вырезаны из тетради, так что обрезаны слова. Чернила рыжеватые, исписано шесть линованых страниц с многочисленными поправками, на обратной стороне этих шести листов имеются лишь две вставки. На обороте седьмого, уже не линованого, последнего листа тетради две вставки в шесть строк. Начало: «Сто лѣтъ. 1 часть. 1 глава. Рожденіе Ивана». В настоящем издании не печатается.

E. XXXI (папка XXII) (вар. № 31). Автограф, 4°, 2лл. бумаги фабрики Говарда № 4, чернила порыжевшие, исписано две с половиной страницы. Начало: «156 <года> лѣтъ тому назадъ, въ царствованіе Петра I <въ селѣ Вяземскомъ Чернскаго уѣзда ро> у крестьянина села Вяземскаго Чернскаго уѣзда родился ребенокъ — мальчикъ.

E. XXXII (папка XXII) (вар. № 32). Автограф, 4°, 1 л. бумаги фабрики Говарда, Чернила выцветшие, исписана одна четверть первой страницы. Начало: «Онисимъ <Бодровъ> родился въ 1721 году».

E. XXXIII (папка XXII) (вар. № 33). Автограф, 4°, 2 лл. бумаги Каменской фабрики, чернила порыжевшие, исписано две страницы с небольшим. Начало: «1. Съ тѣхъ поръ какъ онъ сталъ себя помнить».

ПРИМЕЧАНИЯ К МАТЕРИАЛАМ РОМАНА ВРЕМЕН ПЕТРА I.

Кроме рукописей, которые представляют ряд художественных набросков к роману времен Петра I, в архиве Толстого сохранились различные бумаги, имевшие значение подготовительных материалов к его работам. Сюда относятся: 1) отдельные рукописные листы в общей обложке с надписью «Бумаги Петра», 2) пятьдесят девять листков с записями в форме своеобразной картотеки. (Записи этих двух разрядов документов сделаны собственноручно Толстым.) 3) «Ванька Каин» — статья неизвестного автора, переписанная рукой неизвестного переписчика; 4) выписки из дневника Гордона на немецком языке, переписанные неизвестной рукой; 5) копии различных актов времен Петра I, сделанных для Толстого в Тульских архивах; 6) девяносто две копии разных дел XVII и XVIII вв. из Московского архива министерства юстиции.

В настоящем издании подлежат опубликованию материалы за №№ 1 и 2. В том виде, в котором эти заметки набросаны Толстым, они представляют ряд обрывочных, часто бессвязных записей, не представляющих вразумительного материала для чтения. Разбросанные кое-где Толстым указания на ряд книг, откуда он делал свои выписки, и анализ содержания отдельных записей позволили установить, что, как «Бумаги Петра», так и отдельные листки-картотека представляют собою свод записей из исторических исследований и материалов, относящихся к концу XVII и началу XVIII века. В публикуемых «Бумагах Петра» имеется девять ссылок на исторические книги; из них шесть относятся к «Истории России» С. М. Соловьева, три — к двум многотомным произведениям Д. Бантыша-Каменского, а именно, к его пятитомному «Словарю достопамятных людей русской земли», изд. 1836 г. и трехтомному дополнительному словарю, изд. 1847 г. Из всех ссылок Толстого восемь указывают на определенные томы и соответствующие страницы, как «Истории» Соловьева, так и Словарей Бантыша-Каменского, одна же ссылка представляет собою глухое указание на XVIII том «Истории» Соловьева, сделанное на полях рукописи. Подробный анализ всех записей Толстого в «Бумагах Петра» показывает, что все они извлечены из этих двух источников: шести томов «Истории России в эпоху преобразования» С. М. Соловьева и из Словарей Бантыша-Каменского.

Все извлечения делались Толстым под известным углом зрения и вводились в известную систему записей, объединенных общими заглавиями. Первый раздел записей Толстого представляет собою выписки из Соловьева специально о Петре. Второй раздел он обозначил: «Казаки». Раздел этот представляет собою свод выписок о движении казаков в эпоху Петра, о Булавине и бунтах того времени. Третий и четвертый разделы озаглавлены Толстым: «Общее». Под этим следует понимать общую характеристику эпохи. Свод выписок по этим четырем разделам составлен по Соловьеву, причем для каждого раздела в отдельности Толстой последовательно делал извлечения из ряда томов истории Соловьева в эпоху преобразования. Для первого раздела использованы томы XIV—XVI и XVIII, для второго — XIV—XVI, для третьего — XIII—XIV и XVIII, для четвертого — XIV—XVI. После этих четырех равделов идут разделы, содержащие в себе ряд выписок с характеристиками следующих деятелей эпохи Петра: Ушакова, Татищевых, П. А. Толстого, В. Н. Татищева, Ф. А. Головина, Бориса Голицына, Андрея Матвеева, Куракина, Ромодановского, Курбатова, Шереметева, Репнина, Шафирова, Ягужинского, Феофана Прокоповича, Стефана Яворского, Головкина, Дмитрия Ростовского, Иова Новгородского, Мазепы и Михаила Голицына. Эти краткие характеристики состоят из извлечений, сделанных, главным образом, по Бантышу-Каменскому, куда вкраплены отдельные выписки, сделанные по Соловьеву. После этих выписок с характеристиками отдельных лиц следует листок с рядом вопросов, которые хотел выяснить для себя Толстой. Следующий ряд выписок — о Лефорте и Петре — сделан по Бантышу-Каменскому. Дальнейшие подробные выписки о Меншикове и почти незаполненный лист с записями о Лефорте сделаны по XIV, XV и XVI томам Соловьева. Наконец, последний ряд выписок составлен более или менее последовательно в алфавитном порядке по второму тому Словаря достопамятных людей, изд. 1836 г., и включает в себе сведения о следующих лицах: Гагарине, Ганнибале, Генинге, Глике, Б. А. Голицыне, В. В. Голицыне (с попутными выписками о царевне Софье), М. М. Голицыне, А. М. Головине, И. М. Головине, Головкиных, Девиере, В. В. Долгоруком, В. Л. Долгоруком, Г. Ф. Долгоруком, М. Ю. Долгоруком, Я. Ф. Долгоруком и Иове Новгородском. К этим листам in F° приложены клочки бумаги и обрывки листов, на которых вдоль и поперек сделаны отдельные пометки Толстым, вне всякой связи друг с другом, представляющие собою разрозненные записи для памяти.

Все записи первого цикла («Бумаги Петра»), за исключением упомянутых разрозненных помет, представляют собою выписки из печатных исторических источников, лишь в двадцати трех местах имеются отрывочные характеристики и пометы, повидимому, принадлежащие самому Толстому. 1. «Вообще сравненья любит, и особенно «семя», «пахота» (о Петре). 2. «Так на ж тебе? затем и уехал из под Нарвы» (о Петре). 3. «Петр непременно обозлился на что нибудь под Нарвой, — так вот же вам». 4. «Петр делал все по совету, но все обстоятельно». Далее: «Чудесные распоряжения о выступе из Гродна», несколькими строками ниже: «1708. Болен, лихорадка, скорбутика, деятельность, толковитость удивительная... Распоряжение в Москве слово в слово 12 год». 5. «Объяснение заповедей гениальное» (о Петре). 6. По поводу Петра Толстого: «Нужен чистый враг нововведений — ученый». 7. О нем же: «Широкий, умный, как Тютчев блестящ». Сравнение с поэтом Ф. И. Тютчевым. 8. О пребывании Петра I с Лефортом за границей: «Лучшее поэтическое время». 9. О Петре: «Сенаторы сравнивают с Александром Македонским, но он не увлекается и осторожные предписания отступления». За этим идет ряд несвязанных между собою слов (см. в тексте стр. 410) и в конце: «Ненавидел сына и хотел убить». 10. «Катерина — ха-ха-хи». 11. О Мазепе: «Спокойно ругает своих и всех, и медлительно, прилично, — сластолюбец. 12. Толстому же принадлежит сопоставление Андрея Ушакова с Аракчеевым. 13. Толстой дал следующую характеристику В. Н. Татищева: «Во взятках сознается толково, ясно. Просторно в голове, но не ясно». 14. Об Аввакуме: «Злой, энергичный. Быстрая речь, на волоске шутка мрачная». 15. Сравнение Бориса Голицына с Михайлом Потыком. 16. Характеристика Куракина («образован, бесцветен»). 17. О Стефане Яворском — «желчный». 18. О Дмитрии Ростовском: «ученый тонкий, честный». 19. О Михаиле Голицыне— «рыцарь». 20. О Геннинге — «делец честный». 21. Помета: «не пускали в русском платье к церквам — выдумка». 22. По поводу того, что Меншиков дал 420 золотых для выплаты польскому королю за участие в шведской войне, Толстой пометил: «Лакей — барину». 23. По поводу услуг, которые оказывал Ганнибал Петру, помета «Митенька барство». Толстой отметил, как бы его брат Д. Н. Толстой отнесся к требованиям Петра. На ряду с этим самому Толстому принадлежит формулировка тех вопросов, которые он ставил себе в виде заданий.

Состав записей на отдельных листках второго цикла сложнее. На них имеются записи со следующими заголовками: 1. «Москва. Города». 2. «Кремль». 3. «Г. Москва». 4. «Постройки, работы». 5. «Города. Петербург». 6. «Постройки. Петербург». 7. «Общий вид города». 8. «Бродячий народ». 9. «Игры». 10. Список «святых». 11. «Быт. Деньги». 12. «Духовенство». 13. «Монастырское имение». 14. «Одежды». 15. «Быт. Внешность». 16. «Постройки». 17. «Стрельцы». 18. «Круги». 19. «К описанию бунта 1682 г.» 20. «1682 г.». 21. «1695». 22. «1698». 23. «Быт. Дороги». 24. «Войско. Название полков». 25. «Война. Приемы». 26. «Местопребывание. Петр». 27. «Быт. Рекруты». 28. «Нравы правительства Петра». 29. «Петр. Приближенные». 30. «Петр. Семейные». 31. «Петр. Характер». 32. «Царский дом». 33. «Царевич Алексей». 34. «Фамилии». 35. «Времена года» и ряд записей с художественными наметками без заглавия и с пометой: «Кое-что».

Для выяснения того, откуда брались Толстым выписки для его своеобразной картотеки, мы находим в ней еще менее данных, чем в «Бумагах Петра». Лишь дважды Толстой сослался с точным обозначением страниц на XIII том истории Соловьева и на второй том «Истории Петра Великого» Устрялова. Другие ссылки таковы: 1) Забелина 35 стр. без обозначения соответствующего произведения, 2) 66 год. «Чтения», кн. IV. 3) Глухие ссылки: «У Забелина», «рассказывает Берхгольц» и в другом месте: «Вебер». 4) Просто указание страниц без автора и названия книги: 80 стр., стр. 169, стр. 115. Подробное изучение всех записей обнаружило, что выписки на листках-карточках сделаны из следующих источников: Забелин. 1. «Домашний быт русских царей». 2. «Домашний быт русских цариц» и 3. «Опыты изучения русских древностей и истории». Устрялов, I—IV и VI томы «Истории царствования Петра Великого». Туманский, «Собрание разных записок и сочинений о жизни Петра Великого», ч. I (сюда входят сочинения А. Матвеева и Крекшина). Соловьев, «История России»; «Журнал или поденные записки Петра Великого с 1698 г.». Корб, Дневник. Вебер, Записки, а также родословные книги Долгорукова и Лобанова-Ростовского и один том Словаря Бантыша-Каменского.

Если в «Бумагах Петра» Толстой комбинировал извлечения из Соловьева и Бантыша-Каменского, то таких комбинированных записей на листках-карточках еще больше. Здесь Толстой еще менее сохраняет последовательность страниц своих источников, делая выписки из разных мест: то начала, то конца, то середины книги. Собственные суждения Толстого на листках таковы: 1. «Остается невыясненным, в чем состоял второй бунт стрельцов. Казнь Янова — мало. Неужели только то, что после казни Хованских они разобрали оружие и засели в Москву. Не раскольничье ли движение за казнь Пустосвята?». 2. «Для раскольников знамение креста и молитва господня, т. е. господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас или господи Иисусе Христе, боже наш, помилуй нас — важно, ибо это одни внешние знаки». 3. «Поймали разбойника, а Петра не поймали». 4. По поводу того, что царь уезжая разным боярам поручил Москву и никто не знает кому, и всё идет — помета: «Очень важно». 5. В разделе «Петр. Характер» вся характеристика Петра дана Толстым от себя. 6. О нем же: «Зубы дергать, щекотать, заставлять делать противное». 7. Самостоятельные наброски даны Толстым на четырех листках. 8. Фраза по поводу того, что, в случае объявления царем Иоанна, Софья сразу получила бы власть: «Последнее законнее (оно и восторжествовало)». 9. О стрелецком бунте: «Говорит, что побили многих, не называя. Неправда. Их судили и всё раскопали, что они сделали». 10. О тех же событиях 1682 г.: «Должна была быть борьба Нарышкиных против стрельцов, а то откуда злоба на них». 11. Собственный вывод Толстого, что в песне о Гришке Растриге имеется в виду Петр.

Текст записей Толстого воспроизводится следующим образом. Корпусом печатаются слова, написанные самим Толстым. Для того, чтобы текст был удобочитаем, вставляются петитом отдельные цитаты из тех источников, откуда Толстой делал свои выписки. В начале каждого абзаца, с которого начинаются новые цитаты, в квадратных редакторских скобках указывается источник, откуда Толстой заимствовал соответствующие выписки. В конце цитаты, в квадратных скобках ставится соответствующая страница источника. Слова, принадлежащие Толстому, или помещаются внутри той фразы, из которой он их извлек и, таким образом, вкрапливаются в цитату соответствующего исторического источника, или приводятся в начале или конце цитаты (смотря по смыслу и расположению выдержек); при этом, если приводимая цитата из исторического источника требует изменения падежа или времени глагола и т. п. в словах Толстого, то это всякий раз оговаривается в сноске; для экономии места цитаты, извлекаемые нами из исторических источников, приводятся в сокращенном, сжатом виде, с пропуском отдельных слов или выражений; соответствующие многоточия не проставляются, а равно не оговаривается изменение падежей и т. п. В случаях, когда, соблюдая экономию места, не удавалось подвести под цитату слова Толстого, вставлялись вместо цитат из исторических источников отдельные фразы, выражения или слова редактором, каждый раз в квадратных скобках.

Таким образом, текст печатаемых материалов состоит из трех слоев: 1. Слова, написанные Толстым — корпусом, с соблюдением строгих правил транскрипции и правописания Толстого, по старой орфографии. Отдельные ошибки Толстого всякий раз оговариваются; при включении слов Толстого в цитату изменение прописной буквы на строчную не оговаривается. 2. Цитаты, взятые из исторических источников — петитом. 3. Слова, вставленные редактором — петитом в квадратных скобках.

С отдельных листков Толстого была сделана копия рукой С. А. Толстой (хранится в ГТМ). На первой странице этой копии значится следующее:

«Копия с отдельных листков, найденных в одном из ящиков отцовской шифоньерки гр. Льва Николаевича Толстого и с тетрадочки небольшой в виде записной книжечки.

Переписано графиней С. А. Толстой февраля и марта 1911 года.

Записки эти, повидимому, относились к задуманному Львом Николаевичем сочинению времен Петра I. Несколько начал хранятся в настоящее время в Историческом музее. На мои вопросы, почему Лев Николаевич не продолжал этой работы, он мне говорил, что не мог в своем воображении восстановить обыденную жизнь в ту эпоху русских людей, народа, общества, двора и прочее.

Гр. С. Толстая.

4 февраля 1911 г.

Дальше переписан мною дневничек в листах и другие заметки, мысли и проч.».

После этих слов Софьи Андреевны приписано: «Карандашные исправления сделаны мною по сверке с оригиналом в сентябре 1912 г. в Ясной поляне. А. Грузинский».

В своей статье «Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I» Грузинский пишет: «Помимо материалов, хранящихся в Москве, автор этих строк еще в 1912 г. имел возможность в Ясной поляне видеть и перечитать с разрешения С. А. Толстой те «Записные книжки», о которых она говорит. Точнее, это были отдельные, разноцветной плотной бумаги, ровно обрезанные в восьмушку листы. Их было около сотни; С. А. их уже переписала, но, проверяя по оригиналу, я внес ряд поправок, главным образом, в неразобранные ею или неверно прочтенные, старинные слова и специальные термины. Спустя семь лет, производя музейную опись в Ясной поляне, уже после смерти С. А., я не видел вновь оригинала, и теперь материалы эти известны пока лишь в копии, исправленной, как сказано, мною, но, конечно, не вполне, так как тогда не было возможности навести справки». («Новый мир», 1925, № 5, стр. 26.)

В настоящее время этот оригинал, как и «Бумаги Петра», хранится в АТБ. В виду того, что записи представляют собою отдельные разрозненные листки, последовательный порядок текста не мог быть установлен с полной достоверностью. Первая С. А. Толстая пыталась расположить текст в известной последовательности. В ее копию были внесены поправки А. Е. Грузинским в связи с расположением материала. Мы отступаем от намеченного в копии порядка, главным образом, при группировке разделов № 17—25, в которых мы усматриваем хронологическую последовательность. Кроме известной условности в расположении материала, в записях имеются неточности, допущенные самим Толстым. Это в особенности касается перевода дат дневника Корба, проставленных у автора по новому стилю, — их Толстой весьма неточно переводил на старый стиль. Имеется также ряд других ошибочных дат. В публикуемый в настоящем издании текст внесены исправления, сделанные на основании сличения выписок Толстого с теми историческими источниками, из которых он их заимствовал. Всякий раз такие исправления оговариваются в сноске. Не всегда правильная последовательность текста, сложность самих записей — компилятивный их характер, а также несомненное пользование Толстым кроме печатных материалов и рукописными, не позволили свести все записи Толстого к определенным источникам, которыми он пользовался. Надо также помнить, что время наиболее интенсивных занятий Толстого над историческими материалами падает на юбилейный 1872 г., когда праздновалось двухсотлетие рождения Петра I. По свидетельству Межова за этот год вышло свыше тысячи названий книг, журнальных и газетных статей, посвященных Петру I и его времени. При обильно поступавшей в Ясную поляну прессе теперь трудно установить, что могло попасть в поле зрения Толстого. Отсюда пропуски в отнесении ряда выписок к определенным источникам. Оговорим это по разделам, согласно приведенным выше заголовкам.[317]

Первый раздел: «Москва — Города» составлен Толстым по двум томам Истории Соловьева и по двум книгам Забелина: «Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст.» и второй части «Опытов изучения русских древностей и истории». Не сведены к первоисточникам восемь начальных строк, три строки о мосте на Неглинной — в середине текста, а также пятнадцать последних строк. (Строки обозначаются по листкам подлинника.)

Раздел: «Кремль» составлен по обеим упомянутым книгам Забелина, а также по его труду «Домашний быт русских цариц». Раздел о Москве не выявлен.

Раздел «Постройки-работы» составлен по четвертому тому «Истории царствования Петра Великого» Устрялова.

Разделы о Петербурге и его постройках составлены по четвертому и шестому тому «Истории царствования Петра» Устрялова.

Следующие четыре небольшие раздела остались невыявленными.

Раздел «Деньги» составлен по XV тому Истории Соловьева.

Остались неизвестными источники следующих двух разделов: «Духовенство» и «Монастырское имение». При составлении последнего Толстой, повидимому, пользовался какими-то рукописными источниками.

В основе раздела «Одежды» лежат, повидимому, записки Вебера и книга Забелина «Домашний быт русских царей». Впрочем, отдельные предметы списка одежды и украшений нельзя свести к какому-либо определенному источнику. Раздел «Быт. Внешность» сводится к Веберу и Забелину. Раздел «Постройки» опирается на Забелина. Раздел «Стрельцы» и «Круги» составлен по первому тому Устрялова. Раздел о бунте 1682 г. всецело опирается на записки Матвеева, напечатанные в первом томе собрания разных сочинений о жизни Петра Великого Туманского. Поставленная в заголовке в скобках фамилия Медведева, надо думать, связана с мыслью Толстого о необходимости использования записок Сильвестра Медведева, составившего описание первого стрелецкого бунта.

Раздел «1682 г.» опирается как на Матвеева, так и на старинную рукопись Крекшина, напечатанную в том же томе собрания бумаг Туманского. Последние восемь строк, писанные другими чернилами, заимствованы из Забелина.

Сведения по разделу «1695 г.» взяты из Устрялова. Все выписки раздела «1698» (три листка, заключающие также сведения по 1699 г.) сделаны по дневнику Корба. Датировка записей, приведенных из Корба, переведена Толстым на старый стиль.

Следующие три небольшие раздела к источникам не сведены.

Хронологическая канва для раздела «Местопребывание. Петр» заимствована из журнала Петра Великого, куда вкраплены отдельные указания из неизвестного источника.

Раздел «Быт. Рекруты» к источнику не сведены. «Нравы правительства Петра» составлены по Устрялову, хотя данные сведения не вполне покрываются этим источником.

Раздел «Петр. Приближенные» составлен по Соловьеву, Бантышу-Каменскому и по Забелину (Домашний быт русских царей и цариц). Впрочем, здесь встречаются сведения биографического характера, которые могли быть заимствованы из разных исторических источников, и трудно определить, из каких именно. К этому разделу примыкает наметка художественного характера, а затем снова идут выписки из Забелина. Далее следуют заметки (о выдаче за Ровеля дочери Моне, о Фадемрехте, Блументросте и об аптекаре Гутбире), которые не удалось свести к первоисточнику. Раздел «Петр. Семейные» опирается на Забелина и другие источники, которые трудно точно фиксировать.

В разделе «Петр. Характер» восемь строк остаются не выясненными; что же касается средних двух абзацев и последних четырех строк, то это характеристика, сделанная самим Толстым; она была впервые неполностью опубликована А. Е. Грузинским (см. «Новый мир», 1925, 5, стр. 27—28).

Разделы «Царский дом» и «Царевич Алексей» составлены по Устрялову и Соловьеву, причем не все сведения покрываются этими источниками. Последние три строки не удалось выявить. Относительно загадочной фразы: «Как у Екатер. Иван. рассказывает Берхгольц» можно лишь указать, что о Е. И. в дневнике Берхгольца идет речь в двадцати трех местах (срв. алфав. указ. к четырем частям дневника Берхгольца).

Что касается раздела «Фамилии», то данные о членах девяти семейств взяты из Родословной Долгорукова: сюда относятся Горчаковы, Голицыны, Хованские, Апраксины, Прозоровские, Головины, Лопухины, Одоевские и Трубецкие. Сведения о семье Лыковых заимствованы из Родословной Лобанова-Ростовского (первое анонимное издание). Об остальных семьях Толстой мог заимствовать из общих пособий. Несомненно, в данном разделе он пользовался рукописными источниками (например о Лопухиных. Об имуществе А. Ф. Лопухина, переданном А. П. Толстому, Лев Николаевич располагал архивными справками, наведенными для него Николевым) и изустными указаниями, но основные сведения брались из родословных. Доказательством последнего служат значки: † и NN (вместо «умер» и «фамилия неизвестна»), которые налицо именно в этом разделе и которые характерны для техники при составлении родословных изданий. Характеристику Толстых, как «шарпчиков», Толстой взял из А. Матвеева. Неизвестно, что им имелось в виду во фразе о Петре Андреевиче Толстом, что он «в 1695 г. вдов», хотя его жена Соломонида Дубровская умерла в 1722 г.; не решаемся помощью коньектуры изменить дату 1695 на 1722 г.», ибо, по мнению Н. П. Чулкова, П. А. Толстой мог быть женат дважды. Сведений об этом нет, но и Соломониду Дубровскую удалось вскрыть совершенно случайно. Сведения об И. П. Толстом Лев Николаевич заимствовал из сохранившейся в ГТМ «Поколенной росписи Толстых 1755 г., где приведены данные по спискам 1721 и 1722 гг. О них имеется следующее примечание Николева: «что это за списки 721 и 722 годов, никак не могу придумать. Судя по тому, что в 721 году Петр Андреев был 6 лет, можно полагать, что списки эти составлены в 721 и 722 годах, но лицам не того времени, а лицам прежних служб». Приведенные Толстым материалы о Соковниных, Урусовых и знаменитой Морозовой покрываются данными, которые находятся в книге Забелина «Домашний быт русских цариц». (В разделе «Кое-что», в котором речь также о Морозовой, данные из Забелина совмещаются с собственными характеристиками и размышлениями Толстого.) Сведения об имении Голицына «Дубровицы» без сомнения взяты у Корба. Подтверждением этого является следующая запись в Записной книжке, того времени, хранящейся в Толстовском Myзee: «80 стр. дн. Корба в 30 верстах от Мо[сквы] Дубровицы, деревня Голицына». Поскольку данные, имеющиеся в родословных Долгорукова и Лобанова-Ростовского, столь же сухи, схематичны и немногосложны, как и записи Толстого, мы не дополняем этих записей из источников и, поэтому, не вводим в текст Толстого обозначения томов и страниц этих изданий.

Сведения «О временах года» нельзя приурочить к какому-либо определенному источнику, использованному Толстым. Далее идут художественные наметки Толстого. Последний листок свидетельствует об интересе Толстого к песне, посвященной Гришке Растриге, из сборника Кирши Данилова. В издании 1901 г. под редакцией Шеффера мы находим эту песнь на стр. 43—44. В ней говорится о царице Марфе Матвеевне, а также о стрельцах.

Листки с заголовками «Заговоры, песни, молитвы», «Образы», «Пословицы», «Слова» и «Грамматика», хотя и служили несомненной базой для выработки языка и стиля при писании данного исторического романа, не являются материалом лишь для этого произведения, почему эти разделы не печатаются в настоящем томе, а подлежат воспроизведению в третьем томе серии Дневников и записных книжек.

С опубликованием данных материалов выясняются ошибки, допущенные П. И. Бирюковым и А. Е. Грузинским в характеристике черновой работы Толстого при писании им романа времен Петра I. П. И. Бирюков в своей Биографии Толстого приводит ряд цитат из Записной книжки Льва Николаевича в красном кожаном переплете 1860—1870 гг. (хранится в ГТМ, № 92). В этой книжке, действительно, имеются отдельные Заметки, касающиеся романа времен Петра. (Они нами использованы в комментариях к художественным отрывкам романа.) Приводимые П. И. Бирюковым наброски весенней и летней картин природы прямого отношения к роману не имеют. Они тесно связаны с текстом одной записной книжки Толстого 1870-ых гг., хранящейся в Кабинете Толстого Ленинской библиотеки. Это дневник по дням, описывающий исключительно погоду и явления природы. Самостоятельный характер этого дневника несомненен, поэтому он опубликовывается в серии Дневников. Повторяя промах П. И. Бирюкова и даже заимствуя цитаты не из первоисточника, а из книги П. И. Бирюкова, А. Е. Грузинский ошибочно считает, что в материалах к роману «дан длинный ряд метких наблюдений жизни природы в виде сжатых признаков каждого времени года» («Новый мир», 1925, 5, стр. 26). Вообще А. Е. Грузинский при описании рукописей смешал два различных цикла текстов: специальных записей, касающихся времени Петра — на отдельных листках, и из названной нами записной книжки, хранящейся в Толстовском музее в Москве. Благодаря этому А. Е. Грузинский в описание материалов к роману включил схему Толстого, которую он называет «попыткой подвести разнообразие человеческих характеров под главнейшие сочетания душевных сил» (Там же, стр. 26). Эта схема Толстого с датой от 15 января 1872 г. не из материалов к роману времен Петра, а из хранящейся в Толстовском музее записной книжки, и к роману непосредственного отношения не имеет.

Так как дальше составления ряда начал роман у Толстого не продвинулся, то он использовал сравнительно мало данных из собранного материала для своих художественных набросков. Следует указать лишь на толки об антихристе, занесенные Толстым в раздел первый «Общее» (Бумаги Петра, л. 3), которые были использованы им при написании «Корнея Захаркина»; на данные о Борисе и Василии Голицыных (Бумаги Петра, л. 5), использованные в вариантах цикла Б; сведения о Хованском (Бумаги Петра, л. 14) (срв. с вариантом № 18), на раздел «Стрельцы» (листок № 17), послуживший материалом для варианта № 1; в разделе «Круги» имеются сведения о Шакловитом, допрос которого является сюжетом варианта № 8; в разделе «1695» включены фразы, послужившие отправными пунктами при написании вариантов №№ 19 и 21; раздел о бунте 1682 г. связан по содержанию с вариантами цикла А.

Публикуемые материалы в обработанном виде легко вскрывают тот подбор книг и исследований, которые действительно читались и изучались Толстым. Этот подбор четко характеризует историческую подготовленность Толстого. Опираясь на публикуемые данные, можно составить конкретную картину исторических чтений Толстого. Ими легко опровергается скептическое отношение к его историческим занятиям (срв. Виктор Шкловский, «Материал и стиль Льва Толстого в романе Война и мир», стр. 43 — о списке книг, составленном для Толстого, как материале к истории Петра Великого). Анализом публикуемого материала устраняются ошибки, допущенные П. И. Бирюковым при составлении списка источников к роману: Бирюков дает свод имен авторов, исходя из того, что «эти имена попадаются нередко в заметках его Записных книжек» (Б, II, стр. 203). При установлении подлинного списка книг, изучавшихся Толстым, надо исходить из следующего: 1) несомненно, что Толстой изучал те исторические книги, из которых им делались выписки, а также те произведения, сведения из которых были использованы Толстым в качестве исторической основы при написании отдельных художественных отрывков романа,[318] 2) к этим книгам следует присоединить те издания, которые имеются в Яснополянской библиотеке с пометами Толстого, 3) наконец, сюда необходимо включить и те книги, о чтении которых известно по дневниковым записям Толстого и С. А. Толстой. Нельзя опираться в этом вопросе на два списка книг — из писем Толстого к П. Д. Голохвастову от 6 декабря 1872 г. и от 24 января 1873 г., а также на список В. В. Стасова, как это часто делается исследователями. Толстому могли рекомендовать ту или иную книгу, но он фактически мог советом и не воспользоваться; равно он мог затребовать то или иное издание, но не использовать его. Также нельзя безоговорочно принимать пометы в дневниках и записных книжках, поскольку Толстой мог записать какое-либо название, но не воспользоваться этим указанием и не иметь даже соответствующей книги в руках. В этом отношении нельзя принять и наиболее полного списка источников к роману времени Петра I, составленного H. Н. Гусевым («Толстой в расцвете художественного гения», стр. 149—150). Так, например, пока мы не имеем никаких данных о том, читал ли Толстой книги: Пекарского «Наука и литература при Петре Великом», «Анекдоты о Петре I» Штелина и «Деяния Петра Великого», составленные Голиковым. В Яснополянской библиотеке не имеется ни одной книги из тридцати томов этого последнего издания и ни одна запись в подготовительных материалах Толстого не соответствует этомV источнику.

О материалах, к которым прибегал Толстой, следует сказать, что это не столько первоисточники, сколько научные труды по эпохе Петра I; сюда прежде всего относятся работы Соловьева и Устрялова. В научном отношении Толстой обращался к наиболее фундаментальным исследованиям, не устаревшим и поныне, даже после капитального труда М. М. Богословского «Петр Великий. Материалы для его биографии» 1925 (машинопись). Но в своих выписках он отмечает такие моменты, которые не были бы выделены историком — ученым в его выписках из прочитанного: выписки Толстого имеют чисто художественное значение; так он отмечает то обстоятельство, что лампада Головкиной была наполнена рыбьим жиром, что у дам были черные зубы, что Петр поцеловал отлично приготовленный после анатомирования труп ребенка, что боярыня Морозова виделась со старицами в нужнике, что, когда Шакловитого везли на розыск, стояла пыль от толпы. Примечательно, что оба писателя, интересовавшиеся Петром, — Пушкин и Толстой — обратили внимание на одну и ту же деталь при допросе Шакловитого, которую не найти в многотомных материалах «Розыскных дел Шакловитого», а именно, — что Шакловитый попросил есть, когда был снят с дыбы. Пушкин это заимствовал из Голикова, на которого он по преимуществу опирался, Толстой из записок Матвеева (см. стр. 171).

В период подготовки к писанию романа для Толстого имело значение не только чтение книг, но и изустная беседа с теми лицами, которые были компетентны в вопросах русской истории и культуры и которые могли всегда рекомендовать ему исторические материалы, соответствовавшие его замыслам. В этом отношении на ряду с Н. Н. Страховым, который за 1870 гг. был помощником Толстому во всех его литературных начинаниях, следует упомянуть П. Д. Голохвастова и И. Е. Забелина. Первый — автор исследования «Законы стиха русского народного и нашего литературного» — хорошо знал русские былины и русскую старину. Его переписка с Толстым за 1870 гг. свидетельствует о том участии, которое он принимал в работах Толстого над исторической прозой.

Есть основание думать, что уже в 1870 гг. Толстой имел общение с И. Е. Забелиным. Во всяком случае в Записной книжке Толстого того времени сохранился личный адрес Забелина: Третья Мещанская, Ив. Егор. [рядом с церковью] Филиппа митрополита, дом Панова против Кечера. Судя по фразе в письме к С. А. Толстой от 19 марта 1879 г. [319] «К Соловьеву — историку — его нет», Толстой был знаком с С. М. Соловьевым. Широко пользуясь и внимательно читая «Историю России» Соловьева, Толстой, однако, не выказывал особого расположения к историку. На клочке бумаги, ныне утраченном, сохранилась любопытная помета Толстого о нескольких лицах (в том числе и о Соловьеве) с точки зрения сочетания разных человеческих способностей: «Голохвастовъ не знаетъ, слишкомъ азарт[ен]ъ; поэтъ Григорьевъ не можетъ выраз[ить], Соловьевъ знаетъ не важно, слишкомъ азартенъ и не пытается выражать». Этот клочек лежал среди других бумаг, связанных с замыслами исторических романов XVIII века. Кроме П. Д. Голохвастова и И. Е. Забелина помощь в подыскании исторических материалов оказывал и В. В. Стасов, уже во второй период работ Толстого над романом (срв. ТС, стр. 20—21).

Наконец, кроме печатных материалов и изустных бесед, имели значение рукописные источники.

Ниже мы даем описание и характеристику тех архивных и рукописных документов, которые имеются в архиве Толстого, хранящемся в Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина, и в Ясной поляне.

Сюда прежде всего относится статья неизвестного, писанная рукой переписчика, озаглавленная «Ванька Каин» (о самой рукописи см. в описании рукописей, относящихся к роману времен Петра I, XXV). В ней имеется целый ряд стилистических особенностей, которые резко говорят против авторства самого Толстого (встречаются такие выражения, как «светлые рельефы прошлого», «эпические когномены», «собственный кодекс нравственности»; вообще язык слишком книжный для Толстого).

Но есть основание предполагать, что статья эта написана или под идеологическим воздействием Толстого или принадлежит перу автора, близкого по воззрениям к Толстому. Таковым мог быть тот же П. Д. Голохвастов. Статья размером приблизительно в треть печатного листа составлена по XI тому «Песен, собр. П. В. Киреевским». Автор статьи обильно использовал примечания редактора Бессонова. Однако, он только пользовался ими, но идеологически сильно расходился со своим источником: тенденции автора более демократические, чем у Бессонова, без того официального славянофильства, которое так сильно у последнего. Основная мысль статьи ярко выражается в следующих словах второй и третьей страниц, которые и стилистически родственны Толстому: «По отношению к выдающимся личностям, к более или менее крупным единицам из своего прошлого, народная память относится не менее своеобразно: она большею частью останавливается не на светлых личностях, которых общественная деятельность, или личные не рядовые качества, или слепое счастье высоко поднимало над общим уровнем, но большею частью на личностях иного закала или на тех, которых воля, зло направленная, и память по себе оставила недобрую, или на тех, которые своими страданиями купили себе право на народную память или же заслужили эпические когномены «несчастненьких». Таковым и был живший в первой половине XVIII века «проклятый» герой голытьбы удалой Ванька Каин». Помимо совпадения исторических эпох имеется связь между рассуждениями этой статьи и точками зрения, высказанными Толстым в его теоретическом предисловии к задуманному роману «Сто лет» (см. вариант № 28, стр. 225—232), а также с записями, касающимися казачества.

Далее, сохранились на двух страницах в архиве Толстого (папка XXII) выписки на немецком языке из дневника Гордона, сделанные неизвестной рукой. Выписки касаются князя Бориса Алексеевича Голицына и использованы Толстым в варианте № 7, стр. 165—166.

Наконец, в папке № XL сохранился перечень грамот XVII века и копии девяти документов: 1) послания патриарха Иоакима от 15 апреля 1682 г., 2) выпись с межевых и мерных книг, по которым определяются границы вотчины Предтечева монастыря, 3) список с грамоты Алексея Михайловича на Коломну об очищении домовых и дворовых мест, 4) выпись о вводе казначея Предтечева монастыря во владение поместьем села Малинова, 5) копия жалованной грамоты игумену Предтечева монастыря, по которой ему отдана во владение мельница на реке Упе в Туле, 6) об отказе Предтеченскому монастырю двора с хоромным строением на берегу Упы, 7) копия с грамоты на владение Предтечевым монастырем деревни Лысковой, 8) о даче послушной грамоты на вотчину Каширского уезда и 9) выпись из Каширских писцовых книг. Из перечисленных девяти бумаг в пяти речь идет о владениях Тульского Предтеченского монастыря; этот монастырь интересовал Толстого, о нем, очевидно, должна была итти речь в романе, и в своих листках — картотеке в разделе «Монастырское имение» Толстой в первых набросках заносит несколько заметок об этом монастыре. Но данные, имеющиеся в Записной книжке, взяты не из перечисленных выше документов, а извлечены из какого-нибудь иного, неизвестного нам, источника.

Кроме документов, хранящихся в АТБ, в ящике дивана в кабинете Толстого в Ясной Поляне лежит кипа дел — копии рукой архивиста И. Николева. Всего девяносто два документа. Их источник троякий: это — извлечения из дел Сыскного приказа, из архива Правительствующего сената и из секретных дел Преображенского приказа. Состав бумаг таков:

А. Дела Сыскного Приказа.

Сюда относятся: 1—2) дела об убийствах (1738 г., № 530, 2^1/2 лл. и 1739 г., № 561, 2 лл.); 3) «Убийство и побег колодников» (1738 г., № 260, 18^1/2 лл.); 4) «Побег» (1737 г., № 328, 3^1/2 лл.); 5-6) два дела о побеге колодников (1737 г., № 274, 14 лл. и № 321, 7 лл.); 7) «Побег колодников» (1738 г., № 450, 10^1/2лл.); 8) «Побег колодницы» (1738 г., № 387, 4 лл.); 9—10) два дела о расколе (1738 г., № 385, 6^1/2 лл. и 1739 г., № 616); 11) «Разбой» (1737 г., № 532, 66 лл.); 12) «Разбой и убийство в Ряжском уезде» (1737 г., № 434, 38^1/2 лл.); 13) «Разбой и пристанодержательство» (1732 г., № 188, 12 лл.); 14) «Блуд» (1739 г., № 316, 3 лл.); 15) «Блуд и убийство» (1739 г., № 537, 2^1/2 лл.); 16) «Мужеложство» 1739 г., № 460, 3 лл.); 17) «Волшебство» (1738 г., № 474, 2 лл. — «чтоб от блудного дела детей не родить, давала незнамо какое лекарство»).

Б. Дела из архива Сената.

Сюда относятся, прежде всего, материалы комиссии о ворах и разбойниках: 18—24) семь дел об убийствах: 1745 г., № 356, лл. 267—273, в копии 7^1/2 лл.; 1746г., № 356, лл. 88—94, в копии 3 лл.; 1746 г., № 356, лл. 98—106, в копии 4 лл.; 1746 г., № 356, лл. 119—121, в копии 2 лл.; 1746 г., № 356, лл. 141—144, в копии 2 лл.; 1746 г., № 356, лл. 161—166, в копии 4 лл.; 1746 г., № 356, лл. 183—186, в копии 2 лл.; 25—26) два дела о мужеубийстве (1744 г., № 356, лл. 193—197, в копии 4^1/2 лл. и 1746 г., № 356, лл. 145—149, в копии 2 лл.); 27) «Смертоубийство» (1746 г., № 356, лл. 45—54, в копии 4 лл.); 28) «Отцеубийство» (1746 г., № 356, лл. 95—97; в копии 1 л.); 29) «Мужеубийство» (1746 г., № 356, л. 134—140, в копии 2 лл.); 30) «Женоубийство» (1726г., № 691, лл. 181—184, в копии 2 лл.); 31) «Разбой» (1745 г., № 356, лл. 129—133, в копии 4 лл.); 32) «Разбой и убийство» (1746 г., № 356, лл. 314—348, в копии 16 лл.); 33—35) три дела о разбоях и убийствах (1746 и 1745 гг., № 356, лл. 55—67, 68—87 и 167—182 лл.); 36—37) два дела о разбое и пристанодержательстве (1746 г., № 356, лл. 150—160 и 234—266); 38) «Грабеж и разбой» (1746 г., № 356, лл. 1—44, в копии 34 лл.); 39) «Побег и кражи» (1745 г., № 356, лл. 205— 209, в копии 3 лл.); 40) «Побег из ссылки и убийство» (1745 г., № 356, лл. 107—118, в копии 6 лл.); 41) «Пристанодержательство» (1745 г., № 356, лл. 122—128, в копии 5 лл.); 42) «Блуд» (1728 г., № 696, лл. 219— 222, в копии 2^1/2 лл.); 43—45) три дела о блуде и детоубийствах (1746 и 1747 гг., № 356, лл. 187—192, в копии 2 лл.; лл. 198—204, в копии 2 лл.; лл. 226—233, в копии 2^1/2 лл.); 46) «О Рязанове (преступления его)» 1723 г., № 273, лл. 823—828, в копии 3^1/2 лл.; на последней странице рукой Толстого набросана таблица прямых предков Льва Николаевича (по отцу пяти поколений); 47) «О Панове (преступления его)» (1723 г., № 273, лл. 736—741, в копии 2^1/2 лл.).

Особняком стоят специально интересовавшие Толстого документы сенатского архива по делу обер-фискала Нестерова и его сообщников (1724 г.); сюда относятся: 48) «О Нестерове (преступления его)» (№ 273, лл. 683—694, в копии 10 1/2 лл.); 49) «О Нестерове (имения его)» (№ 273, лл. 1118—1128, в копии 2 лл.); 50) «О свойстве обер-фискала Нестерова с обер-секретарем Сената Масловым и надворным интендантом Мошковым» (1726 г., № 691, лл. 137—140, в копии 2 лл.); 51) «О Щетинине (преступления его)» (1724 г., № 273, лл. 699—702, в копии 2^1/2 лл.); 52) «О Желябужском, Ратманове, Болотном и Щетинине» (1724 г., № 273, лл. 726, в копии 1 л.); 53) «О Желябужском (преступления его)» (1724 г., № 273, лл. 715—720, в копии 4 лл.); 54) «О Желябужском (имения его)» (1724 г., № 273, лл. 538—547, в копии 10 лл.).

В. Дела Преображенского приказа.

За 1695 г. 55) Столбец Преображенского приказа секретных дел № 388 (дело Гришки Тарлыкова, наказанного за воровство, за непристойные на его боярина Петра Тимофеевича Кондырева слова и за непочитанье его; 12 лл.).

За 1696 г. 56) Столбец № 497 (дело по поводу непристойных слов, сказанных Василиской Кабылиной; 2^1/2 лл.); 57) Столбец № 519 (о наказании Илюшки за его воровство, за раскол и непристойные слова — «де ныне вера новая и старый животворящий крест переменен и в церквах служат по новому»; 7 лл.).

За 1700 г. 58) Столбец № 739 (о наказании Парамошки нагого за его воровство и непристойные слова; 8 лл.); 59) Столбец № 1027 (об Усманском солдате Ганке Шмуйлове — о непристойных его словах про великого государя; 26 лл).

За 1701 г. 60) Столбец № 484 (об Авраамии, бывшем строителе Андреевского монастыря; 20 лл.); 61) Дело № 1017 (о споре про государя и непристойные слова; 3 лл.); 62) Столбец № 101 (о непристойных словах Григория Букреева); 63) Столбец № 1021 (о воровстве и непристойных словах Евтюшки Никонова — де великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич проклят, потому что он в Московском государстве завел чулки и башмаки; 4 лл.).

За 1702 г. 64) Столбец № 1085 (о битье кнутом и урезании языка келейнику Осипу Захарову за рассказ его о том, как во сне пришед стар человек с бородою говорил ему, Осипу: «государя де в Москве нет, а которой государь на Москве и есть, и это де не государь, антихрист»; 1^1/2 лл.); 65) Вязка 4, дело 41 (дело Дементьевой, говорившей: «ныне де антихристовы воины приехали и землю раззорили всю и большой [sic] де благочестивый в среду и пятки и в посты все мясо едят»; 3 лл.).

За 1703 г. 66) Вязка 4, д. 21 (дело Петра Никифорова, уличенного в расколе; 5 лл.); 67) Вязка 4, д. 26 (дело Евтифия Шишкина о непристойных словах, сказанных им про государя: «ныне де спрашивают с крестьян наших подводы, а и так де мы от подвод и от наборов и податей раззорились; у меня де один двор крестьянский, а сходит с него рубли по четыре на год; а ныне де еще сухарей спрашивают; государь де свою землю раззорил и выпустошил; только де моим сухарем он государь подавитца; а живет де он государь все в немцов и думы думает с ними; и выбранил де он Евтифей его государя матерно»; после пыток Шишкин умер; 21^1/2 лл.); 68) Вязка 4, д. 33 (об укоризне [агитации] против брадобрития; 26^1/2 лл.); 69) Вязка 4, д. 34 (дело Юрия Никитина; 2 лл.); 70) вязка 4, д. 49 (об учинении наказания Ивану Кондратьеву за слова: «государь де наш сидит ныне в заключении, и для того де выбирают из слобод нашу братью, чтоб его государя выручить»; 3 лл.); 71) Вязка 4, д. 53 (об учинении наказания Подшиваловой за то, что она тужила о казненных стрельцах — бить батоги; 9^1/2 лл.); 72) Вязка 4, д. 84 (об учинении наказания за непристойные слова Марье Большаковой; 5 лл.); 73) Вязка 4, д. 88 (дело Карпа Панкратова, говорившего непристойные слова: «государь де изволил тягло положить на мелких мужиков, а на нас де не положил, глупый де государь, что на нас тягло не положил»; 2^1/2 лл.); 74) Вязка 4, д. 90 (о наказании Семена Романова за его ложные воровские слова; 2 лл.).

За 1721 г. 75) Вязка 37, д. 3 (о Николае Иванове — за непристойные слова: «дурак де царь Петр Алексеевич — такая мать»; 2^1/2 лл.).

Двадцать один документ за номерами 55—75 по настоящему списку составляют копии тех самых дел, которые были затребованы Толстым в архиве Министерства юстиции во время его пребывания в Москве в октябре 1879 г. Срв. «Красный архив», т. XXII, стр. 248. Следующая копия примыкает к предшествующим, поскольку о соответствующем деле есть собственная помета Толстого в его записной книжке. Это — 76) столбец № 335 (о непристойных словах иконописца Трифона Иванова; 1692 г.; 5^1/2 лл.).

Сверх всего затребованного Толстым специально Николевым были высланы копии еще целого ряда секретных дел Преображенского приказа. Сюда относятся:

За 1697 г. 77) Столбец № 656 (о непристойных словах Никитина, Богданова и Нагибина; 3^1/2 лл.).

За 1698 г. 78) Столбец № 686 (о непристойных про царское величество словах, произнесенных кн. Алексеем Петровичем Прозоровским; 3 лл.).

За 1699 г. 79) Столбец № 684 (об Афанасии Ефремове и Сеньке Микифорове; 2^1/2 ЛЛ.); 80) Столбец № 700, лл. 42—45 (о бабе, Алексеевой дочери, о которой говорили, будто она «испортила блаженные памяти великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича», 3 лл.).

За 1700 г. 81) Столбец № 635 (дело Лариона Зломана; 7 лл.); 82) Столбец № 817 (об оговоре попа Ивана и дьячка Ефремка, — последний будто говорил: «как де будут такие указы к нам в погосты присланы, и я де от того пойду жить в лес, а не стану де здесь жить и мясо в среды и пятки и в великий пост есть»; 6 лл.).

За 1701 г. 83) Столбец № 913 (об оговоре изветчика расстриги Ивашки; 10^1/2 лл.); 84) Столбец № 900 (дело о попе Павле и Тарасии по поводу неистовых слов попа Павла; 5^1/2 лл.).

За 1703 г. 85) Вязка 5, д. 2 (о наказании изветчика Семена Жегулина за его затейные слова; 6 лл.); 86) Вязка 5, д. 22 (дело о рылянах; 13 лл.).

За 1704 г. 87) Вязка 5, д. 7 (дело Петра Яковлева; 5 лл.); 88) Вязка 5, д. 8 (дело Ивана Ильина о воровстве и непристойных словах; 3 лл.); 89) Вязка 5, д. 14 (дело по поводу вора Васьки Окользина, который будучи на Москве, «пел панихиду блаженные памяти по великом государе царе, и великом князе Алексее Михайловиче..., а на гробе его государеве ставил он, Васька, сальные свечи, да он же де Васька его ж государеву гробницу облил дехтем; 2^1/2 лл.); 90) Вязка 5, д. 21 (о наказании Амирева, «чтоб он впредь врак не врал»; 6 лл.).

91) Столбцы Преображенского приказа секретные. 3 тетради. Выписки из 49 дел с 1623 по 1699 г.; на 25 лл.; 92) Вязки с секретными делами Преображенского приказа; 2 тетради. Выписки и изложение ряда дел 1702—1704 гг.; 17^1/2 лл.

Подлинники материалов к роману времен Петра I, печатающихся в настоящем издании, таковы:

I. Архив Толстого;, хранящийся в Всесоюзной библиотеке им. Ленина (папка XXII). Отдельные листы в общей обложке, с надписью рукою Толстого: «Бумаги Петра». На последней странице его же рукой: «неотвѣченныя письма». F°, 4°, 8°, 16°; 19 лл. Пагинация не Толстого.

Л. I, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Петръ. 1695—22 года. Под І-мъ Азовомъ». Исписаны обе страницы. На полях карандашом: «Объясненіе заповѣдей геніальное. Сол. XVIII, 201—2». Печатается впервые.

Л. 2, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Казаки. Въ первомъ Азов. походѣ взяли баш[ню]». Исписаны одна с третью страницы. Печатается впервые.

Л. 3, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, черные чернила, четыре строки писаны карандашом. Начало: «Общее. Станутъ смотрѣть, ты скажи». Исписаны полторы страницы. Печатается впервые

Л. 4, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Обще[е]. Бѣда, какъ Москали выполируются». Во второй части второй страницы много отдельных подчеркнутых слов и выделенных, обведенных мест. Исписаны обе стороны. Против слов: «Впечатление мужика без бороды в кудрях» Толстой чернилами нарисовал соответствующее лицо. Печатаем до слов: Сцена у церкви.

Л. 5, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, разными чернилами: черными и рыжеватыми. Начало: «Ушаковъ. Андрей Иванычъ. Аноха мужикъ, лапти семерички». Исписаны без малого обе стороны. Печатается впервые в настоящем издании.

Л. 6, автограф, 4°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Вопросы. Что извѣстно о Иванѣ Андреичѣ Толстомъ». Исписаны полторы страницы. Печатается впервые.

Л. 7, автограф, 4°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Меньшиковъ. Петръ Толстой. Сосланъ въ Соловец. съ сыномъ». Первая страница писана в два столбца. Первый столбец узкий, второй — более широкий съ пробелом. На второй странице написано в обратном по отношении к первой странице направлении семь строк, начинающихся с ваглавия: «Петръ». Печатаем текст широкого столбца первой страницы и написанное на обороте.

Л. 8, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Меншиковъ. Рубилъ корабли и хвалился, что отрубилъ 20 гол.». Исписана половина первого листа. Печатается впервые.

Л. 9, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, чернила черные. Начало: «Лефортъ. 2 Аз. походъ. Боленъ». Исписано пять строк. Печатается впервые.

Л. 10, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6. После тринадцати строк связного текста, писанного чернилами, идет ряд мелких отрывочных заметок, чернилами и карандашом, писанных в разных направлениях; лист неровно оборван. Начало: «<Окѣ> Подъ Каширой городомъ жилъ опальный Ерлоковъ бояринъ». Исписана одна страница. На обороте несколько фраз, писанных в обратном направлении по отношению к первой странице, начинающихся со слов: «<Кн. разрѣ> Спайка впереди». Связная часть текста впервые печатается в отделе вариантов романа, № 10, стр. 180—181.

Л. 11, автограф, F°, бумага фабрики Сергеева № 6, исписано карандашом полторы страницы. Начало: «Бант. K. II т. Гагаринъ». Печатается впервые в настоящем издании.

Л. 12. автограф, 4°, исписана карандашом первая страница. Начало: «1708. Меншиковъ». Ряд имен и разрозненных слов, писанных вдоль и поперек. На обороте математические вычисления.

Л. 13, автограф, 4°. Начало: «Евд. сначала горд.». Ряд разрозненных фраз и слов, писанных карандашом, размашисто в разных направлениях первой страницы. На обороте — три строки.

Л. 14, автограф, 4°, два с половиной разорванных листа. Исписана карандашом первая страница. Начало: «Тимермана взрывы побили Русскіе подъ Азовомъ». Часть текста воспроизводится в комментариях к вариантам №№ 18 и 19, см. стр. 652.

Л. 15—16, автограф, 4°, бумага фабрики Гончарова низкого качества, чернила черные. Начало: «Возвратъ въ семью Щитин. разсказъ о Голицынѣ». Написано девять строк на первой странице и семь на второй. Кроме того, на второй и третьей странице ряд математических вычислений.

Л. 17, автограф, 16°, четвертка почтового листа, начинающаяся со слова: «Бухвостовъ». Ряд имен на первой странице.

Л. 18, автограф, 16°, карандашом и чернилами исписаны обе странички. Начало: «Драгуны?»; на обороте рукой С. А. Толстой список вещей, подлежащих закупке. Среди отдельных заметок следующие вопросы рукой Толстого: «Брился ли П[етръ] до Азова? Блюлъ ли посты?», а также следующая запись: «Воронежская верфь». Ея мѣсто, ея окрестности. Стройка кораблей. Кто воевода въ Воронежѣ?» Последние двенадцать слов имеют отношение к печатаемому в настоящем издании варианту № 19.

Л. 19, автограф, 8°, писано карандашом на обратной стороне клочка какого-то делового письма по вопросу транспортирования сельскохозяйственных продуктов. Начало: «Бабій голосъ». Среди дрVгихъ отрывочных помет стоит: «Есипова. Russische Günstlinge», — два источника, которые интересовали Толстого в связи с эпохой Петра. Последняя книга Гельбига.

II. АТБ (папка 126, № 6—10). Пятьдесят девять листков. Автографы. 16°. Из них сорок семь листков нарезаны из писчей бумаги разного качества, шесть — из почтовой бумаги с линейками, четыре листка — зеленого и по одному — фиолетового и малинового цветов. Описываем листки в порядке последовательности текста настоящей публикации.

№ 1 — начало: «Москва. Города». Исписаны обе стороны. Писано чернилами за исключением первых трех строк, писанных карандашом. На обороте одиннадцать строк писаны первоначально карандашом и обведены чернилами С. А. Толстой. «Шуйскому переулку» С. А. Толстая не поняла и, обводя чернилами, ошибочно переделала на «Шуштому».

№ 2 — начало: «Кремль. Спаскіе ворота». Исписана первая страница; на обороте — одна строка. Писано чернилами за исключением оборота (карандаш). Двенадцать строк писано первоначально карандашом. Обведены чернилами С. А. Толстой.

№ 3 — начало: «Г. Моск. Изъ брусьевъ». Написано десять строк; пять — чернилами, пять — карандашом.

№ 4 — начало: «Постройки работы».[320] Написано три строки чернилами. На обороте рукой Толстого карандашом цыфровые исчисления.

№ 5 — начало: «Города. Петербургъ». Семь строк — карандашом.

№ 6 — начало: «Постройки. Петербургъ». Двадцать строк чернилами.

№ 7 — начало: «Общій видь города». Три строки чернилами.

№ 8 — начало: «Бродячій народъ». Три строки карандашом.

№ 9 — начало: «Игры». Две строки чернилами.

№ 10 — начало: «Лаврентій Калужскій». Семь строкъ чернилами

Между шестой и седьмой строчкой выкладка: заключающая перевод годов с летосчисления от «сотворения мира» — на летосчисление согласно нашей эре. Отрезок бумаги в треть листка in 16°.

№ 11 — начало: «Бытъ. Съ 1700. Деньги». Исписано чернилами больше половины первой страницы.

№ 12 — начало: «Духовенство». Тринадцать строк писано чернилами, две — карандашом.

№ 13 — начало: «Монастырскія имѣнія». Исписана первая страница с пробелами.

№ 14 — начало: «Одежды. 1718». Исписано полторы страницы чернилами, за исключением последней строчки, писанной карандашом.

№ 15 — начало: «Бытъ. Внѣшность». Исписана первая полустраница карандашом.

№ 16 — начало: «Постройки. Забѣлина 35 стр.» Писано карандашом за исключением пяти строк — чернилами.

№ 17 — начало: «Стрѣльцы». Исписано чернилами полторы страницы.

№ 18 — начало: «Къ описанію бунта 682 года (Медвѣдевъ)». Исписаны чернилами обе страницы.

№ 19 — начало: «1682. Арапъ Иванъ». Исписаны чернилами обе страницы.

№ 20 — начало: «1682. Царевна Софья». Исписано чернилами полторы страницы.

№ 21 — начало: «1695. 27 Ноября». Первая страница исписана чернилами, на обороте — семь строк карандашом.

№ 22 — начало: «698 годъ. 10 Іюня». Исписаны чернилами обе страницы.

№ 23 — начало: «698. 20 Декабря». Исписаны чернилами обе страницы.

№ 24 — начало: «11 Февр. Праздникъ Вакха». Исписаны чернилами полторы страницы. На первой странице с края арифметическое исчисление рукой Толстого.

№ 25 — начало: «Бытъ — дороги». Восемь строк писаны чернилами, четыре — карандашом.

№ 26 — начало: «Войско. Названіе полковъ». Написано чернилами семь строк.

№ 27 — начало: «Война. Пріемы». Написано чернилами три строки.

№ 28 — начало: «Мѣстопребываніе. Петръ». Исписаны обе страницы: первые семь строк — чернилами, остальная часть карандашом.

№ 29 — начало: «Бытъ. Рекруты». Исписано чернилами полстраницы.

№ 30 — начало: «Нравы правительства Петра». Исписана чернилами первая страница, на обороте — одна строка.

№ 31 — начало: — «Петръ приближенные». Исписано полторы страницы, последние четыре строки чернилами.

№ 32 — начало: «Царя Феод. кормилица». Исписана первая страница, четыре строки — чернилами.

№ 33 — начало: «позапечью лежали». На обороте другое начало: «Кое что». Писано частью карандашом, частью чернилами. Считаем текст оборота приуроченным к данному листку случайно и печатаем этот текст вслед за текстом листка № 47, близким по содержанию.

№ 34 — начало: «Петръ прибл. Монсъ вдова». Четыре строки писаны карандашом, семь — чернилами.

№ 35 — начало: «Петръ. Семейныя». Шесть строк писаны чернилами, двенадцать — карандашом. Одно слово, писанное карандашом, обведено чернилами С. А. Толстой.

№ 36 — начало: «Петръ. Xарактеръ». Исписана первая страница, частью чернилами, частью карандашом.

№ 37 — начало: «Царскій домъ». Исписана первая страница. Четырнадцать строк — чернилами, шесть — карандашом.

№ 38 — начало: «Царевичъ Алексѣй». Семнадцать строк писано карандашом, три — чернилами.

№ 39 — начало: «Фамиліи. Толстой Петръ». Пять строк чернилами, пять карандашом.

№ 40 — начало: «Фамиліи. Горчаковы». Четыре строки — карандашом, семь строк — чернилами.

№ 41 — начало: «Голиц. Борисъ Алексѣичъ». Исписано полторы страницы, часть карандашом, часть — чернилами.

№ 42 — начало: «Фам. Хованскіе». Восемнадцать строк писаны чернилами, две — карандашом.

№ 43 — начало: «Фам. Менщик.» Писано семь строк карандашом.

№ 44 — начало: «Фам. Милославскіе». Три строки писаны карандашом.

№ 45 — начало: «Ф. Ѳедоръ Матв. Апраксинъ». Две строки — чернилами.

№ 46 — начало: «Фам. Прозоровскіе». Одиннадцать строк карандашом.

№ 47 — начало: «Соковнины». Исписано полторы страницы чернилами, две строки писаны карандашом. Вслед за настоящим листком печатаем текст с оборота листка № 33, в котором также идет речь о Морозовой (Соковниной).

№ 48 — начало: «Фамиліи. — Головины». Написано тринадцать строк, два первых слова — карандашом.

№ 49 — начало: «Троекуровы». Исписана первая страница, частью — чернилами, частью — карандашом.

№ 50 — начало: «Лопухины». Исписано полстраницы, четыре слова — карандашом.

№ 51 — начало: «Ромодановскій». Четыре строки карандашом и чернилами.

№ 52 — начало: «Кн. Одоевскіе». Исписано полстраницы, последние три строки — карандашом.

№ 53 — начало: «Лыковы». Исписано полстраницы (чернила).

№ 54 — начало: «Фамиліи. Юр. Юр. Трубецкой». Исписано полстраницы чернилами и карандашом.

№ 55 — начало: «Фам. Долгорукіе». Пять строк чернилами.

№ 56 — начало: «Времена года. Пасхи». Исписано полстраницы карандашом, одна строка — чернилами.

№ 57 — начало: «Бояринъ старикъ». Исписано около полуторы страницы карандашом. Внизу первой страницы нарисован узор.

№ 58 — начало: «Св.) 1) Ѳедоръ Алексѣичъ». Исписана первая страница чернилами.

№ 59 — начало: «Былина». Четыре строки карандашом.

————

Толстой, приступив к писанию романа времени конца XVII — начала XVIII века, много работал над своим слогом и языком. Он стремился накопить достаточный лексический материал, чтобы лица романа могли заговорить свойственным эпохе и своему социальному положению языком. Поэтому в художественных отрывках романа Толстого, а равно в подготовительных материалах к нему, встречается не мало выражений и слов, характерных для эпохи ХVІІ-ХVІІІ вв., а также свойственных крестьянскому обиходу. Многие из этих слов вышли из употребления; считаем необходимым дать список встречающихся у Толстого терминов и слов, вызывающих затруднение в понимании.

Австерия (с латинского) — в эпоху Петра I — гостиница, трактир, харчевня.

Азям — верхний долгополый кафтан.

Алеша, алеха — лгун, хвастун, бахвал.

Алтын — серебряная монета в шесть денег или в три копейки.

Анамесь — намедни, недавно.

Аргамак — рослая и дорогая азиатская верховая лошадь.

Ароматник — склянка для духов, ароматница.

Батыри — по Волге так называлось особое сословие подрядчиков, занимавшихся нагрузкой, выгрузкой и перегрузкой судов и т. п.

Бахмат — малорослая, крепкая лошадь.

Ближний — старинный придворный сан, комнатный, позднее «камер».

Будара — долбленая лодка, барка.

Бурак — берестовый стоячек с крышкой.

Варок — загон, скотный двор.

Ведомец — искусник, знаток.

Венусова утеха — любовные наслаждения.

Волоковое оконце — маленькое, задвижное оконце, через которое также выволакивается дым в курных избах.

Волоть — верхняя часть, вершина снопа, колосовище.

Вощанка — сосудец, сделанный из воску.

Вывершить — свести верх.

Выносной — ездовой, верховой, форейтор.

Высожары — собственно висожары, иначе стожары — созвездие плеяд; часто так называют созвездие медведицу.

Галера — двухмачтовое судно размером от 125 до 160 футов длины и 18—30 футов ширины; в каждое весло садилось по несколько человек, нередко невольников или каторжников (katorga — галера). О русских галерах эпохи Петра I см. С. Елагин, «История русского флота. Период Азовский». Спб. 1864, стр. 255—264.

Головы стрелецкие — были в чине полковника.

Горлатная шапка — из горлового, дущатого меха; горлатка — дошлый пушной зверь.

Гривна — серебряная монета, в настоящее время гривенник; при Петре I гривна содержала 16 лотов серебра.

Губная изба — присутственное место, где заседал губной (уголовный) староста и где шел уголовный суд и расправа.

Гуз, гузырь — срез снопа.

Даточный — сданный в солдаты, военно-служащий из сословий, обязанных рекрутчиной.

Двулишний — о ткани, в настоящих отрывках: с переливом, с отливом, с игрой.

Держальник — помощник воеводы; держальниками назывались бедные дворяне, постоянно проживавшие при людях родовитых; они предшествовали своим патронам при их выездах, принимались как гости в домах, куда приезжал их патрон, но во время приезда патрона во дворец оставались у крыльца при лошадях.

Дужки-санки — маленькие загородные санки с дугообрезной спинкой.

Думный дьяк — письмовод царской думы, государственный секретарь.

Дым — дом, изба, двор.

Ефимки — иностранные монеты, талеры.

Жеребий, жеребьевая земля — доля, участок, доставшийся в надел по жребию.

Занавеска — длинный женский передник, фартук с лифом.

Затейное слово — оговор.

Зачес — заглаживание, приравнивание.

Земская изба — первая степень суда и расправы в городах и селах в старину.

Изветчик — доносчик,

Индикт — пятнадцатилетний период со счетом с 1 сентября.

Камка — шелковая китайская ткань с разводами, ныне мало употребительная.

Камчатная скатерть — сделанная из камчатки, узорчатой льняной ткани.

Каракалпаки (черные шапки) — когда-то сильное киргизское племя в Средней Азии.

Кика — бабий головной убор, с рогами, род повойника.

Кичка. См. Кика.

Клеть — чулан, холодная половина избы через сени.

Колырство — не поддающееся точному объяснению слово, которым раскольник на допросе обозначал что-то загадочное, связанное с представлением антихриста.

Конник — лавка, ларь для спанья с подъемной крышкой.

Конопатый — рябой, щедристый.

Кормщик — управляющий ходом судна, рулем.

Корчага — большой глиняный горшок или чугун.

Кош — стан, лагерь.

Кошма — войлок, полость.

Кравчий или крайчий — придворный сан, чин.

Крестец — 13—20 снопов, сложенных крестообразно; на копну приходится по четыре-пять крестцов.

Крестовая — молельня в доме, образная.

Кумган — металлический азиатский рукомойник, кувшин с носком, ручкою и крышкой.

Кумпанство или компанство — сообщество, товарищество, круг. Задуманная Петром I по взятии Азова постройка нового флота облеклась в форму особой общенародной повинности. К 1698 г. землевладельцы и горожане должны были выстроить определенное количество кораблей, с этой целью и образовывались «кумпании».

Курень — шалаш, землянка, избы или хаты в одной кучке, стан.

Курушка — головня.

Курфюрстина — жена курфюрста, владетельного князя.

Ларешница — ключница, которой доверялись припасы.

Лествица, лестовка — ремень, сложенный борками с лопастками на сшивке, кожаные четки староверов.

Малахай — большая ушастая (или с лопастями) шапка на меху; две лопасти кроют щеки, одна затылок, небольшая четвертая — лоб.

Махальце — опахало, веер.

Набор — рекрутов, введен в России в 1699 г. Петром I; перед войною со шведами повелено было произвести первый «набор» 32 тысяч солдат на новых началах.

Науз — часть конской сбруи; кисть, бляха и др. украшения, привешиваемые на ремне или шкуре под шеей лошади.

Неключимый — негодный, неспособный, непотребный.

Ногаи — полукочевая тюркская народность, жившая в Дагестане и Северном Кавказе.

Обросимы — от слова оброснить — брить; обросимы — те, у кого забрили лоб. Желябужский пишет: «И по указу великих государей из людей боярских, которые записывались в Преображенском, взяты в новоприбылые солдаты и стрельцы, и взяты на Воронеж и Азов... И прозвание им было Обросимы. («Записки русских людей. События времен Петра Великого». Спб. 1841 — Записки И. А. Желябужского, стр. 29.)

Огорлие — ошейник.

Однорядки — долгополый кафтан, без ворота, с прямым запàxoм и пуговками, однобортный.

Одонье — круглая кладь хлеба в снопах; одонье обозначает также подстил или сено, лежащее в самом низу стога.

Окольничий — о происхождении звания окольничего нет никаких положительных сведений. Обязанности окольничего были весьма разносторонни: во время путешествия государей они должны были ехать впереди и наблюдать за исправностью и безопасностью дорог; они же представляли иностранных послов при публичных аудиенциях, присутствовали главными судьями в приказах. Иногда окольничие служили в войне полководцами. Звание окольничего уничтожено при Петре I (Елагин. «История русского флота. Период Азовский». 1864, стр. 265).

Опашник — опашень— верхняя мужская одежда, широкий, долгополый кафтан с короткими, широкими рукавами.

Осьминник — четверть десятины,

Охобень — верхняя одежда, с прорезами под рукавами и с четвероугольным откидным воротником.

Очхура, очкура — пояс на брюках, шароварная опояска, с застежкой, завязкой или пряжкой, чем штаны затягиваются на поясе.

Офеня — разнощик, коробейник, мелкий торгаш вразноску с книгами, бумагой, шелком, иглами, колечками, колбасой, сыром и проч.

Перевалиться — устать, похудеть.

Передваивать, передвоить пашню — вторично вспахать.

Пестрая неделя — простонародное название недели перед масляницей.

Побратим — товарищ, друг, приятель.

Повенчанин — житель Повенца, уездного города Олонецкой губернии.

Под — кирпичная гладкая выстилка или глиняная набойка и смазка внутри всякой русской печи, где кладутся дрова.

Подклеть — нижнее жилье деревянного дома, людская, черная или рабочая нижняя изба.

Подласый или подвласый — масть лошади: всякая масть с большими подпалинами более светлого цвета.

Подскатертник — подстилка под скатерть.

Подстолье — часть стола: ножки с обвязкой, на которой лежит столечница (доска).

Подьячий — приказный служитель, писец в судах.

Полавочник — половик или полотнище, холст, ковер для покрытия лавок.

Полушка — полденьги, четыре на копейку, самая малая монета, четь-копейки.

Помолить — поздравить и выпить.

Понаровка— поблажка (по нраву), снисхождение.

Посестрея — названная сестра.

Поставец — стол.

Постельничий — спальник, боярин, который смотрел за спальней, почивальней государя.

Прибыльщик — особая должность, учрежденная Петром I. Прибыльщик обязан был следить за правильностью поступления доходов и измышлять возможное их увеличение, «прибыль».

Привалом — взять толпой, натиском.

Приказы — органы центрального управления Московского государства, ваведывавшие каждый особым родом государственных дел.

Раздуванить — поделить добычу.

Разряд — приказ или место, заведывавшее определением к должностям.

Расточение опальное — разорение имущества в связи с опалой, т. е. немилостью царской власти.

Ратовище — древко копья, бердыша или рогатина, копеище.

Регимент — полк.

Рейтар (немец.: Reiter) — конный воин, всадник.

Репей — украшение в виде бористо собранной ленты.

Развертной — с отвертывающейся пробкой.

Рундук — род ларя, прилавок, закром.

Саадак — прибор: лук с наличником и колчан со стрелами.

Самара — долгая, долгополая одежда.

Сарынь — толпа, чернь.

Сбитень — напиток из подожженного меда с пряностями.

Свясло — витень из травы и соломы для вязки снопов; соломенный жгут.

Селище — уничтоженное, снесенное селение, остатки жилого места.

Сержант — старший унтер-офицер или фельдфебель; из дворян и детей вельмож многих записывали в сержанты ради одной выслуги.

Сермяжное платье — суконный кафтан, кафтан грубого некрашенного крестьянского сукна.

Синаксарь — краткое житие святых и толкование праздников.

Скарбутика — цынга.

Собор — собрание чинов от земли или от духовенства для решения важных дел. В 1682 г. был собран не собор, а торжественное собрание духовенства в Грановитой палате в присутствии царей и правительницы для прений о вере.

Случай — дело служебное, которое вносилось в послужной список; служебная награда, входившая в расчет по местничеству.

Спальник — придворный сан; спальник находился в государевой опочивальне.

Сплошница — неделя, предшествующая пестрой (см.).

Спожинки, спожина, спожа — успенский пост (с 1 по 15 августа).

Спорина — успех, удача, прибыль.

Средокрестная неделя — четвертая неделя великого поста.

Ставец — стенной шкафчик, посудный шкаф.

Столешник — скатерть.

Стольник — придворный сан, смотритель за царским столом.

Стрельцы — постоянное войско Московского государства XVI — начала XVIII вв., набиралось из «молодых и резвых», «гулящих людей», принимавшихся на службу по поручительству нескольких лиц. Стрелецкая служба была пожизненной и наследственной, обставлялась рядом привилегий.

Стростить — развести одну жидкость другой, развести горячую воду холодной.

Струг — речное судно, гребное и парусное.

Стряпчий — чиновник при государе, для поручений.

Стряпчий конюх — заведывающий каретником и конюшней.

Сурмленый — зачерненный сурмою, особой сернистой краской. Сурмят для украшения волосы, усы, особенно брови.

Сходец — пришлец.

Съезжая изба — часть, где производилась расправа.

Талька — моток ниток, снятый с тальки — ручного мотовила для пряжи; в тальке 10 пучков, пучек местами исчисляется в 120 ниток.

Тафья — шапочка, ермолка, тюбетейка.

Тереза, терезы — торговые, базарные, коромысленные весы.

Треух — теплая шапка с тремя спускными лопастями, вообще мужская шапка.

Тягло — совокупность податей, платимых целыми обществами крестьян по общей раскладке; люди, подлежавшие таким платежам, назывались тяглыми. Главным предметом тяглового обложения были земли и дворы, которые также назывались тяглыми (Ключевский).

Фарь — верховой конь (с персидского).

Ферязь — мужское долгое платье, с длинными рукавами, без воротника и перехвата.

Фортеция — крепость.

Хрептуг — посконная холстина, сшитая конусообразно; хрептуг извозчики подвязывают к приподнятым оглоблям для корму коней овсом.

Целовальник — присяжный человек, сборщик казенного имущества — при таможнях, весах, при продаже соли и пр.

Чекушка — деревянная колотушка.

Чепрак — суконная, ковровая, меховая подстилка под конское седло, сверх потника.

Чепь — цепь, цепочка.

Черкасы — в старину так назывались великорусские обитатели Украины.

Черепеник — гречневик; шляпа черепениками — шерстяная валеная шляпа в форме стопки.

Чоботы — мужская и женская обувь, высокий башмак по щиколотки, с острыми кверху носками.

Чубарый — о конской масти — мешанной нечистой шерсти, — темные пятна по светлой шерсти, примесь рыжей шерсти к серой или к черной и белой.

Чумбур — особый повод уздечки, за который водят верхового коня, привязывают или дают валяться.

Иллюстрации

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1880—1881 гг. (фотография Везенберг и К° в С.-Петербурге) между XII и 1 стр.

Автотипия с первой страницы автографа Л. Н. Толстого одного из начал романа времен Петра I (третий вариант) (размер подлинника) — между 156 и 157 стр.

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

В настоящий том включены писания, относящиеся почти исключительно к 1870-ым годам. Центральное место среди них занимают многочисленные «начала» ненаписанных романов из эпохи конца XVII — начала XIX вв. и «начала» тоже ненаписанного романа «Декабристы».

Первая группа «начал» в свою очередь распадается на два цикла: на «начала» романа времен Петра I и «начала» романа «Сто лет». Первый цикл включает двадцать пять вариантов, из которых до настоящего времени опубликовано лишь три варианта. Восемь вариантов «Ста лет» в печати вовсе неизвестны и опубликовываются впервые. Два других исторических романа, писавшихся в конце 1870-ых годов, «Кн. Федор Щетинин» и «Труждающиеся и обремененные» оставались невыявленными в прессе даже по названиям. В настоящем томе содержатся пять вариантов первого и четыре второго романа. Также впервые появляются в печати подготовительные материалы к романам эпохи конца XVII — начала XIX вв. в виде разнообразных выписок Толстого из исторических книг, им изучавшихся («Бумаги Петра»), и текста пятидесяти девяти отдельных листков-карточек со справками исторического характера.

Тексты романа «Декабристы» представляют собою, во-первых, опубликованные Толстым три главы романа, написанные осенью 1863 г., во-вторых, четыре «плана» и ряд «начал», дающих семнадцать вариантов, из которых десять печатаются впервые. Впервые печатаются и подготовительные к роману записи Толстого в записных книжках и на отдельных листах и пометы его на копии списка декабристов.

Кроме текстов исторических романов в том вошли: четыре художественных наброска — «Сказка», приготовленная к печати H. Н. Гусевым, «житие Юстина», «Разговор о науке» и «Два путника», из которых первые три публикуются впервые; три печатающиеся в собраниях сочинений Толстого статьи: «Письмо к издателям» [О методах обучения грамоте], другое «Письмо к издателю» [о самарском голоде] и «О народном образовании» и впервые публикуемые черновые наброски одиннадцати статей: «Новый суд в его приложении», начало педагогической статьи, «О будущей жизни вне времени и пространства», «О душе и жизни ее вне известной и понятной нам жизни». «Определение религии — веры», «Психология обыденной жизни», «О царствовании Александра II», «Христианский катехизис», «О значении христианской религии», «Собеседники» и «Прение о вере». Последняя статья отредактирована В. И. Срезневским.

В сверке текстов и составлении аннотированного указателя принимала участие А. И. Толстая-Попова.

П. С. Попов
В. Ф. Саводник
М. А. Цявловский.

14 сентября 1935 г.

————

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К СЕМНАДЦАТОМУ ТОМУ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения окончательно не отделанные, неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как напр., крючок вниз вместо конечного «ѣ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. е. «абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или: [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся в сноске, но в отдельных случаях допускается воспроизведение зачеркнутых слов в ломаных < > скобках в тексте, а не в сноске.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Обозначения: *, **, ***, **** в оглавлении томов, шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и **** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Примечания

[1]

Зачеркнуто: сынъ Михаила Ѳедоровича Романова, избраннаго на царство въ 1612 году послѣ большой Московской смуты. Царь Алексѣй Михайловичъ царствовалъ 30 Слово: лѣтъ по ошибке не зачеркнуто.

[2]

В подлиннике: Марѳа

[3]

Зачеркнуто: что была она полюбовницей самаго старика Матвѣева. Знать этаго вѣрно нельзя

[4]

В подлиннике: большой

[5]

Зачеркнуто: совсѣмъ обнищалъ

[6]

Зач.: Клепать на мертвыхъ грѣхъ, но нельзя опять и про смерть Царя не подумать, чтобы было не просто.

[7]

В подлиннике: уговоривали

[8]

Зач.: такъ дѣло ея на этотъ разъ не выгорѣло. На Царство вступилъ Ѳедоръ, 15 лѣтъ отъ роду.

[9]

Зач.: Царь Ѳедоръ царствовалъ 6 лѣтъ, женился, но опять по волѣ ли Божьей или по злобѣ мачихиной, но родившійся отъ Царя Царевичъ Илья скоро послѣ рожденья померъ.

[10]

Зачеркнуто: Бориса и Глѣба у стрѣлецкой съѣзжей избы собрались стрѣльцы

[11]

Не зачеркнуто: по улицѣ

[12]

Зач.: сошлось человѣкъ съ 20 стрѣльцовъ, все больше старые и все еще и еще подходили и останавливались, слушая, что говорили старики,

[13]

После слова: годахъ ошибочно написано: И.

[14]

В подлиннике: дѣвицей Натальей

[15]

В подлиннике: <про когда> Ѳедоръ

[16]

В подлиннике ошибочно: Нат

[17]

Против слов: Онъ былъ кончая: Судить будетъ. — на полях написано: укладь сталь [?]. Баня, квасъ въ буракахъ скамьи. Крестовая, святыни.

[18]

Зачеркнуто: сталъ злобиться на князя

[19]

Зачеркнуто: башка

[20]

В подлиннике: Царицы

[21]

Можно прочесть: награжденые

[22]

Зачеркнуто: Приходить стали къ Князю бояре. Начальные люди стали спрашивать, намъ кого же слушать. Отъ Царевны и Ивана одно, отъ Петра отъ Царя намъ другіе приказы. Кого слушать велишь.

[23]

Со слов: А теперь никого и до конца — на полях написано: А. В. сидитъ за книгой. Приходитъ другъ Щетининъ. Открываетъ мерзость отца. Пріѣзжаетъ сынъ изъ Москвы. Отецъ заломилъ руки. Погода <сѣрая> осѣнь или паутины.

[24]

Зачеркнуто: Въ Москвѣ оставаться нельзя было. Ужъ съ недѣлю

[25]

Против слов: на усахъ и бородавкой на полях написано: сынъ толстожопый резонеръ, не видитъ! Отецъ умнѣе. Всѣ оставили, сидѣлъ одинъ, вдругъ всѣ посѣтители, одинъ за другимъ. Проблескъ при видѣ — При горѣ — переломъ жизни. — и безъ правленья дѣлать нечего. Ни на чемъ была жизнь, хочется развратничать

[26]

На полях против слов: Теперь онъ былъ кончая: Посыпались подъ гору. написано: Сынъ говоритъ про незаконность. «Никогда не прощу». Карла доносить женѣ что дѣлаетъ. Сидитъ. Задралъ руки.

[27]

На полях внизу страницы написано: Карла шутъ. Жена посылаетъ узнать и судитъ. — Въ обѣдъ ложиться спать — Сонъ. — Приходитъ, — молчитъ. А. Апраксинъ. Ѣдетъ къ Троицѣ. Далее отчеркнуто: У Троицы <К. Борисъ> всѣ сіяютъ. Обросимъ Петровъ. Пытка. К. Г. молится, брюхатый. Два брата. Другой день. Казнь. Ссылка. Гладкій въ деревнѣ. Щетининъ.

[28]

Зачеркнуто: старался не пропустить взгляда хозяина, но хозяинъ не посмотрѣлъ на него

[29]

Зачеркнуто: латокъ

[30]

Зач.: Такимъ чувствовалъ себя К. В. В. Г[олицынъ] послѣ 12 лѣтъ силы, когда въ 1689 году Ц[арь] П[етръ] уѣхалъ изъ Москвы въ Троицу и смутился народъ, поднялся за младшаго Царя.

[31]

Зачеркнуто: чоботахъ

[32]

Зач.: Хоть коротка Августовская ночь, а и ту не спала старушка Щетинина, Княгиня. Чуть забрезжилась заря и въ волоковое оконце прошелъ свѣтъ на бревенчатую стѣну, она скинула ткацкое одѣяло

[33]

Абзац редактора.

[34]

На полях от слов: къ церковной службѣ, до слов: У игумна и келаря написано: Б. А. въ нервномъ напряженіи Андрюша. — Былъ слухъ что ѣдетъ Голицынъ не узнаетъ никого. Забываютъ всѣ живутъ сами по себѣ. Заплакалъ, когда промокъ. Жена нарочно дразнитъ и Софьѣ и плачетъ. — Голиц. оретъ.

[35]

Зачеркнуто: Но рѣдкій изъ монаховъ, шедшихъ въ Церковь, шелъ съ тѣмъ духомъ спокойствія и отчужденія отъ заботъ мірскихъ, который приличествуетъ монаху.

[36]

На полях от слов: къ церковной службѣ, до слов: У игумна и келаря написано: Б. А. въ нервномъ напряженіи Андрюша. — Былъ слухъ что ѣдетъ Голицынъ не узнаетъ никого. Забываютъ всѣ живутъ сами по себѣ. Заплакалъ, когда промокъ. Жена нарочно дразнитъ и Софьѣ и плачетъ. — Голиц. оретъ.

[37]

Зач.: Но не столько все то, что они видѣли, развлекало монаховъ, сколько то, что они слышали и что не могли заглу

[38]

Слово: и по ошибке не зачеркнуто. Зач.: не заглушался ни говоромъ, ни звономъ колокола.

[39]

Против слов: они увидали кончая: изъ чернаго сукна ряса на полях написано: хмурое остановивш закомѣнѣвшая хмурость

[40]

В подлиннике: Каблукъ

[41]

В подлиннике: была устроена <пытка>.

[42]

Перед словами: ближніе бояре — зачеркнуто: Съ лѣва сидѣлъ на скамейкѣ дьякъ и улаживалъ подлѣ себя бумагу, чернила и перья. —. Въ задней стѣнѣ была дыба и за ней сидѣлъ палачъ, разглаживая на колѣнѣ ремень кнута.

[43]

Зачеркнуто: моложе всѣхъ и, несмотря на то, что на немъ былъ простой азямъ чернаго сукна, накинутый на плечи, онъ былъ виднѣе всѣхъ.

[44]

Абзац редактора.

[45]

Абзац редактора.

[46]

В подлиннике: радовало

[47]

На полях против слов: Вотъ, довелъ таки, — написано: Царь его головы ищетъ.

[48]

Абзац редактора.

[49]

Со слов: Б. А. уже цѣлый мѣсяцъ кончая: во всемъ. на полях написано: Голицынъ ослабѣлъ, самъ не ждалъ, что онъ такъ великъ. Ротъ когда пьетъ.

[50]

Со слов: Б. А. уже цѣлый мѣсяцъ кончая: во всемъ. на полях написано: Голицынъ ослабѣлъ, самъ не ждалъ, что онъ такъ великъ. Ротъ когда пьетъ.

[51]

Зачеркнуто: какъ къ единственной тогда сильной власти сбѣгались всѣ лучи самаго разнороднаго государственнаго управленія.

[52]

Абзац редактора.

[53]

Абзац редактора.

[54]

В подлиннике: всего

[55]

Против слов: отвѣчалъ Алексашка. на полях написано: губы сладки

[56]

Абзац редактора.

[57]

В подлиннике: Н. К. Кириловна

[58]

Со слов: — Да ты чего жъ. кончая: Онъ погубить всѣхъ. на полях написано: Н. К. противурѣчитъ себѣ.

[59]

Со слов: — Да ты чего жъ. кончая: Онъ погубить всѣхъ. на полях написано: Н. К. противурѣчитъ себѣ.

[60]

Зачеркнуто: горбатому

[61]

Не зачеркнуто: копій

[62]

Не зач.: дана

[63]

В подлиннике: Кожухово

[64]

В подлиннике: обученномъ

[65]

Зачеркнуто: дворянъ, стряпчихъ и стольниковъ

[66]

Ошибочно не зачеркнуто: Въ

[67]

Зачеркнуто: боярскій

[68]

На полях вариант конца: Въ это утро у Князя Ивана Лукича случилось несчастье съ тѣмъ самымъ сыномъ любимымъ, котораго онъ привезъ съ собой.

Рано утромъ къ Князю Ивану Лукичу зашелъ въ гости сосѣдъ Екимъ Антонычъ Ерлоковъ, сосѣдъ и привелъ съ собой зятя, Щепотева молодаго. Щепотевъ ужъ два года былъ записанъ въ Потѣшные и былъ Преображенскимъ солдатомъ. Иванъ Лукичъ велѣлъ разстелить ковры, достать изъ ямы боченокъ меду и поилъ гостей. Случилось такъ, что, о чемъ бы ни заговорили, Щепотевъ спорилъ съ хозяиномъ. Стали говорить о коняхъ. Кн. Иванъ Лукичъ всегда огневый, когда бывалъ подъ хмѣлькомъ, пыхалъ, какъ порохъ. Онъ велѣлъ привесть аргамака и хотѣлъ показать его удаль. Когда Кн. Иванъ Лукичъ сталъ садиться, онъ былъ пьянъ, старъ, осклизнулся по стремени, оборвался и упалъ. Щепотевъ засмѣялся. Молодой Князь, не говоря слова, замахнулся копьемъ <и> ратовищемъ, расшибъ въ кровь голову Щепотьеву. Щепотьевъ выхватилъ тесакъ, хотѣлъ драться. Его удержали. Тогда Щепотевъ ушелъ въ Кожухова и черезъ часъ времени за молодымъ Щетининымъ* пришли по Государеву приказу преображенскіе потѣшные двое и 10 стрѣльцовъ, связали молодому Князю руки и отвели его въ Кожухово.

————

Съ старика сразу весь хмѣль [со]скочилъ, и онъ [на] томъ же аргамакѣ поѣхалъ къ свату, къ стольнику Хованскому Князю уговорилъ его ѣхать съ собой просить за сына и съ тремя людьми, держальниками своими, да съ 5 за Хованскимъ поѣхалъ просить милости за сына.

* В подлиннике ошибочно: Щепотевымъ.

[69]

Против слов: Въ первое воскресенье кончая был роздых на полях: собак

[70]

Со cлов: у него кончая: Ѳедотку, старика на полях написано: ноги, гусемъ у старика. Молодой новая служба

[71]

Со cлов: у него кончая: Ѳедотку, старика на полях написано: ноги, гусемъ у старика. Молодой новая служба

[72]

В подлиннике: Встрѣтивъ

[73]

В подлиннике: чтожъ

[74]

В подлиннике: вырыту

[75]

Зачеркнуто: Сынъ Григорій въ этотъ день отпросился въ Кожухово посмотрѣть на Царя. Изъ гостей никто не заходилъ. Иванъ Лукичъ пообѣдалъ одинъ и легъ спать въ шатрѣ на двухъ коврахъ, укрывшись песцовой шубой.

Долго ему спать не давала пальба въ Кожуховѣ, все прислушивался, потомъ повернулся на правое ухо, то, что слышало. Лѣвое у него не слышало, и только сталъ задремывать, услыхалъ у самой двери шаги и голоса. Демка съ кѣмъ-то говорилъ. Онъ поднялъ правое ухо и услыхалъ, [какъ] Демка говорилъ: Какъ не узнать, батюшка, призналъ сейчасъ. Онъ небось выспался. Я разбужу. —

— Ну буди, — сказалъ другой голосъ.

Иванъ Лукичъ не призналъ хорошенько, чей голосъ. Только мелькнуло ему, что не любимой кто-то.

— Ну да любимой, не любимой — гость, — подумалъ Иванъ Лукичъ, вскочилъ на колѣнки, скинулъ шубу, поморши[лся], потеръ глаза, расправилъ бороду и всталъ. Въ дверяхъ стоялъ сватъ Василій Ефимычъ Курбатовъ, дьякъ. За его сыномъ, за Петромъ, была дочь Ивана Лукича. Такъ тогда старуха пристала: «Отдай, да отдай, дѣвка засидѣлась, a человѣкъ хорошій». И отдалъ Марью, а никогда у него ни къ свату, ни къ зятю не лежало сердце. — Но Князь Иванъ Лукичъ вскочилъ, вышелъ навстрѣчу. И <низко> поклонился, потомъ обнялъ свата и поцѣловалъ три раза.

— Ну не взыщи, сватѣ, не чаялъ тебя видѣть. Прошу милости. — Курбатовъ, Василій Ефимовичъ также

[76]

В подлиннике: дѣти

Три следующие сноски принадлежат Толстому.

(1) въ обозѣ.

(2) Лукъ и стрѣлы.

(3) начало года было въ сентябре.

[77]

В подлиннике: улицѣ.

[78]

Зачеркнуто: не видавшаго ничего кромѣ Ефреморскаго воеводы и полагавшаго своихъ аргамаковъ и свои сѣдлы лучше всѣхъ лошадей и сѣделъ на свѣтѣ

[79]

В подлиннике: Кожихова

[80]

Зачеркнуто: Занялась заря, потухла только вышедшая надъ землею золотая утренняя звѣздочка, задымилось, забагровѣло по краю неба, зашелестилъ вѣтерокъ по лѣсу, по полямъ, по нескошаннымъ снопамъ на поляхъ и токахъ, запоздалымъ полосамъ и проснулся деревенской народъ: кто въ деревнѣ по избамъ, по клѣтямъ, по подънавѣсамъ, и въ полѣ у лошадей, и на дальнихъ поляхъ на жнивѣ, и на посѣвахъ. —

[81]

Зач.: Иванъ Лукичъ старый Щетининъ Князь ужъ давно не спалъ

[82]

Против слов: Астраханскій воевода кончая: вдова написано: <Анисья Тимофевна много и горя и радости пережила на своемъ вѣку старая матерая вдова Анисья Тимофевна Апраксина. 18 Августа> въ 1695 Вдова А. Т. Апраксина <мать царицы Марѳы Матвѣвны> пріѣхала въ Москву повидаться съ дочерью Ц. М. М. и съ любимымъ сыномъ А. М. <Проѣхавъ слободы>

[83]

Против слов: Астраханскій воевода кончая: вдова написано: <Анисья Тимофевна много и горя и радости пережила на своемъ вѣку старая матерая вдова Анисья Тимофевна Апраксина. 18 Августа> въ 1695 Вдова А. Т. Апраксина <мать царицы Марѳы Матвѣвны> пріѣхала въ Москву повидаться съ дочерью Ц. М. М. и съ любимымъ сыномъ А. М. <Проѣхавъ слободы>

[84]

В подлиннике: осталось

[85]

В подлиннике: ни

[86]

В подлиннике: ни

[87]

В подлиннике: радовало

[88]

Зачеркнуто: Переславлемъ

[89]

Зачеркнуто: 26 Января 1696 померъ Царь Іоаннъ Алексѣичъ. Остался однимъ Царемъ Петръ.

[90]

Зач.: Казанскихъ Каширскихъ.

[91]

Зачеркнуто: Давай провожу.

[92]

Против слов: Старое и новое, кончая: у нас, на полях написано: Ссора Голицыныхъ съ Долгор[укими] изъ за Лефорта. Головинъ миритъ. Его мать. Къ ней ходятъ 3 сына Алексан., Ник., Иванъ, жена съ Абокумомъ — дура, соперничество съ Долгор[укимъ.]

[93]

Против слов: Старое и новое, кончая: у нас, на полях написано: Ссора Голицыныхъ съ Долгор[укими] изъ за Лефорта. Головинъ миритъ. Его мать. Къ ней ходятъ 3 сына Алексан., Ник., Иванъ, жена съ Абокумомъ — дура, соперничество съ Долгор[укимъ.]

[94]

В подлиннике: обтянутыхъ лосинамъ и ботфортахъ

[95]

В подлиннике: ходя <худ> ужъ

[96]

Против слов: по Дону. кончая: два полка на полях написано: говорятъ о томъ, что онъ строилъ флотъ, палатка. А ты самъ достань. Сейчасъ поищу, видитъ какъ надо отвѣчать, вина дай. Петръ не пьянъ,

[97]

Против слов: по Дону. кончая: два полка на полях написано: говорятъ о томъ, что онъ строилъ флотъ, палатка. А ты самъ достань. Сейчасъ поищу, видитъ какъ надо отвѣчать, вина дай. Петръ не пьянъ,

[98]

Зачеркнуто: Въ тотъ самый послѣдній наборъ Преображенскихъ солдатъ записался въ Преображенскомъ поповъ сынъ Алексѣй, изъ села Всесвятскаго. Отецъ хотѣлъ его на свое мѣсто поставить, но Алешка, хоть и понятливъ былъ къ грамотѣ, не захотѣлъ быть попомъ, убѣжалъ отъ отца и задался въ холопство къ Боярину Шереметеву по знакомству съ дворецкимъ боярскимъ. И, бывши въ холопствѣ, попался въ воровствѣ и былъ пытанъ, но очистился огнемъ и отпущенъ. А въ этомъ году записался въ Преображенское и прозванъ Щепотевымъ, за то, что у него походка мелкая, съ перевальцемъ. Щепотевъ плылъ на послѣднемъ стругѣ. Щепотевъ съ двумя товарищами поутру стоялъ на рулю. 24 пары гребли, стоя, по 12 веселъ на каждой сторонѣ. Остальные солдаты, кто спалъ, кто перебувался, кашевары варили кашу.

[99]

В подлиннике: Бухвостововъ

[100]

В подлиннике: небо

[101]

Далее в подлиннике выделенная чертой вставка, неизвестно куда относящаяся: за грамотность и за ловкость и за силу былъ сразу отличенъ между Обросимами. И капитанъ, и прапорщикъ, и сержантъ знали его и ему приказывали, когда что нужно было приказать ротѣ.

[102]

Со слов: струили воду, кончая: онъ удивлялся поверх текста написано: Вспоминаетъ холопскую службу. Прислушивается къ разсказамъ къ тому объ Царѣ пристаетъ.

[103]

Со слов: струили воду, кончая: онъ удивлялся поверх текста написано: Вспоминаетъ холопскую службу. Прислушивается къ разсказамъ къ тому объ Царѣ пристаетъ.

[104]

В подлиннике: лавку

[105]

Слово: и написано дважды.

[106]

Зачеркнуто: князьку

[107]

В подлиннике: смоленому

[108]

Со слова: вода, кончая: правой поперек текста написано: Зацѣпилась зa веревку шляпа.

[109]

Со слова: вода, кончая: правой поперек текста написано: Зацѣпилась зa веревку шляпа.

[110]

В подлиннике: вынурнулъ

[111]

Зачеркнуто: хрипящій

[112]

Слова: давая ему дорогу, написаны дважды.

[113]

Поперек чистой части страницы написано: Гол[овинъ] А. М. сѣлъ на корабль прежде.

[114]

Не зачеркнуто: не ступая

[115]

Ударение Толстого.

[116]

Не зачеркнуто: бѣлизну шеи за ушами

[117]

В подлиннике: какъ <это часто бываетъ лѣтомъ>

[118]

Со слова Царь кончая пришлютъ на полях: что Ц[арь], то Менш[иковъ].

[119]

Со слова Царь кончая пришлютъ на полях: что Ц[арь], то Менш[иковъ].

[120]

Со слов: потѣхи кончая: Бѣлова. — поперек текста карандашем написано: не идетъ.

[121]

Зачеркнуто: Два брата, Раманъ и Иванъ <Михаиловичъ> Посошковы, крестьяне села Покровскаго, были въ этотъ день въ Москвѣ и, отслушавъ вечерню въ Московскомъ Андреевскомъ монастырѣ, возвращались къ стрѣльцу своему знакомцу Власу Понкратову Бѣлову, у Пимена въ Воротникахъ. Посошковы вели торговое дѣло кожами. Бѣловъ занимался тѣмъ же; a, наѣзжая въ Москву, Посошковы становились на дворѣ Бѣлова. [см. предыдущее примечание – прим. редактора электронного издания] — По улицѣ много брело и валялось пьяныхъ и за церковью Пимена слышались крики толпы, бившейся на кулачки, а съ Краснаго села, гдѣ веселился Царь, то и дѣло трещала пальба ружейная.

[122]

В подлиннике: Тверской

[123]

Не зачеркнуто: что

[124]

Против слов: — Да на денекъ, нынче... на полях написано: Звонили во всѣ колокола.

[125]

Зачеркнуто: Колпны

[126]

Зач.: мужикъ молодой, ему было только

[127]

Против слова: Анисима, на полях написано: Драка.

[128]

Зачеркнуто: <Было это давно.> Въ царствованіе Петра 1-го въ Крапивенскомъ уѣздѣ, Московской губерніи, въ деревнѣ Ясной Полянѣ, прихода <Кочаковъ> жило крестьянское семейство <по прозвищу Болтины>.

[129]

Зач.: на половину меньше незачеркнуто: душъ, повторенное дважды.

[130]

Зачеркнуто: купленные

[131]

Против слов: Однако гнѣздо кончая.: Побранился написано: Путь въ Индію. Хлопчат бумагу маренго, виноградъ — Персія

[132]

В подлиннике: галера

[133]

У Соловьева: по двое

[134]

В подлиннике: и Лефортъ

[135]

В подлиннике: табакъ

[136]

В подлиннике: Гуммертъ

[137]

В подлиннике: Охта

[138]

В подлиннике: Взялъ

[139]

У Соловьева: зла

[140]

В подлиннике: Лизогубъ

[141]

В подлиннике: и Минавъ

[142]

У Соловьева: грабить

[143]

У Соловьева: бойся

[144]

В подлиннике: Филатка Никифоровъ

[145]

В подлиннике. и повѣсили

[146]

У Соловьева: отсеките

[147]

У Соловьева: жесточи

[148]

В подлиннике: станица

[149]

В подлиннике: Драный

[150]

В подлиннике: А самъ

[151]

В подлиннике: Тельный

[152]

В подлиннике: Посестрія и побратимъ

[153]

В подлиннике: Юродивые.

[154]

В подлиннике: Гордонъ.

[155]

У Толстого ошибочно: Строганова

[156]

Против слов: Посадили на цѣпь. на полях карандашом написано: Сол. XVIII.

[157]

В подлиннике: А онъ

[158]

В подлиннике: Скляевь

[159]

В подлиннике: Игнатій

[160]

В подлиннике последовательность такая: Дьячекъ и попъ. Талицкій мученикъ.

[161]

В подлиннике последовательность такая: Рожденъ П[етръ] Ант.

[162]

У Соловьева: прежде

[163]

У Соловьева: бредит

[164]

Ошибочно вместо: I

[165]

У Бантыша-Каменского: овладел двумя кораблями

[166]

В подлиннике: 6-ню

[167]

В подлиннике ошибочно: 1704

[168]

У Бантыша-Каменского: ловкость

[169]

В подлиннике после слова: угоднѣе написано: А. С. Вошковъ [Вольский?] и

[170]

В подлиннике: за Репнина

[171]

Ошибочно, вместо: 1694

[172]

У Бантыша-Каменского: в Коппенбригге

[173]

В подлиннике: тебѣ

[174]

У Соловьева: ефимков

[175]

У Соловьева: у меня будет кушать

[176]

В подлиннике: воевода

[177]

В подлиннике: блюдовъ

[178]

В подлиннике: аспидная доска

[179]

В подлиннике: Кавтанъ

[180]

Слова: Длинные усы. в подлиннике написаны до слов: «Изволь сѣсть, а я подумаю». Восстанавливаем порядок по рассказу Бантыша-Каменского.

[181]

Среди непрерывного текста после слов: Таможня. справка: Соловьева 13-й т., 59 стр. О чинѣ Царскомъ во весь годъ по праздникамъ.

[182]

В подлиннике: Шуштому (sic)

[183]

В подлиннике: Дворецъ

[184]

В подлиннике: У Крѣпостнаго моста после слова: фрегатовъ

[185]

Перед словами: 4-хъ фрегатовъ в подлиннике: домъ

[186]

В подлиннике: Въ

[187]

В подлиннике: Царавица

[188]

В подлиннике ошибочно: 57

[189]

В подлиннике: Во

[190]

После слова: хоромы в подлиннике ошибочно: 5 августа 1680 г. — дата, относящаяся к освещению церкви Успения, причем день должен быть 15 августа.

[191]

В подлиннике: Замоскворѣчье

[192]

В подлиннике: 672 написано после слова: послѣ.

[193]

У Устрялова: голов своих

[194]

У Матвеева: и одевся в панцыры скрытно под платьем своим имели

[195]

В подлиннике: 9) после слова: Нарышкинъ

[196]

В подлиннике: приказа

[197]

Год (1682) повторен, как заглавие, на следующем листке, начинающемся с выписок из сочинения Крекшина.

[198]

В подлиннике: умалилъ

[199]

У Матвеева: Два брата Алексей и Михайла Лихачевы и сын боярина Языкова Семен и некоторые от стрельцов полковники..... посланы из Москвы по дальним городам в разные ссылки.

[200]

У Туманского: минув большого

[201]

У Туманского: стрельцов и чернь

[202]

В подлиннике: погребъ

[203]

В подлиннике: Лефорта.

[204]

В подлиннике: 15 или 17

[205]

В подлиннике ошибочно: на конференцію. Конференция же состоялась позднее — 29 сентября, 2, 6 и 14 октября.

[206]

В подлиннике ошибочно: 10.

[207]

В подлиннике ошибочно: 26.

[208]

В подлиннике: 8. дѣв,

[209]

Переделано из: 2

[210]

В подлиннике нечеткая цыфра

[211]

В подлиннике ошибочно: 1 Октября

[212]

В подлиннике ошибочно: Гюнстъ

[213]

В подлиннике: 20 [22] Октября после слова: Ночевалъ

[214]

В подлиннике ошибочно: 23

[215]

У Корба: телесно

[216]

В подлиннике ошибочно: 30

[217]

В подлиннике: Каннингисера

[218]

В подлиннике ошибочно: 30, 31.

[219]

У Корба: 200, у Женева и Семевского, составлявших примечания к Корбу, количество казненных указано согласно правительственным известиям: 137.

[220]

Последние четыре слова взяты не из Корба, а составляют собственное соображение Толстого.

[221]

В подлиннике ошибочно: 4 Февраля

[222]

У Корба: сегодня целый день

[223]

В подлиннике ошибочно: 14

[224]

В подлиннике ошибочно: 12-го

[225]

В подлиннике перед словом: собственноручно ошибочно: Въ Азовѣ

[226]

В подлиннике ошибочно: 6 Сентября

[227]

В подлиннике: Августа

[228]

В подлиннике ошибочно: 12

[229]

В подлиннике ошибочно: 11

[230]

В подлиннике ошибочно: 20

[231]

В подлиннике ошибочно: 10

[232]

В подлиннике ошибочно: Троекурова

[233]

В подлиннике: 713

[234]

В подлиннике: Цопотъ

[235]

В подлиннике: медвѣдь

[236]

В подлиннике: Яшка[?]

[237]

В подлиннике перед словом: Монсъ повторено заглавие: Петръ. Приближенные.

[238]

Переделано из: 20

[239]

В подлиннике ошибочно: 93

[240]

В подлиннике ошибочно: 1718

[241]

В подлиннике: деревня Купсина.

[242]

В подлиннике ошибочно: 1738

[243]

В подлиннике ошибочно: 1691

[244]

В подлиннике: Вяземка.

[245]

Переделано из: 1665

[246]

На каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фам[иліи].

[247]

У Долгорукова: Хрущевой. Толстой взял из Корба.

[248]

В подлиннике ошибочно: 1671

[249]

Н. П. Чулков выявил, что фамилия Дубровская ошибочно указана Долгоруким, откуда и взята Толстым, следует: Лопухина.

[250]

Н. П. Чулков выявил, что фамилия Богдановой ошибочно указана Долгоруким, откуда и взята Толстым, следует: Глебовой.

[251]

В каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи.

[252]

В подлиннике: въ 1680. 1689.

[253]

В подлиннике ошибочно: Щегловитаго

[254]

В каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи.

[255]

В каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи.

[256]

На каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи

[257]

На каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи

[258]

В подлиннике: <Ольга> Варварѣ

[259]

У Долгорукого: возвратился

[260]

На каждом листке повторяется заглавие Толстого: Фамиліи

[261]

В подлиннике: 1600

[262]

См. об этом подробнее стр. 647—649.

[263]

Год явствует из предшествующей записи Толстого в Записной книжке от 15 января 1872 г., тоже имеющей отношение к роману времен Петра.

[264]

Л. Н. Толстой. Собрание сочинений, XVIII т., изд. Саблина, 1911, стр. 176.

[265]

ПТ, стр. 231.

[266]

Там же, стр. 234.

[267]

Толстой. Собр. соч., XVIII т., изд. Саблина, стр. 187.

[268]

ПТ, стр. 241.

[269]

А. А. Фет, «Мои воспоминания», II, стр. 256. (Датировано неверно)

[270]

С. А. Берс, «Воспоминания о Толстом», 1894, стр. 45.

[271]

ПТСО, стр. 8—9. В архиве С. А. Толстой (ГТМ) сохранился счет книжного магазина И. Г. Соловьева от 4 декабря 1872 г. Из него явствует, что для своей работы над романом Толстым были приобретены следующие книги: 1) П. В. Туманский, «Собрание разных записок и сочинений служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого»,

тт. 1, 2, 3, 4, 7. 1787—1788. 2) «Записки Желябужского с 1682 по 2 июля 1709 г.», Спб. 1840. 3) «Словарь достопамятных людей русской земли...», сост. Бантышом-Каменским. М. 1836. 4) «Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России, в царствование Петра Великого, с 1721—1725 гг.». Перевод с немецкого И. Аммона. 4 части. 1721—1725 гг. Изд. 2. М. 1863. (Сохранился в Яснополянской библиотеке со многими пометами Толстого). 5) «Словарь русских светских писателей соотечественников и чужестранцев, писавших в России, сочинение митрополита Евгения». М. 1845. 6) «Альбом 200-летнего юбилея Петра Великого (1672—1872)». Текст П. Н. Петрова и С. Н. Шубинского. Спб. 1872 и 7) «Современники и деятели императора Петра 1-го Великого». Исторический альбом портретов известных лиц. Составлен художником А. М. Лушевым. Спб. 1872.

[272]

Толстой. Собр. соч., XVIII, стр. 193—194. Датировано неверно.

[273]

Берс, «Воспоминания о Толстом», стр. 45.

[274]

Стр. 414—444.

[275]

ПТСО, стр. 10.

[276]

Текст письма опубликован в «Литературной газете», 1935 г., № 64 (555).

[277]

Вероятно А. Олеария: «Подробное писание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах». Срв. содержание книги III, гл. VI—IX.

[278]

Дневники С. А. Толстой, I, стр. 34 и 35.

[279]

ПТСО, стр. 10—11.

[280]

Дневник С. А. Толстой, I, стр. 35.

[281]

Берс, стр. 45.

[282]

Письмо от 18 марта. Фет, «Мои воспоминания», II, стр. 263.

[283]

Дневники С. А. Толстой, т. I, стр. 35.

[284]

Неопубликованное письмо от 20 марта 1873 г.

[285]

Берс, стр. 45.

[286]

Б, 2, стр. 203.

[287]

«Новый мир», 1925, стр. 27.

[288]

Там же, стр. 36.

[289]

Л. Толстой. Полное собрание художественных произведений, III. Л—М. 1929, стр. 534.

[290]

ПС, 2, стр. 215

[291]

Дневники С. А. Толстой, т. I, стр. 39—40.

[292]

ПС, стр. 173—175.

[293]

ТС, стр. 36.

[294]

См. настоящий том стр. 225—232.

[295]

См. стр. 233—239.

[296]

См. стр. 213—215.

[297]

ПС, стр. 215.

[298]

Там же, стр. 220.

[299]

См. стр. 216, 218, 240.

[300]

Срв. пометы Николева на последней странице выписок из дела Сената № 356 лл. 314—348: «На сем месте застало письмо вашего сиятельства о прекращении дальнейших выписок, а потому окончания этого дела и не продолжаю».

[301]

ПТ, стр. 319.

[302]

«Красный архив», 1927, т. III, стр. 248.

[303]

«Красный архив» 1927, т. III, стр. 249.

[304]

См. рукописи №№ XXV и XXVI, стр. 216—225.

[305]

Срв. Бумаги Петра, стр. 396—397.

[306]

ТС, стр. 51.

[307]

Б, И, стр. 203.

[308]

Толстовский ежегодник за 1912 г., стр. 63.

[309]

См. Берс, стр. 46. В иностранной литературе о творчестве Толстого высказывается тот же взгляд. Моод, объясняя почему не состоялся роман времен Петра I, пишет: «Толстой почувствовал, что его оценка Петра Великого шла бы в разрез с общепринятой, ибо он ни в характере, ни в деятельности Петра не нашел ничего достойного внимания или что бы могло вызвать его симпатии» (Aylmer Maude, «The life of Tolstoy. First fifty years», London, 1908, p. 344 [Моод, «Жизнь Толстого. Первые пятьдесят лет»].

[310]

Л. Толстой. Полное собр. худ. произведений, III. Л.—М. 1928, стр. 534.

[311]

Единственное свидетельство, которое может до известной степени подтвердить отзыв Толстого о Петре со слов С. А. Берса и подкрепить позицию названных выше исследователей, исходит от А. С. Суворина. Его характеристика ценна тем, что относится к 1875 г., когда эволюция взглядов Толстого конца 1870-ых гг. не могла еще отразиться на переоценке личности Петра I. Слабая сторона отзыва заключается в плохой осведомленности Суворина, который в своем «литературном портрете» Толстого допускает ряд промахов. Суворин писал: «Если (Толстой) напишет роман из времен Петра Великого — года два тому назад об этом много говорили — эту нелюбовь к выдающимся людям мы увидим еще яснее. По рассказам людей, с которыми граф Л. Н. беседовал о Петре Великом, выходит, что этого государя он низведет в разряд скорее смешных, чем великих людей. Я не выдаю этого за истину, но я считаю, что это возможно, потому что ни мало не противоречит его логике. «Народу Петр представлялся шутом», говорил будто бы о нем граф Л. H., «народ смеялся над ним, над его затеями и все их отвергнул. Опять народ и его воззрение («Незнакомец» (А. С. Суворин) «Очерки и картинки», I, изд. 2, Спб. 1875, стр. 20—21). — Как видим, Суворин сам пишет о взглядах Толстого на Петра I очень условно и предположительно.

[312]

ТС, стр. 45.

[313]

Там же, стр. 51.

[314]

«Новый мир» 1925, 5, стр. 29, 32.

[315]

ПТ, стр. 241.

[316]

При описании рукописей не принимались во внимание римские цыфры, проставленные, судя по чернилам, рукой С. А. Толстой в левом углу первой страницы каждой отдельной рукописи. С последовательностью рукописей эти цыфры не совпадают.

[317]

В «Бумагах Петра» таких мест, которые остаются неподведенными под цитаты из определенных источников, очень мало. Остались певыявленными последние три строчки третьего листа («Общее»), а также список разных яств и продуктов, перечисленных на том же листе. Отдельные выражения и имена, которые не покрываются приводимыми источниками, столь отрывочны и немногочисленны, что мы их специально не оговариваем: в печатаемом тексте их легко установить, так как они обычно сопровождаются знаком вопроса в редакторских скобках. В других случаях они выделяются тем, что не замыкаются ссылкой на определенную страницу источника. Таковы: стр. 394, 395.

[318]

Сюда относятся: Желябужский, «Записки с 1682 по 2 июля 1709», Посошков, «О скудости и богатстве», «Tagebuch des Generals Patrick Gordon», Posselt. «Der General und Admiral Franz Lefort. Sein Leben und seine Zeit».

[319]

«Письма Толстого к жене», изд. второе, стр. 126.

[320]

Напечатанное разрядкой—в подлиннике подчеркнуто Толстым.