Лев Николаевич
Толстой

Abrégé de l’Evangile
(Краткое изложение Евангелия)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1957

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронных копий томов 23 и 24
Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленных
Российской государственной библиотекой

Предисловие и редакционные пояснения к 24-му тому
Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого
можно прочитать в настоящем издании

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 24-му тому
Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого
можно прочитать в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

ЧЕРНОВОЕ, НЕОКОНЧЕННОЕ, НЕОПУБЛИКОВАННОЕ

ABRÉGÉ DE L’EVANGILE

L’Evangile est la révélation du vrai bien par Jésus Christ (fils de Dieu).

Chapitre IV
LE ROYAUME DE DIEU («QUE TON RÈGNE VIENNE»)

La volonté de Dieu, c’est la vie et le bien de tous les hommes.

Jésus avait pitié de l’humanité qui ne connaissait pas le vrai bien et il l’enseignait au peuple. Matt. IX, 35, 36. II disait: les bienheureux ne sont pas ceux qui sont rassasiés, qui sont riches, qui sont joyeux et glorieux parmi les hommes, mais bienheureux sont les (gueux) les pauvres, bienheureux sont les humbles, bienheureux ceux qui pleurent, ceux qui sont débonnaires, ceux qui cherchent la vérité, bienheureux les miséricordieux, ceux qui sont purs de coeur, bienheureux ceux qui donnent la paix, bienheureux ceux qui sont persécutés pour la justice, ils sont bienheureux, quand même on les injurie et quand on les persécute. Réjouissez vous si le monde vous injurie et vous persécute pour la vérité: on a persécuté de même les prophètes. Mais malheur à vous les rassasiés, les riches, vous qui riez et qui êtes glorieux parmi les hommes. Vous possédez les biens que vous recherchiez. Mais vous savez que les malheurs de ce monde vous attendent. Matt. V, 1—12. Luc. VI, 20—23.

Vous les pauvres, les humbles quand vous savez que votre bonheur est dans la misère et l’humilité, rien ne peut le détruire. Si vous ne sentez pas le bonheur dans la misère, vous êtes comme le sel qui a perdu la saveur. Matt. V, 13. Vous devez enseigner au monde le bonheur dans la misère et l’humilité; si vous ne vous sentez pas heureux, vous êtes comme la lumière qu’on aurait couverte. Elle serait inutile en n’éclairant personne. Eclairez le mondepour que le monde, en voyant votre bonheur, glorifie votre Père qui est aux cieux pour avoir donné le bonheur à tous. Matt. V, 15, 16.

Mon intention n’est pas de détruire la loi unique et éternelle de l’humanité, mais de vous enseigner les moyens de la accomplir. La loi unique et éternelle a toujours existé et existera toujours. Mais il faut qu’elle soit accomplie. Matt. V, 17, 18.

Et voici pour accomplir la loi je vous donne au lieu des centaines de commandements des orthodoxes un petit nombre de commandements. Ce n’est que celui qui remplira les commandemen[t]s et qui par sa vie les enseignera aux autres entrera dans le royaume de Dieu. Parce que vous devez enseigner ces commandements pas comme les orthodoxes en paroles; mais vous devez les enseigner par vos actes. Matt. V, 19, 20.

Premier commandement: D’après l’ancienne loi il vous a été dit: ne tue pas. Le nouveau commandement dit: non seulement ne tue pas, ne fais pas de mal à ton prochain qui que cela soit. [Matt.] V, 21, 22. Si quelqu’un a quelque chose contre toi et que tu le sais, va chercher celui qui te reproche quelque chose et fais la paix avec lui. Si tu veux prier Dieu, sache qu’aucune prière ne peut être entendu[e] de Dieu jusqu’à ce qu’il existe un seul homme qui est faché contre toi. Tâche d’apaiser la malveillance au commencement pour que la division ne se mette pas entre toi et les hommes et ne t’entraine au plus grand malheur du monde — à la haine entre les hommes. [Matt. V,] 21—27.

Second commandement: D’après l’ancienne loi il vous a été dit: Tu ne commettras pas d’adultère. Le nouveau commandement dit: La femme n’est pas un instrument de volupté. N’envisage pas la femme dans l’idée de l’amour charnel. Evite tout ce qui pourrait exciter la volupté. Matt. V, 27—31. La volonté de Dieu, la loi unique et éternelle de l’humanité est que les hommes vivent par couples comme les colombes. Les époux ne doivent pas s’abandonner sous aucun prétexte. Matt. XIX, 7—9. Le divorce с. a. d. Si l’homme abandonne sa femme ou la femme son homme il[s]doivent rester chastes. Matt. XIX, 10—12. L’abandon de son époux ou de son épouse est la cause de toute débauche dans l’humanité L’épouse abandonnée par son époux cherche un autre. Et celui qui prend la femme abandonnée abandonne la femme qu’il avait, et ainsi se propage le mal. Les hommes vivent par couples, évitent tout ce qui excite la volupté et ne se séparent que pour rester chastes. Voilà le second commandement.

Troisième commandement. D’après l’ancienne loi il vous a été dit: Ne te parjure pas devant ton Dieu. Le nouveau commandement dit: Ne jure jamais par quoi que cela soit et de quoi que cela soit. L’homme ne saurait rien promettre, les hommes étant toujours et entièrement en la Puissance du Père. Si l’on exige le serment c’est pour le mal. Troisième commandement: ne rien promettre et ne pas prêter serment.

Quatrième commandement. D’après l’ancienne loi il v[ou]s a été dit: punissez les hommes — dent pour dent, oeil pour oeil. Le nouveau commandement dit: non seulement ne punissez jamais les hommes, mais n’opposez jamais de résistance au mal qu’on vous fait, supportez les affronts, soyez prêt à faire plus que ne l’exige de vous l’agresseur. Matt. V, 38—42. Matt. VIII, 2. Luc. VI, 38. Ne prononcez pas de jugements contre les autres, ne pas condamner, parce que chacun étant lui-même coupable, ne saurait être juge de personne. En se vengeant on ne fait qu’enseigner la vengeance aux autres. Luc. VI, 39, 40. Ne point rendre le mal pour le mal, ne point punir, ne point juger et condamner, mais supporter le mal. Voilà le 4-me commandement.

Cinquième nouveau commandement. D’après l’ancienne loi il vous a été dit: vous faites le bien à vos compatriotes et le mal aux ennemis de votre nation. Le nouveau commandement dit: — ne faites pas de distinction entre un compatriote et un étranger, parce que tous les hommes sont frères étant fils du même Père. Faites le bien toujours et à tous comme font le soleil et la pluie sans faire aucune distinction entre vos proches et les soi-disant ennemis de votre peuple, aux hommes des autres nation[s]. Voilà le sinquième commandement.

Voilà les cinq nouveaux commandements. Ils consistent tous en seul: fais à autrui ce que tu voudrais qu’on te fit. Tout l’enseignement de la loi et des prophètes ne dit que cela.

L’observance de ces commandemen[t]s est nécessaire, non pas pour avoir le suffrage des hommes, mais pour remplir la volonté du Père commun de tous les hommes qui est le bien de tous. Matt. V, 1—4.

La prière réglementaire qui ce fait devant les hommes, est une hypocrisie. Elle ne se fait que pour l’opinion des hommes.

La prière ne peut pas consister dans les demandes que nous faisons à Dieu. Notre Père connaît tous nos besoins avant même que nous ne les ayons formulés. Matt. VI, 5—8.

La prière ne peut pas se faire que dans le secret de notre coeur et ne peut consister que dans la soummission à la volonté du Père. Or Sa volonté est le bien de tous les hommes. Par conséquent le premier acte de la prière e[s]t le pardon et l’oubli de mal que nous imputons à nos frères. En priant notre [Père] de nous sauver du mal nous devons commencer par le chasser de notre coeur. Matt. VI, 7—15.

Le jeûne réglementaire est de même une hypocrisie car on s’y conforme pour l’approbation des hommes, or agir pou[r] l’ap[p]robation des hommes et non pour remplir la volonté du Père est un mal. Si tu jeûnes pour remplir la volonté du Père, prive toi aussi des louanges des hommes. Matt. VI, 16—18.

Heureux ne sont pas les riches et les glorieux, mais les pauvres et les humbles. Celui qui suivra ces 5 commandements n’aura pas les trésors de la terre, mais il possédera le trésor de la vie heureuse et véritable. Le trésor qu’il possédera ne sera pas sujet à la perdition comme les trésors de la terre, mais son trésor ne pourra lui être ôté. Mais il faut bien faire le choix du trésor qu’on convoite. Si l’idée qu’on se fait du bien de la vie est fausse, que sera ce bien quand on l’acquerra? Il est indispensable de faire bien son choix. On ne [peut] pas poursuivre deux but[s] à la opposés l’un à l’autre comme on ne peut pas servir deux maîtres. Matt. VI, 19—25. Que celui qui parmi les deux a choisi le vrai trésor — celui de la vie véritable dans l’accomplissement de la volonté du Père, ne dit pas comme disent les hommes: que deviendrons nous, que mangerons nous, de quoi nous vêtirons nous, si nous accomplissons les 5 commandements, si nous n’amassons pas des bien[s] et si nous rendons aux autres le fruit de notre travail? Ne le dites pas et ne vous souciez pas de ce que v[ou]s mangerez et boirez et de quoi v[ou]s v[ou]s vêtirez. Votre Père v[ou]s a donné plus que la nourriture et les vêtemen[t]s, il v[ou]s a donné la vie. Comment ne v[ou]s donnerait — il pas ce qu’il v[ou]s faut pour la soutenir? Voyez les fleurs et les oiseaux de champs, ils n’amassent pas, mais ils vivent.

Comment ne vivriez v[ou]s pas en vous fiant à la volonté du Père? Votre Père sait ce dont v[ou]s <avez besoin>. Et puis même si v[ou]s faisiez tout votre possible pour soutenir votre vie, v[ou]s savez qu’il vous est impossible de prolonger votre existence ne fut ce que d’un jour. Le Père connaît les besoins de ses enfan[t]s et y pourvoit. Matt. VI, 25—32.

Existe-t-il un père qui donnerait une pierre à son fils qui a faim? Des hommes qui sont méchants agissent ainsi envers leurs enfan[t]s. Comment votre Père la puissance infinie ne donnerait pas le bien à ceux que le lui demandent? Matt. VII, 9—11.

Recherchez le Royaume de Dieu, recherchez la vérité et tout le reste vous sera donné! N’ayez pas souci du lendemain et tâchez seulement de vous maintenir à chaque instant dans la volonté du Père. Matt. VI, 25—34.

Ce chemin que je v[ou]s trace est un chemin étroit mais c’est le seul qui mène à la vraie vie. Les faux pasteurs, les loups déguisés sous des toisons de brébis s’évertuent à éconduire les hommes, à les faire dévier de ce chemin. Qu’on s’en défie! On reconnaît la qualité des arbres par les fruits qu’ils portent. De même оn reconnaît les faux prophètes aux actes qu’ils sanctionnent. S’ils prêchent la violence, les représailles, — ce sont de faux maîtres. [Matt.] VII, 13—20.

Aucune[s] paroles ni prières ne peuvent faire entrer dans le Royaume de Dieu. Ce n’est que l’accomplissement de la volonté du Père qui ouvre l’entré[e]du royaume des cieux. Matt. VII, 21—23.

Par conséquent ce n’est que celui qui entendra et remplira les cinq commandements que je donne qui participera à la vraie vie, celle que rien ne saurait faire périr, tandis que celui qui ayant entendu mes commandemen[ts] ne les a pas remplis n’aura qu’une vie éphémère qui disparaîtra sans traces avec son enveloppe charnelle. [Matt.] VII, 23—27.

La doctrine de Jésus attire et charme lés hommes parce qu’elle proclame la liberté de tous. Matt. VII, 28, 29. L’enseignement de Jésus est l’accomplissement de la prophétie d’Esaï qui annonce la venue de l’élu de Dieu, apportant aux hommes la lumière, triomphant du mal et rétablissant la justice par la douceur, l’humilité et le bien, non pas par la force, ou la violence. [Matt.] XII, 17—21.

Chapitre V
(QUE TA VOLONTÉ (SOIT FAITE) S’ACCOMPLISSE)

L’homme qui passe sa vie à accomplir sa volonte person[n]elle se prive de la vie véritable. (La vie des hommes est contraire à la volonté de Dieu, mais la vie qui est conforme [à] la volonté de Dieu> est la seule qui donne le bonheur.

Après avoir donné sa loi dans les 5 nouveaux commandemen[t]s, Jésus fit choix de 12 et puis de 70 disciples et les envoya dans les endroits où il ne pouvait pas se rendre lui-même pour y prêcher l’accomplissement de la volonté d[e] D[ieu] et en montrer l’exemple. Luc. X, 1.

Il leur dit: le monde est plein de gens qui ne connaissent pas la volonté de Dieu et qui sont malheureux à cause de ce[la]; je voudrais la leur enseigner à tous. Je suis comme un fermier au tem[p]s de la moisson. Le nombre des ouvriers est petit mais la moisson est grande. Allez parmi les hommes et enseignez leur le royaume de D[ieu].

Enseignez leur les 5 commandemen[t]s et remplissez les parmi eux. Luc. X, 2.

Et il leur dit. Ne prenez rien avec vous ni chaussure, ni habit de rechange, ni sac, ni pain, ni monnaie dans la seinture — ni bâton. Matt. X, 1—10. Marc. VI, 7—9 Luc. X, 4.

Ne vous souciez pas de votre nourriture. Vous travaillerez pour les autres. Et celui qui travaille pour les autres sera toujours nourri par ceux pour qui il travaille. Matt. X, 10. Luc. X, 7.

Entrez dans la maison de celui qui vous paraîtra digne ou dans la première maison venue et saluez le maître et si on vous accueille restez dans la maison et travaillez y et par votre exempl(e) enseignez la vie selon mes commandem[ents].

Si on ne vous accuielle pas, sortez de la maison sans récriminations et entrez dans une autre et faites y la même chose, mais ne changez pas de demeure, restez où vous êtes. Matt. X, 13, 14. Marc VI, 10, 11. Luc. X, 5.

Je vous envoie comme des brébis parmi les loups; vous devez être doux comme des brébis vis-à-vis les hommes même s’ils étaient comme d[es] lou[ps]. Je vous préviens d’avance que le monde vous sera hostile. Soyez sages comme des serpents et doux comme des colombes. [Matt. X, 16. Luc. X, 3.]

Ne croyez pas que mon enseignement, celui que vous allez porter aux hommes, puisse leur donner tout de suite la paix. Mon ense[i]gnement est comme le feu jeté dans le monde. Il fera beaucoup de ravages avant qu’il n’embrase tous les hommes.

Mon enseignement ne produira pas la paix ma[is] la discorde. Il divisera le père et son fils, la fille et sa mère, les parents deviendront ennemis entre eux. Luc. XII, 51—53. Matt. X, 34, 35.

Le frère livrera son frère à la mort et le père son enfant et les enfants se leveront contre leur parents et les feront mettre à mort.

Et vous serez haïs du monde pour avoir produit cette discorde entre les hommes. Matt. [X,] 21, [22.]

On vous livrera aux tribunaux, on v[ou]s fustigera et vous conduira devant les gouverneurs et les rois à cause de mes comma[n]demen[t]s que v[ou]s prêcherez aux hommes et vous devrez rendre témoignage de ma doctrine devant les tribunaux, les gouverneurs et les rois.

Ne pensez pas d’avance à ce que vous devrez leur répondre, mais il vous trouvera ce que vous aurez à dire car ce ne sera pas v[ou]s mais l’esprit de votre Père qui parlera en vous. Matt. X, 17—20.

Ce que je v[ou]s dis entre nous vous le direz devant les tribunaux, les rois et les peuples. N’ayez pas peur de ceux qui tuent le corps mais de ce qui peut tuer la vie véritable. La vie temporelle ne dépend pas de l’homme. Un cheveu ne peut tomber de la tête de l’homme sans la volonté du Père tandis [que] l’homme qui fait la volonté du P[ère] n’a rien à craindre. Matt. X, 30.

Ne les craignez donc pas car s’ils emploient la violence contre v[ou]s c’est qu’ils se sentent dans le mal et tâchent de le cacher. S’ils se couvrent il faut les découvrir. Matt. X, 26.

Et quand on vous relâchera allez dans une autre ville et faites y la même chose. — [Matt. X, 23.]

Celui qui aura persisté jusqu’au bout sera sauvé, car bientôt le monde comprendra la vocation de l’homme. Matt. X, 22, 23.

Et les di[s]ciples s’en allèrent dans le monde en prêchant le changement de la vie des hommes et faisant le bien à tous les hommes. Luc. IX, 6.

Et après avoir expédié ses disciples Jésus continuait à prêcher dans les villes. Matt. XI, 1.

Un jour une femme après l’avoir entendu dit: bienheureuse est la mère qui a nourri cet homme. Jésus répondit: bienheureux ne sont que ceux qui entendent la parole du Père et l’accomplissent. Luc. XI, 27, 28. — Et quand on fit à Jésus le reproche de négliger ses parents et sa mère, il répondit: je n’ai de mère et de frères que ceux qui entendent la volonté de Dieu et l’accomplisse[nt]. Luc. VIII, 19—21. Matt. XII, 46 [50].

Et pendant qu’il enseignait un homme dit à Jésus: je te suiverai partout où tu iras. J[ésus] répondit: Ce n’est que les renards qui ont des tanières pour se cacher des autres animaux, l’homme n’ a pas et ne doit pas avoir de séjour fixe. Il [est] partout chez lui quand il remplit la volonté de Dieu parmi les hommes. Luc. IX, 57, 58.

A un homme qui se défendait de suivre J[ésus] à cause de la vie[i]llesse de son père qu’il devait ensevelir, J[ésus] dit: Laisse au[x] mort[s] le soin ’denterrer les morts. Si tu veux vivre suis-moi. Luc. IX, 59—60.

A un autre qui prétextait [les] affaires à la maison J[ésus] dit: Un laboureur qui au lieu de regarder en avant se retourne pour voir ce qu’il a fait n[e] peut pas accomplir la volonté de Dieu. Luc. IX, 61, 62.

Et J[ésus] dit à tous ceux qui l’entourai[e]nt:

Celui qui veut suivre mon enseignement et préfère son père, sa mère, sa femme, ses enfan[t]s, ses frères ou même sa vie person[n]elle à l’accomplissement de la volonté de D[ieu] n’est pas mon disciple. Luc. XIV, 25, 26.

Celui qui n’est pas prêt à toutes les privations etàtoutes les souffrances pour accomplir mes commandements n’est pas mon disciple. L[uc]. XIV, 27.

Et alors un certain chef s’approcha de lui et lui adressa cette question: «Mon bon maître, que dois-je faire pour obtenir la vie éternelle?» Et J[ésus], sans lui répondre à sa question, concernant la vie éternelle, lui dit: tu connais les commandemen[t]s de Moïse: tu ne com[metras] p[as] d’ad[ultère], tu ne tueras pas, tu ne dérob[eras] pas, tu ne r[endras] p[as] d[e] f[aux] t[émoignage], tu h[onoreras] t[on] p[ère] et t[a] m[ère]? Le chef répondit: Je les connai[s] et je les ai observés toute ma vie. Mais je veux être parfait; que me manque-t-il?» Ayant entendu cela J[ésus] lui dit: Il te manque une chose: l’absence des richesse[s] — la pauvreté. Si tu veux entrer dans le royaume de Dieu, va vendre tout ce que tu as et donne-le aux pauvres, et puis étant prêt à toutes [les]privations et toutes les souffrances suis-moi. Le chef entendant cela fut fort affligé et se retira car il était riche et tenait à sa richesse. Alors Jésus dit à se[s] disciples: Vous voyez bien, c’est la richesse qui empêche les hommes à entrer dans le royaume de Dieu. Car un chameau entrera plutôt dans le trou d’une aiguille qu’un riche dans le royaume de Dieu. Et les disciples ayant entendu cela en furent consternés et dirent: «L’homme ne peut donc pas pourvoir à son existance?» Et Jésus, les ayant regardés, dit: L’homme ne le peut pas, ce n’est que Dieu qui le peut. Alors l’un des disciples dit à J[ésus]: «Ce n’est pas de nous que nous parlons. Tu vois que nous avons abandonné tous nos bien[s] pour suivre ta loi; mais cette nécessité d’abandonner tous les biens de ce monde paraîtra trop pénible aux hommes et il[s] ne te suivront pas». Et Jésus leur dit: Nul n’aura abandonné sa maison ou ses frères, ou ses soeurs, ou sa mère, ou son père, ou ses enfants, ou ses champs qu’il n’en reçoive le centuple maintenant dans ce tem[p]s-ci: des maisons et des frères, et des champs malgré les persécutions, et pardessus tout la conscience de la vie véritable. Car ceux qui sont riches et se croient les heureux sont les malheureux. Et ceux qui se croient malheureux sont les heureux. Matt. XIX, 16—30. Marc X, 17—31. Luc. XVIII, 18—30.

Et alors pour mont[r]er l’emploi qu’on doit faire des richesses de ce monde, Jésus dit à ses disciples: Si l’intendant d’un riche seigneur s’attendant à être privé de son emploi, donnait aux autres ce qui ne lui appartient pas pour s’en faire des amis et trouver du secours parmi eux, après être destitué par son maître, n’agirait-il pas sagement d’après les lois du monde? Si les hommes de ce monde savent agir prudem[m]ent, pourquoi est ce que les hommes n’agiraient pas de même pour les biens de la vie véritable. La richesse est toujours injuste. Le seul emploi que nous puissions en faire c’est de le donner en échange du bien véritable. Luc. XVI, 1—10.

Si nous tenons au bien mensonger nous ne pouvons pas acquérir le bien véritable. Comme il est impossible de servir deux maîtres à la fois, il est impossible de posséder en même tem[p]s le bien mensonger — la richesse et le bien véritable — la conscience d’avoir rempli la volonté du Père. Luc. XVI, 11—13.

Et les juifs orthodoxes, qui étaient riches et aimaient la richesse, entendirent cela et ils en furent outrés et se moquaient de J[ésus]. Alors il leur dit: Vous croyez peut-être que parce qu[e] les hommes vous estiment pour votre richesse, que v[ou]s [êtes] estimables en v[ou]s même[s]? Ne le croyez pas. Dieu connaît le coeur des hommes. Et la richesse qui est estimable aux yeux des hommes est une horreur devant Dieu. Luc. XVI, [14,] 15.

Et pour leur montrer que d’après leur loi la richesse est proscrite et la pauvreté ordonnée, il leur dit une parabole: Il y avait un riche comme v[ou]s qui se parait, menait joyeuse vie tous les jours du matin au soir. Et à sa porte gisait un gueux couver[t] d’ulcères qui se nommait Lazare et qui désirait se rassasier de ce que tombait de la table du riche; mais au lieu de cela les chiens du riche léchaient les plaies du pauvre. Après la mort de[s] deux le pauvre mourut il fut porté dans le sein d’Abraham, le riche dans l’enfer. Et voilà que le riche de l’enfer au milieu des tourments aperçut Abraham et Lazare dans son sein. «Père Abraham, dit le riche, habitué à ordonner au pauvre, aie pitié de moi et envoie moi Lazare pour qu’il trempe le bout de son doigt dans l’eau et me rafraîchisse la langue car je brûle». Mais Abraham répondit: «mon fils tu as joui de la vie tandis que Lazare y a souffert, maintenant c’est ton tour. — Et puis Lazare ne peut pas communiquer avec toi. Il y a un abîme infranchissable entre toi et nous». Alors le riche, toujours habitué à ordonner au pauvre, dit: envoie-le au moins vers mes frères qui vivent encore, pour qu’il les avertisse de ce que les attend s’il[s] continuent à être riches». Mais Abraham dit: «ils le savent sans cela, ils ont Moïse et les prophètes qui ne disent que cela». — «Ils n’y croient pas, dit le riche. Ils y croira[i]ent si quelqu’un de chez les morts venait le leur dire». Mais Abr[aham] dit: «s’ils ne croient pas Moïse et les prophètes ils ne croiraient non plus à un revenant». Luc. XVI, 19—31.

Et partout où il allait J[ésus] disait à tous: «Quiconque veut posséder la vie véritable doit renoncer à sa vie person[n]elle et être prêt à toutes les privations et toutes les souffrances pour avoir la vie véritable».

Chapitre VI
(SUR LA TERRE COMME AUX CIEUX)

Ce n’est que l’accomplissement de la volonté de Dieu qui donne la vie véritable.

Et les septante disciples qu’il avait envoyé pour prêcher le renoncement à soi mê[me] revinrent près de lui et dirent avec joie: «partout on nous écoute, on n[ou]s obéi[t] et ton ense[i]gnement fait disparaître le mal». Luc. X, 17.

Et J[ésus] leur dit: Je m’attends à ce que mon enseignement détruit le mal, mai[s] ne v[ou]s réjouissez pas de votre pouvoir sur le mal; réjouissez v[ou]s de ce que v[ou]s mêmes v[ou]s remplissez la volonté du Père. Luc. X, 20.

Et Jésus tomba en extase et dit: Je te loue, oh. Père, seigneur du ciel et de la terre, de ce que tu as voulu que les choses se découvrent non seulement aux intelligents et aux savants mais qu’ elles se révèlent surtout aux simples. Je conçois que c’est ainsi que tu l’as voulu. Luc. X, 21.

Toutes choses ont été révélées à l’esprit de l’homme. Et ce n’est que l’esprit de l’homme qui conçoit l’infini et l’absolu. Et l’infini et l’absolu n’est que l’esprit de l’homme. Et, se tournant vers ses disciples, il leur dit: Vous êtes heureux de vivre dans notre tem[p]s et de concevoir la vrai[e] doctrine épurée de toute superstition. Plusieurs prophètes on voulu l’enseigner mais n’ont pu y parvenir. Luc. X, 21—24.

Et il dit: suivez ma loi v[ou]s tous qui vous donnez tant de mal et qui portez vos lourds fardeaux. Chargez-vous du fardeau de ma loi et vous saurez que je suis doux et bon de coeur et vous trouverez le bonheur de votre vie. Car le joug de ma loi est aisé et le fardeau léger. Matt. XI, 28—30.

<Et il entra dans une maison, et la foule l'у suivit au point qu’il ne pouvait prendre son repas>. Alors ses proches apprenant tout ce qu’il disait vinrent pour le prendre et l’emmener car on disait qu’il était fou. Marc III, 21.

Mais J[ésus] ne se livra pas et alla ailleu[rs]. Et les Juifs poursuivaient J[ésus] et cherchaient à le faire mourir. J. V, 16.

Et les savants venus de Jérusalem disaient: «il prêche le mal. Puisque ce n’est que par le mal qu’il détruit le mal». — Alors J[ésus] leur dit: Si vous dites que c’est par le mal que je détruis le mal, vous dites un non-sens. L’ennemi ne peut pas détruire l’ennemi. Si quelqu’un détruit mon ennemi il n’est plus mon ennemi mais mon ami. Ou bien: Si l’ennemi détruit l’ennemi il se détruit lui-même. Et si vous détruisez votre ennemi vous ne pouvez dire que ce pouvoir soit un mal. Si donc je détruis le mal cela ne peut être que par le bien, l’esprit de Dieu. Et si je détruis le mal par l’Esprit de Dieu, l’esprit de Dieu s’est donc déjà manifesté à vous. — C’est pourquoi il est impossible d’être indifférent à mon enseignement, il faut être avec moi ou contre moi.

Il faut être conséquent et si vous dites que le fruit de l’arbre e[s]t mauvais, vous devrez dire que l’arbre l’est de même. Matt. XII, 33.

Celui qui veut donc dénigrer la source de mon enseignement doit dénigrer l’esprit de Dieu.

Et le blasphème contre l’esprit de Dieu est la seule faute des hommes qui ne peut être pardonnée car c’est la révolte contre ce qu’il y a de plus saint, la volonté de Dieu.

Alors quelques uns des savant[s] pharisiens lui dirent: «Dans tous les cas nous voudrions des preuves de ce que tu dis». Matt. XII, 38.

Et J[ésus] leur répondit: — Les gens demandent une preuve. Les Ninéviens n’ont pas demandé de preuves à Jonas. Il[s] ont vu et entendu Jonas et se sont convertis. Et à présent quand c’est l’esprit de l’homme qui est plus convaincant que le sermon de Jonas qui le leur dit, ils demandent des preuves. Matt. XII, 38—40. Luc. XI, 29—32.

Et les juifs poursuivaient J[ésus] et cherchaient à le faire mourir. J. V, 16.

Et J[ésus] dit: <Ma doctrine n’est pas de moi mais de celui qui m’a donné la vie. J. VII, 16>.

<Si quelqu’un veut faire la volonté de Dieu, il reconnaîtra si ma doctrine e[s]t de Dieu ou si je parle de mon chef. — [J. VII,] 17.

Celui qui parle de son chef dit ce que lui paraît juste, à lui seul; mais celui qui dit ce qui est la volonté du Père de tous les hommes parle de ce que connaissent tous les hommes. J. [VII,] 18.

Moïse v[ou]s a donné une loi qu’il est impossible de suivre et v[ou]s ne [le] suivez pas et moi je v[ou]s donne une loi qui est écrite dans vos consciences et v[ou]s voulez me faire mourir. J. VII, 19.>

Le peuple lui dit: alors tu es possédé du démon. J. VII, 20.

<Et les orthodoxes lui dirent: «Tu rends témoignage de toi même, ton témoignage n’est pas véritable». [J.] VIII, 13.

Et Jésus dit: Il est écrit dans votre loi que le témoignage de deux hommes est digne de foi. Eh bien, c’est moi qui rend témoignage de moi et le Père qui a donné la vie à tous les hommes me rend témoignage dans la conscience de tous les hommes. J. VIII, 17, 18.

Alors ils lui dirent: «Toi, qui es-tu?» Et J[ésus] dit: je suis ce que je vous dis, ce que je v[ou]s enseigne. — [J. VIII, 25,] 26.

Lorsque v[ou]s aurez élevé la conscience de l’homme vous connaîtrez ce que je suis vous saurez que je ne fais et ne dis que ce qui est la volonté du Père. [J. VIII,] 28.

Je ne suis pas seul puisque je fais la volonté du Père de tous. 29.

Si vous accomplissez ma doctrine, vous serez avec moi [J. VIII,] 31) et v[ou]s connaîtrez la vérité. Et la vérité v[ou]s rendra libres. Vous ne l’êtes pas, car v[ou]s êtes esclaves du mensonge, ce n’est que la conscience de sa dépendance du Père qui peut vous affranchir. [J. VIII, 32—34.]

Et les juifs dirent: «N’avons nous pas raison de dire que c’est un Samaritain et qu’il est possédé du démon?» J. VIII, 48.

Et J[ésus] dit: Je ne suis pas possédé du démon et je ne veux faire de mal et tuer personne, mai[s] vous vous appelez enfants d’Abraham et <cependant v[ou]s> êtes <esclaves du mensonge>. Vous voulez me faire mourir, moi qui ne v[ou]s ai dit que la vérité. J. VIII, 39, 40, 49.

Vous le faites parce que v[ou]s ne connaissez [pas] le Père véritable de tous les homme[s], vous servez votre père à vous, qui est le mensonge — le démon. [J. VIII, 44.]

Alors J[ésus] dit: Le mensonge ne donne pas la vie, il n’est que la vérité qui la donne. Je v[ou]s le dis: celui qui croit à ma doctrine, à l’esprit du Père qu’il possède en lui, aura la vie véritable. J. V, 24.

Et le tem[p]s est venu pour ceux qui ne connaissai[en]t pas le vrai et étaient comme des morts; [ils] entendront la voix du fils de Dieu qui est l’esprit de Dieu et que, l’ayant entendue, ils vivront de la vie véritable. [J. V,] 25.

Sondez les écritures, qui v[ou]s parle[nt] de la vie, elles ne disent que cela. [J. V,] 39. Vous ne me croyez pas parce que vous croyez à la tradition, à ce que vous vous dites entre vous et vous ne cherchez pas à entendre ce que v[ou]s dit à tous votre Père — l’Esprit [J. V,] 44. Mais le Père ne cesse jamais de parler à vos consciences. [J.] V, 17. En vérité je v[ou]s dis que le fils — l’esprit de Dieu dans l’homme — ne peut rien faire de lui-même et peut tout lorsqu’il fait ce que veut son Père. [J. V,] 19, 20.

Le Père ne condamne pas les hommes à la mort mais il leur donne la possibilité d’éviter la mort et d’avoir la vie [J. V, 21,] 22.

Car comme le Père a la vie en lui-même, il a donné aussi au fils, à l’esprit de l’homme, la vie en lui-même. [J. V,] 26.

Et il lui a donné la faculté de choisir entre la vie et la mort et de ressu[s]citer des morts. [J. V,] 27, 28.

<Dans cette vie un homme peut être mort et revenir à la vie rien qu’en cessant de croire au[x] choses du dehors pour conserver sa vie et en suivant la volonté du Père.>

L’homme qui cherche sa vie dans les choses du dehors et matérielles est un homme qui n’a pas la vie. Le même homme, dès qu’il connaît la source de la vie qui est l’esprit de son Père qu’il a en lui, revient à la vie et ressu[s]cite des morts. Celui qui veut conserver sa vie la perd. Matt. XVI, 25.

Et en parlant ainsi [2 неразобр.] J[ésus] s’approcha de la porte des brébis où il y avait un réservoir d’eau miraculeuse. Les gens s’imaginaient que lorsque l’eau se mettait en mouvement c’était un ange qui descendait du ciel et que celui qui se baignerait le premier après le mouvement de l’eau serait guéri de tous ses maux. Et J[ésus] aperçut un homme qui était couché près du réservoir et qui y venait depuis 38 ans et ne pouvait attraper le moment propice pour descendre dans le réservoir. Alors J[ésus] le montra aux Juifs et leur dit: Voilà l’exemple d’un mort qui est dans la vie et qui peut ressu[s]citer par l’esprit. Voyez, cet homme a la force de venir ici depuis 38 ans, il a la force de descendre vers le réservoir, mais il est comme un mort: il n’ a pas la vie même dans le sens ordinaire. Il perd sa vie parce qu’il est dans le mensonge et attend son salut du dehors et ne connaît pas la vérité de la force de l’esprit qui est en lui. S’il en a conscience il sera ressu[s]cité et il vivra. Et alors J[ésus] dit au malade: Ne crois pas au[x] miracles de la guérison qui te viendra du dehors. Ne te tromp[e] plus, lève-toi et emploie les forces que tu as à vivre mais pas à conserver ta vie. Et le malade crut à J[ésus], se leva et se sentit revivre. C’est ainsi que doivent ressusciter tous ceux qui croient que la vie dépend des choses du dehors et ne connaissent la véritable source de la vie qui est l’esprit de l’homme et soumis à la volonté du Père. [J. V, 2—14.]

Et J[ésus] dit: La manière dont les hommes disposent de la faculté de vivre qui leur est accordé[e] par leur Père e[s]t pareille à ceci:

Un propriétaire donne à ses serviteurs une partie de son trésor avec la condition que chacun d’eux travaille pour augmenter le trésor. Le propriétaire ne dirige pas ses serviteurs, mais les laisse faire chacun comme il l’entend. Les uns obéissent au maître et tra[vaillent] et augmentent le trésor, les autres l’enfouissent en terre sous prétexte de ne pas vouloir le perdre. Le Maître fait rendre compte aux serviteurs de ce qu’ils ont fait et il dit à ceux qui ont augmenté le trésor: Tu as fait ce que je voulais, participe à tout ce que je possède; mais à celui qui a enfoui le trésor et ne l’a point augmenté, il dit: «Tu n[e] l’appréciais pas, rends le donc à celui qui l’ap[p]récie et disparais. Je n’ai pas besoin de toi. Le trésor précieux du maître c’est le trésor de la vie — l’espr[it] émanant du Père. Quiconque rem[p]lit la volonté du Père se réunit au Père de la vie, celui qui remplit sa volonté personnelle, contraire à la volonté de Dieu, e[s]t dépouillé même de la part de l’esprit qu’il possédait. Luc. XIX, 11—27.

Chapitre VII
(DONNE NOUS LA NOURRITURE ESSENTIELLE DE LA VIE)

La vie n’est pas soutenu par la matière; mais par l’accomplissement de la volonté de Dieu.

<Et J[ésus] dit: celui qui voudra conserver sa vie matérielle perdra la vie véritable et celui qui sacrifiera sa vie person[n]elle à la vie véritable conservera la vie. Matt. XVI, 25.>

Les soucis de la vie matéri[e]lle sont inutiles, la vie et la mort temporelles ne dépendent pas de nous.

Le père donne la vie à tout.

Ne pensez donc pas à votre nourriture. Votre Père v[ou]s donnera ce dont vous avez besoin. Luc. XII, 22—31. Vendez ce que vous possédez et donnez-le aux autres. Ne gardez rien pour v[ou]s et n’ayez pas peur de périr. Le père v[ou]s donnera ce dont v[ou]s avez besoin. [Luc. XII,] 32. Un père donne toujours à ses enfan[t]s quand il[s] lui demandent ce dont ils ont besoin. Les hommes qui sont souvent méchants donnent à ceux qui demandent instam[m]ent. Comment pouvez v[ou]s douter de ce que votre père, qui est bon, v[ou]s priverait de la nourriture qui v[ou]s est indispensable. Ne craignez rien, soyez sûr que v[ou]s ne manquerez de rien. — Matt. VII, 9—11. L[uc.] XI, 11—13. Luc. XI, 5—8. Luc. XVIII, 5—8.

Voyez les animaux et les plantes. Le Père donne la vie à tous sans qu’il[s]s’en soucient. Luc. XII, 22—31.

L’homme qui emploie sa vie à conserver sa vie se prive de l’existence; l’homme qui abandonne sa vie à la volonté de Dieu ressu[s]cite à la vraie vie. [Luc. IX, 24.]

Voilà pour l’homme seul. Les hommes, réunis ensemble, sont sujet à la même loi. S’ils veulent conserver leur vie par la propriété, ils la perdent. Et s’ils cessent de la conserver ils y gagnent. Et pour montrer aux hommes que le soutien de leur vie ne dépend pas de ce que chacun a préparé et gardé pour soi, mais dépend de l’amour des hommes entre eux, J[ésus] profita de l’occasion à laquelle des mil[l]iers d’hommes, étant venus de loin, étaient réunis autour de lui dans un endroit désert, — voyant que plusieurs d’entre eux avaient apporté des provisions dans des corbeilles et sachant que ces gens lui obéiraient, J[ésus] dit à l’un de ses disciples: il faut donner de la nourriture à tous ces hommes. Le disciple lui dit: «Comment le faire, nous n’avons que 5 pains et il faudrait une quantité de pain pour nourrir cette multitude». Mais J[ésus] savait ce qu’il voulait faire. Il dit: que tout le monde s’asseye en rond, et il dit à ses dis[c]iples. Commencez par donner aux autres le pain que v[ou]s avez et dites que chacun fasse la même chose. Alors ceux qui avaient des provisions en proposère[nt] à ceux qui n’en avaient pas. Et tous se rassasièrent et il resta 12 corbeilles de provisions. — Alors J[ésus] dit: Vous voyez bien que v[ou]s avez été tous nourris pas par le pain matériel mais par l’esprit — le pain qui vient du ciel. Ne v[ou]s souciez donc pas du pain qui pourrit mais de celui qui ne pourrit pas et qui fait vivre le monde. Voilà le pain qui fait vivre l’homme de la vraie vie en le faisant participer à la vie de ses semblables. J. VI, 1—34.

L’homme pour vivre ne doit pas préparer des nourritur[es] à lui mais doit remplir la volonté de Père qui a voulu la vie de tous. Si chaque homme fait le bien aux autres, les autres lui feront le bien et il aura tout ce qu’il lui faut. J. IV, 31—34.

Parce que la loi de l’homme n’est pas d’être servi par les autes, mais de servir les autres et de donner sa vie pour le bien des autres. Matt. XX, 28, Marc X, 45.

Notre chair et notre sang ne sont que les moyens de servir les autres. Nous devons les sacrifier pour le bien des autres et pour avoir le bien véritable. La nourriture de la vie n’est pas la nourriture qui nourrit le corps, mais le corps même e[s]t la nourriture de la vie de l’esprit. Il doit être consommé comme la cire d’un cierge pour qu’il y ait la lumière de l’esprit qui est la vie véritable. J. VI, 48—71.

Et J[ésus] dit encore une fois:[1]

Chapitre VIII
(DONNE LA NOUS À TOUS DANS LE PRÉSENT)

La vie véritable n’es[t] pas la vie person[n]elle, mais la vie générale de tous les hommes du passé et du futur. Nous ne prenons part à cette vie qu’en agissant dans le présent.

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ

Евангелие есть откровение истинного блага Иисусом Христом (сыном Бога) ........................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................

Глава IV
ЦАРСТВО БОГА («ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ»)

Воля Бога — это жизнь и благо всех людей.

Иисус жалел людей, которые не знали истинного блага, и он учил ему народ. Матф. IX, 35, 36. Он говорил: счастливы не те, кто пресыщены, богаты, веселы и славны среди людей, но счастливы (нищие) бедные, счастливы смиренные, счастливы те, кто плачет, кто кроток, кто ищет истину, счастливы милосердные, чистые сердцем, счастливы миротворцы, счастливы изгнанные за правду, они счастливы даже, когда их обижают и преследуют. Радуйтесь, когда мир вас оскорбляет и гонит за правду: так же гнали и пророков. Но горе вам, пресыщенные, богатые, вам смеющимся и славным среди людей. Вы получили те блага, которые вы искали. Но вы знаете, что вас ожидают бедствия этого мира. Матф. V, 1—12. Луки VI, 20—23. Вы, бедные, смиренные, когда вы знаете, что ваше счастье в бедности и смирении, — ничто не может его нарушить. Если вы не чувствуете счастья в бедности, вы как соль, потерявшая свою силу. Матф. V, 13. Вы должны учить мир тому, что счастье в бедности и смирении, если вы не чувствуете себя счастливыми, вы как свеча закрытая. Она бесполезна, никого не освещая. Светите миру, чтобы мир, видя ваше счастье, прославлял вашего отца, который на небесах, за то, что он дал счастье всем. Матф. V, 15, 16.

Мое дело не в том, чтобы разрушить единственный и вечный закон людей, но научить вас средствам его исполнить. Единственный и вечный закон существовал всегда и будет существовать всегда. Но нужно, чтобы он был исполнен. Матф. V, 17, 18.

И вот, чтобы исполнить закон, я даю вам, вместо сотен заповедей православных, несколько заповедей. Только тот, кто исполнит заповеди и кто своею жизнью научит им других, войдет в царство Бога. Потому что вы должны научать этим заповедям не как православные — словами; но вы должны учить им вашими делами. Матф. V, 19, 20.

Первая заповедь: По прежнему закону вам было сказано: не убивай. Новая заповедь говорит: не только не убивай, [но] не делай зла своему ближнему, кто бы он ни был. [Матф.] V, 21, 22. Если кто-нибудь имеет что против тебя и ты это знаешь, найди того, кто тебя в чем-либо укоряет, и помирись с ним. Если ты хочешь молиться Богу, знай, что никакая молитва не может быть услышана Богом, пока существует хоть один человек, который сердит на тебя. Старайся потушить недоброжелательство вначале, чтобы не встало разъединение между тобой и людьми и не вовлекло тебя в самое большое зло в мире — в ненависть между людьми. [Матф. V,] 21—27.

Вторая заповедь: По прежнему закону вам было сказано: не прелюбодействуй. Новая заповедь говорит: женщина не есть предмет сладострастия. Не смотри на женщину с мыслью о плотской любви. Избегай всего того, что могло бы возбудить сладострастие. Матф. V, 27—31. Воля Бога, единственный и вечный закон людей, в том, чтобы люди жили парами, как голуби. Супруги не должны оставлять друг друга ни под каким предлогом. Матф. XIX, 7—9. Если мужчина оставляет свою жену или жена своего мужа, они должны оставаться целомудренными. Матф. XIX, 10—12. Оставление своего мужа или своей жены есть причина всякого распутства среди людей. Жена, оставленная мужем, ищет другого. И тот, кто берет оставленную жену, оставляет ту, которую имел, и так распространяется зло. Люди живут парами, избегают всего, что возбуждает сладострастие и не расходятся иначе, как для того, чтобы остаться чистыми. Вот вторая заповедь.

Третья заповедь. По прежнему закону вам было сказано: не преступай клятвы перед Богом. Новая заповедь говорит: не клянись никогда ничем и ни в чем. Человек ничего не может обещать, будучи всегда в полной власти отца. Если требуют присяги, то для зла. Третья заповедь: ничего не обещать и не принимать присяги.

Четвертая заповедь. По прежнему закону вам было сказано: наказывайте людей зуб за зуб, глаз за глаз. Новая заповедь говорит: не только не наказывайте никогда людей, но никогда не противьтесь злу, которое вам делают, переносите обиды, будьте готовы сделать больше, чем требует от вас тот, кто нападает на вас. Матф. V, 38—42; VII, 2. Луки VI, 38.

Не судите других, не присуждайте, потому что каждый сам виноват и не может быть ничьим судьей. Местью только учат других мщению. Луки VI, 39, 40. Не воздавать злом за зло, не наказывать, не судить и не присуждать, но переносить зло. Вот четвертая заповедь.

Пятая новая заповедь. По прежнему закону вам было сказано: делайте добро вашим землякам и зло врагам вашего народа. Новая заповедь говорит: не делайте различий между земляком и человеком другого народа, потому что все люди братья, как сыны одного отца. Делайте добро всегда и всем, как делают солнце и дождь, не делая никакого различия между вашими ближними и так называемыми врагами вашего народа — людьми других народов. Вот пятая заповедь.

Вот пять новых заповедей. Все они в одном: делай другому то, что ты хочешь, чтобы тебе делали. Всё учение закона и пророков говорит только это.

Соблюдать эти заповеди нужно не для того, чтобы иметь похвалу от людей, но чтобы исполнить волю общего отца всех людей, которая состоит в благе всех. Матф. VI, 1—4.

Установленная молитва, которая делается перед людьми, есть лицемерие. Она делается только для людей.

Молитва не может состоять в просьбах к Богу. Отец наш знает все наши нужды, прежде чем мы сказали про них. Матф. VI, 5—8.

Молиться можно только в уединении своего сердца: молитва может состоять только в покорности воле отца. А воля его есть благо всех людей. Следовательно, первое дело молитвы есть прощение и забвение зла, которое мы вменяем нашим братьям. Прося нашего отца о том, чтобы он избавил нас от зла, мы должны начать с того, чтобы изгнать его из нашего сердца. Матф. VI, 7—15.

Пост в определенные дни есть также лицемерие, потому что его соблюдают для одобрения людей, а действовать для одобрения людей, а не для исполнения воли отца есть зло. Если ты постишься, чтобы исполнить волю отца, лиши себя также похвалы людской. Матф. VI, 16—18.

Счастливы не богатые и славные, но нищие и смиренные. У того, кто будет следовать этим пяти заповедям, не будет сокровищ на земле, но у него будет сокровище счастливой и истинной жизни. Сокровище, которым он будет владеть, не будет подвержено гибели, как сокровища земные, но его сокровище не может быть у него отнято. Но нужно сделать выбор сокровища, которого следует добиваться. Если представление о благе жизни ложное, что будет это благо, когда люди приобретут зло? Неизбежно сделать выбор. Нельзя добиваться двух целей, противоположных одна другой, как нельзя служить двум господам. Матф. VI, 19—25. Пусть тот, кто из двух сокровищ выбрал настоящее — истинной жизни в исполнении воли отца — не говорит, как говорят люди: что с нами будет, что мы будем есть, во что оденемся, если мы будем исполнять пять заповедей, если мы не будем накоплять имущества и будем отдавать другим плоды своего труда? Не говорите этого и не заботьтесь о том, что вам есть и пить и во что одеться. Отец ваш дал вам больше; чем пищу и одежду. Он дал вам жизнь. Как же он не даст вам того, что вам нужно для того, чтобы существовать? Посмотрите на цветы и на птиц небесных, они не накопляют себе, а живут.

Как же вы не проживете, полагаясь на волю отца? Отец ваш знает, в чем вы нуждаетесь. И ведь если бы вы сделали всё, что можете, чтобы сохранить вашу жизнь, вы знаете, что вам невозможно продлить ваше существование хотя бы на один день. Отец знает, в чем его дети нуждаются, и печется об этом. Матф. VI, 25—32.

Разве есть такой отец, который даст камень сыну, который голоден? Люди, которые злы, поступают так со своими детьми. Как же отец ваш, бесконечное могущество, не даст блага тем, которые просят его об этом? Матф. VII, 9—11.

Ищите царства Божия, ищите истину, и всё остальное будет дано вам! Не заботьтесь о завтрашнем дне и старайтесь только о том, чтобы в каждое мгновение пребывать в воле отца. Матф. VI, 25—34.

Путь, который я вам указываю — путь узкий, но это единственный путь, который ведет в истинную жизнь. Ложные пастыри, волки в овечьей шкуре, всеми силами стараются совратить людей с этого пути. Остерегайтесь их! Качество деревьев узнается по плодам, которые они приносят. Также и лжепророков узнают по тем делам, которые они разрешают. Если они проповедуют насилие, мщение — это ложные учителя. [Матф.] VII, 13—20.

Никакими словами и молитвами нельзя войти в царство Божие. Только исполнение воли отца открывает вход в царство небесное. Матф. VII, 21—23.

Итак, только тот, кто услышит и исполнит пять заповедей, которые я даю, тот будет участником истинной жизни, — такой, которую ничто не сможет погубить; между тем как у того, кто, услышав мои заповеди, не исполнит их, будет только призрачная жизнь, которая исчезнет бесследно вместе с плотской оболочкой. [Матф.] VII, 23—27.

Учение Иисуса привлекает и радует людей, потому что оно провозглашает свободу всех. Матф. VII, 28, 29. Учение Иисуса есть исполнение пророчества Исаии, который возвещает пришествие избранника Божьего, приносящего людям свет, торжествующего над злом и восстанавливающего правду кротостью, смирением и добром, а не силою, не насилием. Матф. XII. 17—21.

Глава V
(ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ)

Человек, который проводит свою жизнь в том, чтобы исполнять свою личную волю, лишает себя истинной жизни. <Жизнь людей противна воле Бога; но жизнь, согласная с волей Бога,> есть единственная, дающая счастье:

Давши свой закон в пяти новых заповедях, Иисус выбрал двенадцать и затем семьдесят учеников и послал их в те места, где сам не мог быть, чтобы там проповедывать исполнение воли Бога и показать пример этого исполнения. Луки X, 1.

Он сказал им: Мир полон людьми, которые не знают воли Бога и потому несчастны; я хочу всех их научить этому. Я — как хозяин во время жатвы. Рабочих мало, а жатва велика. Идите к людям и учите их царству Бога.

Научите их пяти заповедям и исполняйте их среди них. Луки X, 2.

И он сказал им: Не берите ничего с собой: ни обуви, ни одежды на перемены, ни мешка, ни хлеба, ни денег за пазухой, ни палки. Матф. X, 1—10, Марка VI, 7—9, Луки X, 4.

Не заботьтесь о том, что будете есть. Вы будете трудиться для других. А того, кто трудится для других, будут всегда кормить те, на кого он трудится. Матф. X, 10. Луки X, 7.

Входите в дом того, кто вам покажется достойным, или в первый попавшийся дом и здоровайтесь с хозяином, и если вас примут, оставайтесь в доме и работайте там и своим примером учите жизни по моим заповедям.

Если вас не примут, выходите из дома без упреков и идите в другой и там делайте то же, но не меняйте места, оставайтесь там, где находитесь. Матф. X, 13, 14. Марк. VI, 10, 11. Луки X, 5.

Я посылаю вас как овец среди волков; вы должны быть кротки к людям, как. овцы, даже если они будут, как волки. Предупреждаю вас вперед, что мир вам будет враждебен. Будьте мудры, как змеи, и кротки, как голуби. [Матф. X, 16.] Луки X, 3.

Не думайте, что мое учение, то, которое вы понесете людям, может сейчас же доставить им мир. Мое учение — как огонь, брошенный в мир. Оно внесет большое опустошение, прежде чем воспламенит всех людей.

Мое учение вызовет не мир, а вражду. Оно разделит отца с сыном, дочь с матерью, родители сделаются врагами друг другу. Луки XII, 51—53. Матф. X, 34, 35.

Брат предаст на смерть брата, и отец сына, и дети восстанут на родителей и умертвят их.

И вас будут все ненавидеть за то, что вы произвели этот раздор. Матф. [X,] 21, [22].

Вас будут предавать суду, будут бить и водить к правителям и царям за мои заповеди, которые вы будете проповедывать людям, и вам придется свидетельствовать о моем учении перед судами, правителями и царями.

Не думайте вперед о том, что вы будете отвечать: вы найдете, что сказать, потому, что не вы будете говорить, но дух отца вашего будет говорить в вас. Матф. X, 17—20.

То, что я вам говорю среди нас, вы будете говорить перед судами, перед царями и народами. Не бойтесь тех, которые убивают тело, но того, что может убить истинную жизнь. Жизнь временная не зависит от человека. Волос не может упасть с головы человека без воли отца, между тем как человеку, который исполняет волю отца, нечего бояться. Матф. X, 30.

Итак, не бойтесь их, потому что, если они употребляют насилие против вас, то это потому, что они чувствуют себя во зле и стараются скрыть это. Если они скрывают себя, нужно их разоблачить. Матф. X, 26.

И когда вас отпустят, идите в другой город и делайте там то же самое [Матф. X, 23].

Тот, кто претерпит до конца, будет спасен, потому что скоро мир поймет назначение человека. Матф. X, 22, 23.

И ученики пошли в мир, проповедуя перемену жизни людей и делая добро всем. Луки IX, 6.

И, послав своих учеников, Иисус продолжал проповедывать по городам. Матф. XI, 1.

Раз одна женщина, послушав его, сказала: Счастлива та мать, которая выкормила этого человека. Иисус отвечал: Счастливы только те, кто слышат слово отца и исполняют его. Луки XI, 27, 28.

И когда Иисуса упрекали в том, что он пренебрегает родителями и матерью, он отвечал: моя мать и братья — только те, кто слышит волю Бога и исполняют ее. Луки VIII, 19—21. Матф. XII, 46 [—50].

И в то время как он учил, один человек сказал Иисусу: Пойду за тобой всюду, куда ты пойдешь. Иисус отвечал: Только у лисиц есть норы, чтобы прятаться от других животных, а у человека нет и не должно быть постоянного пристанища. Он везде дома, когда исполняет волю Бога среди людей. Луки IX, 57, 58.

Одному человеку, который оправдывался в том, что не следует за Иисусом, старостью своего отца, которого он должен был похоронить, Иисус сказал: Предоставь мертвым заботу о погребении мертвецов. Если хочешь жить, иди за мной. Луки IX, 59, 60.

Другому, который отговаривался домашними делами, Иисус сказал: Пахарь, который вместо того, чтобы глядеть вперед, оборачивается, чтобы видеть, что он сделал, не может исполнить волю Бога. Луки IX, 61, 62.

И Иисус сказал всем, которые его окружали:

Тот, кто хочет следовать моему учению и предпочитает отца, мать, жену, детей, братьев или даже жизнь личную исполнению воли Бога, тот не ученик мой. Луки XIV, 25, 26.

Тот, кто не готов на все лишения и на все страдания, чтобы исполнить мои заповеди, не ученик мой. Луки XIV, 27.

И тогда один из начальников подошел к нему и обратился к нему с вопросом: «Добрый учитель, что мне делать, чтобы получить жизнь вечную?» И Иисус, не отвечая ему на вопрос о вечной жизни, сказал ему: Ты знаешь заповеди Моисея: не прелюбодействуй, не убивай, не воруй, не клянись в неправде, почитай отца и мать? Начальник ответил: «Я их знаю и я их исполнял всю жизнь. Но я хочу быть совершенным; чего мне не хватает?» Услышав это, Иисус сказал ему: Тебе недостает одного: отсутствия богатства — бедности. Если хочешь войти в царство Бога, продай всё, что у тебя есть, и отдай бедным, и потом, готовый на все лишения и страдания, следуй за мной. Начальник, услышав это, очень опечалился и удалился, потому что он был богат и дорожил своим богатством. Тогда Иисус сказал ученикам: Видите, богатство мешает людям войти в царство Бога. Ибо верблюд скорее войдет в игольное ушко, чем богатый в царство Бога. Ученики, услышав это, были поражены и сказали: «Стало быть, человек не может обеспечить свою жизнь?» И Иисус, взглянув на них, сказал: Человек этого не может, только Бог это может. Тогда один из учеников сказал Иисусу: «Мы не о себе говорим. Ты видишь, что мы оставили всё наше имущество, чтобы следовать твоему закону; но эта необходимость оставлять все блага этого мира покажется людям очень тягостной, и они не будут следовать за тобой». И Иисус сказал им: Никто не оставит дом, или братьев, или сестер, или мать, или отца, или детей, или поля без того, чтоб не получить сейчас, теперь же, в сто раз больше домов и братьев и полей, несмотря на преследования, и сверх всего этого — сознание истинной жизни. Потому что те, кто богаты и считают себя счастливыми, несчастны. И те, кто считают себя несчастными, счастливы. Матф. XIX, 16—30. Марка X, 17—31. Луки XVIII, 18—30.

И тогда, чтобы показать то употребление, которое должно делать из богатств этого мира, Иисус сказал своим ученикам: Если управляющий богатого господина, в ожидании того, что он будет уволен от должности, давал бы другим то, что ему не принадлежит, чтобы сделать себе из них друзей и найти помощь среди них, когда господин отставит его, разве не умно поступил бы он по законам мира? Если люди этого мира умеют поступать благоразумно, почему людям не поступать так же ради благ истинной жизни? Богатство всегда неправедно. Единственное употребление, которое мы могли бы из него сделать, это давать его в обмен за благо истинное. Луки XVI, 1—10.

Если мы полагаемся на благо ложное, мы не можем приобрести благо истинное. Как невозможно служить сразу двум господам, так невозможно обладать в одно и то же время благом ложным — богатством и благом истинным — сознанием исполнения воли Бога. Луки XVI, 11—13.

И иудеи православные, которые были богаты и любили богатство, слышали это и оскорбились этим и насмехались над Иисусом. Тогда Иисус сказал им: Вы, может быть, думаете, что потому, что люди вас уважают за ваше богатство, вы и действительно заслуживаете уважения? Не думайте этого. Бог знает сердце человека. И богатство, которое заслуживает уважения в глазах людей, мерзость перед Богом. Луки XVI, [14,] 15.

И чтобы показать им, что богатство по их закону осуждается, а бедность предписывается, он сказал им притчу: Был один богач, как вы, который одевался богато, вел веселую жизнь каждый день с утра до вечера. А у его ворот валялся нищий, покрытый язвами, которого звали Лазарь и который желал наесться тем, что падало со стола богатого; но вместо того собаки богача лизали раны бедняка. После смерти бедный был отнесен в лоно Авраама, богач — в ад. И вот богач из ада среди мучений увидал Авраама и Лазаря в лоне его. «Отец Авраам, — сказал богач, привыкший приказывать бедняку, — сжалься надо мной и пошли мне Лазаря, чтобы он помочил в воде кончик своего пальца и освежил мне язык, потому что я горю». Но Авраам отвечал: «Сын мой, ты наслаждался жизнью, в то время как Лазарь там страдал, теперь твой черед. И потом Лазарь не может сообщаться с тобою. Между тобой и нами пропасть непроходимая». Тогда богач, по всегдашней привычке приказывать бедному, сказал: «Пошли его по крайней мере к братьям моим, которые еще живы, чтобы он их предупредил о том, что их ожидает, если они будут продолжать быть богатыми». Но Авраам сказал: «Они это и без того знают, у них есть Моисей и пророки, которые только это и говорят». — «Они этому не верят, — сказал богач. — Они этому поверили бы, если бы кто-нибудь из мертвых пришел сказать им это». Но Авраам сказал: «Если они Моисею и пророкам не верят, то и тому, кто им явится, не более, поверят». Луки XVI, 19—31.

И повсюду, куда он приходил, Иисус говорил всем: Всякий, кто хочет иметь жизнь истинную, должен отказаться от своей личной жизни и быть готовым на все лишения и на. все страдания, чтобы иметь истинную жизнь.

Глава VI
(НА ЗЕМЛЕ, КАК НА НЕБЕ)

Только исполнение воли Бога дает истинную жизнь.

И семьдесят учеников, которых он послал проповедывать отречение от себя, возвратились к нему и радостно сказали: «Везде нас слушают, нам повинуются, и твое учение изгоняет зло». Луки X, 17.

И Иисус сказал им: Я ожидаю, что мое учение уничтожит зло, но не радуйтесь вашей власти над злом; радуйтесь тому, что вы сами исполняете волю отца. Луки X, 20.

И Иисус пришел в восторженное состояние и сказал: Славлю тебя, отец, властитель неба и земли, за то, что ты пожелал, чтобы понимание жизни было раскрыто не только умным и ученым, но особенно простым людям. Я понимаю, что этого именно ты хотел. Луки X, 21.

Всё открыто духу человека. И только дух человека сознает бесконечное и совершенное. И бесконечное и совершенное есть только дух человека. И, обращаясь к ученикам, он сказал им: Счастливы вы, что живете в наше время и понимаете истинное учение, очищенное от всякого суеверия. Много пророков хотели научиться ему, но не могли постигнуть его. Луки, X, 21—24.

И он сказал: Следуйте моему закону вы все, кто делает себе столько страданий и кто несет свое тяжелое бремя. Взвалите на себя бремя моего закона, и вы узнаете, что я кроток и добр сердцем, и найдете счастье вашей жизни. Потому что ярмо моего закона удобно и бремя легко. Матф. XI, 28—30.

<И он вошел в дом, и за ним следовала толпа, так что он не мог пообедать.> Тогда его близкие, узнав всё, что он говорил, пришли его взять и увести, потому что говорили, что он помешался. Марка III, 21.

Но Иисус не дался им и ушел в другое место. И иудеи преследовали Иисуса и искали умертвить его. Иоанна V, 16.

И ученые, пришедшие из Иерусалима, говорили: «Он проповедует зло. Потому что он только злом уничтожает зло». — Тогда Иисус сказал им: «Если вы говорите, что я только злом уничтожаю зло, вы говорите бессмыслицу. Враг не может уничтожить врага. Если кто-нибудь уничтожает моего врага, он мне больше не враг, но друг. Или лучше сказать: если враг уничтожает врага, он уничтожает себя самого. И если вы уничтожаете своих врагов, вы не можете сказать, что эта сила есть зло. Итак, если я уничтожаю зло, то это не может совершаться иначе, как добром, духом Бога. И если я уничтожаю зло духом Бога, то дух Бога уже проявился в вас. — Вот почему невозможно быть равнодушным к моему учению, нужно быть со мною или против меня.

Нужно быть последовательным, и если вы говорите, что плод дерева дурен, вы должны сказать, что и дерево дурно. Матф. XII, 33.

Итак, кто хочет хулить источник моего учения, тот должен хулить дух Бога.

И хула против духа Бога есть единственная ошибка людей, которая не может быть прощена, потому что это — возмущение против того, что есть самого святого — против воли Бога.

Тогда некоторые из ученых фарисеев сказали ему: «Во всяком случае нам нужны доказательства того, что ты говоришь». Матф. XII, 38.

И Иисус отвечал им: Люди требуют доказательств. Ниневитяне не требовали доказательств у Ионы. Они видели и слышали Иону и обратились. И теперь, когда вам говорит дух человека, который более убедителен, чем проповедь Ионы, вы требуете доказательств. Матф. XII, 38—40. Луки XI, 29—32.

И иудеи преследовали Иисуса и искали умертвить его. Иоанна V, 16.

И Иисус сказал: <Мое учение — не мое, но того, кто дал мне жизнь. Иоанна VII, 16.>

<Если кто хочет делать волю Бога, тот узнает, от Бога ли мое учение, или я сам от себя говорю. [Иоанна VII,] 17.

Тот, кто говорит сам от себя, говорит то, что ему кажется верным ему одному; но тот, кто говорит то, в чем воля отца всех людей, говорит то, что знают все люди. Иоанна VII, 18.

Моисей дал вам закон, которому невозможно следовать, и вы не следуете ему, а я даю вам закон, который написан в вашем сознании, и вы хотите убить меня. Иоанна VII, 19.>

Народ сказал ему: Значит, бес в тебя вселился. Иоанна VII, 20.

И православные сказали ему: «Ты сам о себе свидетельствуешь, твое свидетельство не истинно». Иоанна VIII, 13.

И Иисус сказал: Написано в вашем законе, что свидетельство двух людей заслуживает доверия. Так вот, я свидетельствую о себе и отец, который дал жизнь всем людям, свидетельствует обо мне в сознании всех людей. Иоанна VIII, 17, 18.

Тогда они сказали ему: «Кто ты такой»? И Иисус сказал: Я — то, что я вам говорю, то, чему я вас учу. [Иоанна VIII, 25,] 26.

Когда вы возвысите сознание человека, вы познаете, что я такое, вы узнаете, что я делаю и говорю только то, в чем воля отца. [Иоанна VIII,] 28.

Я не один, потому что я делаю волю отца всех. [Иоанна VIII,] 29.

Если вы исполняете мое учение, вы будете со мною ([Иоанна VIII,]31), и вы познаете истину. И истина сделает вас свободными. Вы не свободны, потому что вы рабы лжи, только сознание зависимости от отца может вас освободить. [Иоанна VIII, 32—34.]

И иудеи сказали: «Ну разве мы не правы, что это — самарянин и что в него бес вселился?» Иоанна VIII, 48.

И Иисус сказал: Во мне беса нет, и я не хочу делать зло и никого убивать, но вы называете себя детьми Авраама и (все-таки вы рабы лжи). Вы хотите меня умертвить, меня, который говорил вам только истину. Иоанна VIII, 39, 40, 49.

Вы это делаете потому, что не знаете истинного отца всех людей, вы служите вашему отцу, который есть ложь — дьявол. [Иоанна VIII, 44.]

Тогда Иисус сказал: Ложь не дает жизни, только истина дает жизнь. Я вам говорю: кто верит в мое учение, верит в то, что дух отца живет в нем, тот будет иметь истинную жизнь. Иоанна V, 24.

И пришло время для тех, кто не знали истины и кто был, как мертвый; они услышат голос сына Бога, который есть дух Бога, и, услышав его, они начнут жить истинной жизнью. [Иоанна V,] 25.

Исследуйте писания, которые говорят вам о жизни, они говорят только это. [Иоанна V,] 39. Вы мне не верите, потому что верите преданию, тому, что вы говорите между собою, и вы не стремитесь слушать то, что говорит вам всем ваш отец — дух. [Иоанна V,] 44. Но отец не перестает говорить в вашем сознании. [Иоанна] V, 17. Я вам истину говорю, что сын — дух Бога в человеке — ничего не может делать сам от себя и всё может, когда он делает то, чего хочет его отец. [Иоанна V,] 19, 20.

Отец не присуждает людей к смерти, но он дает им возможность избежать смерти и иметь жизнь. [Иоанна V, 21,] 22.

Потому что как отец имеет жизнь в себе самом, так он дал и сыну, духу человека, жизнь в себе самом. [Иоанна V,] 26.

И он дал ему власть выбирать между жизнью и смертью и воскрешать мертвых. [Иоанна V,] 27, 28.

В этой жизни человек может быть мертв и возвратиться к жизни, только перестав верить в то, что вне его, чтобы сохранить свою жизнь, и следуя воле Бога.

В человеке, который ищет свою жизнь в вещах материальных, которые вне его, нет жизни. Тот же самый человек, как только он познает источник жизни, который есть дух его отца, который он имеет в себе, возвращается к жизни и воскресает из мертвых. Кто хочет сохранить свою жизнь, тот потеряет ее. Матф. XVI, 25.

И, говоря так [2 неразобр.], Иисус подошел к Овечьим воротам, где был водоем чудодейственной воды. Люди воображали, что когда вода приходит в движение, это ангел сходит с неба, и что тот, кто первый выкупается в воде после этого движения, тот выздоровеет от всех своих болезней. И Иисус увидал человека, который лежал около водоема тридцать восемь лет и не мог поспеть в нужный момент, чтобы сойти в водоем. Тогда Иисус указал на него иудеям и сказал: Вот пример живого мертвеца, который может воскреснуть духом. Вот у этого человека есть сила приходить сюда тридцать восемь лет, у него есть сила спускаться к водоему; но он, как мертвый: в нем нет жизни даже в обыкновенном смысле. Он теряет жизнь, потому что он во лжи и ожидает спасения извне и не знает истины духа, которая есть в нем. Если в нем будет сознание этой силы, он воскреснет и оживет. И тогда Иисус сказал больному: Не верь в чудеса исцеления, которое придет к тебе извне. Не обманывай себя, встань и употреби силы, которые есть у тебя, на то, чтобы жить, а не сохранять жизнь. И больной поверил Иисусу, встал и почувствовал себя ожившим. Так должны воскреснуть все те, кто полагает, что жизнь зависит от того, что вне, и не знают истинного источника жизни, который есть дух человека, покорный воле отца. [Иоанна V, 2—14.]

И Иисус сказал: Как люди пользуются возможностью жизни, данной им их отцом, похоже вот на что:

Хозяин дает своим слугам часть своих сокровищ с условием, чтобы каждый из них трудился, чтобы увеличить сокровище. Хозяин не руководит слугами, но предоставляет каждому делать по его разумению. Одни слушаются хозяина и работают и увеличивают сокровище, другие зарывают его в землю под тем предлогом, что не хотят потерять его. Хозяин велит слугам дать отчет в том, что они сделали, и он говорит тем, которые увеличили сокровище: Ты сделал то, чего я хотел, будь участником всего, чем я владею; но тому, кто зарыл сокровище и нисколько его не увеличил, он скажет: Ты не оценил его, поэтому отдай тому, кто его ценит, и уходи. Мне тебя не нужно. Драгоценное сокровище хозяина — это сокровище жизни, дух, исходящий от отца. Всякий, кто исполняет волю отца, соединяется с отцом жизни; тот же, кто исполняет свою личную волю, противную воле Бога, сам лишает себя той части духа, которой он обладал. Луки XIX, 11—27.

Глава VII
(ДАЙ НАМ НАСУЩНУЮ ПИЩУ ЖИЗНИ)

Жизнь поддерживается не материей, но исполнением воли Бога.

<И Иисус сказал: Тот, кто захочет сохранить свою материальную жизнь, потеряет жизнь истинную, и тот, кто пожертвует своей личной жизнью ради жизни истинной, сохранит жизнь. Матф. XVI, 25>.

Заботы о жизни материальной бесполезны, временная жизнь и смерть не зависят от нас.

Отец дает жизнь всему.

Итак, не думайте о пище. Отец ваш даст вам то, в чем вы нуждаетесь. Луки XII, 22—31. Продавайте то, что у вас есть, и отдавайте его другим. Не оставляйте ничего для себя и не бойтесь погибнуть. Отец даст вам то, в чем вы нуждаетесь. [Луки XII,] 32. Отец всегда дает детям, когда они просят у него то, что им нужно. Часто даже злые люди дают тем, кто неотступно просит. Как можете вы сомневаться в том, что ваш отец, который благ, лишит вас необходимой вам пищи. Не бойтесь ничего, будьте уверены, что вы не будете нуждаться ни в чем. Матф. VII, 9—11. Луки XI, 5—8. Луки XI, 11—13. Луки XVIII, 5—8.

Посмотрите на животных и на растения. Отец дает жизнь всем без того, чтобы они об этом заботились. Луки XII, 22—31.

Человек, который употребляет свою жизнь на то, чтобы сохранить ее, лишается существования; человек, который предоставляет свою жизнь воле Бога, воскресает к жизни истинной. [Луки IX, 24.]

Это для одного человека. Люди, соединенные вместе, подвержены тому же закону. Если они хотят сберечь свою жизнь путем собственности, они теряют ее. И если они перестают ее беречь, они приобретают ее. И чтобы показать людям, что поддержание их жизни не зависит от того, что каждый приготовил и сберег для себя, а зависит от любви людей друг к другу, Иисус воспользовался случаем, когда тысячи людей, пришедшие издалека, окружали его в пустынном месте. — Видя, что многие из них принесли с собой в корзинах пищу, и зная, что эти люди его послушают, Иисус сказал одному из своих учеников: Нужно дать пищу всем этим людям. Ученик сказал ему: «Как это сделать — у нас только 5 хлебов, а нужно много хлеба, чтобы накормить весь этот народ». Но Иисус знал, что он хотел сделать. Он сказал: Пускай все сядут в круг. И он сказал своим ученикам: Начинайте раздавать другим хлеб, который у вас есть, и скажите, чтоб каждый сделал так же. Тогда все, у кого была пища, стали предлагать ее тем, у кого ее не было. И все насытились, и осталось 12 корзин пищи. Тогда Иисус сказал: Вот видите, что вы все насытились не вещественным хлебом, но духом — хлебом, который приходит с неба. Итак, не заботьтесь о хлебе, который портится, но заботьтесь о том, который не портится и дает жизнь миру. Вот хлеб, который дает человеку жить истинной жизнью, делая его участником в жизни своих ближних. Иоанна VI, 1—34.

Чтобы жить, человек не должен готовить себе пищу, но должен исполнять волю отца, который хотел, чтобы все жили. Если каждый человек делает добро другим, другие будут делать ему добро, и он будет иметь всё, что ему нужно. Иоанна IV, 31—34.

Так как закон человека не в том, чтобы другие ему служили, но в том, чтобы служить другим и отдавать свою жизнь на благо других. Матф. XX, 28. Марк. X, 45.

Наше тело и кровь это только средства служения другим. Мы должны жертвовать ими на благо других, чтобы иметь истинное благо. Пища жизни не есть та пища, которая питает тело, но само тело есть пища жизни духа. Оно должно быть истрачено, как воск свечи, чтобы был свет духа, который есть истинная жизнь. Иоанн. VI, 48—71.

И Иисус сказал еще раз:

Глава VIII
(ДАЙ ЕЕ НАМ ВСЕМ ТЕПЕРЬ)

Жизнь истинная не есть жизнь личная, но жизнь общая всех людей прошедшего и будущего. Мы принимаем участие в этой жизни, только действуя в настоящем.

КОММЕНТАРИИ

«ABRÉGÉ DE L’EVANGILE»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ

Это произведение представляет собой свободный и сокращенный перевод части «Краткого изложения Евангелия» — именно того общего содержания глав, которое в рукописи автора предшествует в каждой главе самому изложению евангельских стихов.

Перевод был сделан Л. Д. Урусовым и передан Толстому в марте 1884 г.

Получив перевод Урусова, Толстой начал его усердно редактировать. Исправив четыре главы, он решил дальнейшее перевести сам и перевел главы V, VI, VII и несколько строк VIII, местами ссылаясь на перевод Урусова. На этом перевод Толстого прекратился. Последние главы перевода Урусова не были им исправлены; в главе IX — только одна поправка, а последние главы (X, XI, XII и заключение) совсем не были тронуты.

Отвечая Толстому на его вопрос в недошедшем до нас письме от 27 марта 1884 г., что ему делать с переводом, Урусов писал: «Я не думал об этом, я Вам послал его совсем, чтобы Вы делали, как заблагорассудите. О желании моем вообще я Вам писал — чтоб вся серия была скорее напечатана, а затем я убежден, что Вы сами сумеете сделать так, как лучше. Заняться этим я всегда буду рад, если бы Вы нашли, что могу быть полезен в Париже» (ГМТ).

Так как религиозно-философские произведения Толстого не могли появиться в России, Урусов очень желал, чтобы «вся серия» их была напечатана в переводах за границей и готов был с своей стороны всячески этому содействовать.

Нам неизвестно, почему Толстой не докончил своего перевода.

Последнее упоминание о работе над переводом находим в письме Урусова от 7 июля 1885 г. «Я работаю, — писал он, — то есть привожу в порядок «Abrégé de l’Evangile» (ГМТ).

Последовавшая в том же году (23 сентября) кончина Л. Д. Урусова прервала эту работу.

В настоящем издании «Abrégé de l’Evangile» появляется впервые. Печатаем только перевод, сделанный Толстым, опуская перевод Урусова.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

Рукописей «Abrégé de l’Evangile» сохранилось две.

1. Рукопись, озаглавленная: «Abrégé de l’Evangile. L’Evangile est la révélation du vrai bien par Jésus Christ (fils de Dieu)» («Краткое изложение Евангелия. Евангелие есть возвещение истинного блага Иисусом Христом (сыном Бога)»). Содержит 28 лл. F⁰, исписанных с обеих сторон и нумерованных цифрами 1—14 по развернутым листам писчей бумаги. Написана рукою Л. Д. Урусова, которому и принадлежит перевод. Вступление и главы I—IV усердно исправлены Толстым; на большинстве страниц этих глав вписанный его рукою текст преобладает над текстом Урусова. В главах V—IX исправлений Толстого очень немного.

2. Тетрадь в клеенчатой обложке. 26 лл. 8°. Лл. 1—10 и 12, исписанные с обеих сторон, — автограф, содержащий перевод Толстого; лл. 11, 13—17, 20—26 не заполнены; лл. 18—19 заняты изложением мыслей Л. Д. Урусова, написанным его рукой. Тетрадь в начале хранит следы нескольких вырезанных листов. Заглавия нет. Текст Толстого написан очень мелким и трудно разбираемым почерком.

РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКИЕ ТРАКТАТЫ Л. Н. ТОЛСТОГО

Значение, которое Толстой придавал религиозной мотивировке этических понятий, представило учение Толстого в ложном свете. Толстой сам подал повод к тому, чтобы его учение было понято и обсуждалось прежде всего как учение религиозное. Не удивительно поэтому, что в буржуазном обществе последней четверти XIX и начала XX века за Толстым установилась репутация крупного религиозного деятеля, чуть ли не религиозного реформатора. В этой характеристике сходятся враги Толстого с его последователями и почитателями. И ортодоксальные реакционные церковники, осудившие учение Толстого, и прямые сторонники этого учения — толстовцы — согласны в мнении, будто толстовское учение есть учение преимущественно религиозное.

И действительно, в учении Толстого есть и понятие о боге, и признание за религией значения важнейшего вопроса жизни, и даже некоторые, правда слабые, следы мистического элемента. Отчасти через христианскую веру, в которой Толстой был воспитан в детстве и которая вновь стала этапом его идейно-морального развития в 70—80-х годах, отчасти вследствие некоторых особенностей своего художественного мышления Толстой был склонен представлять отношение человека к миру в целом, или ко вселенной, как отношение «работника» к пославшему его в жизнь «хозяину» или как отношение «сына» к «отцу».

Однако все подобные представления имели для Толстого не буквальный религиозный смысл и понимались им не как мистические догматы, но скорее были образами или метафорами, посредством которых Толстой пытался выражать для себя воззрение на жизнь, не поддающееся точному оформлению в отвлеченных понятиях.

Суть этого воззрения была этическая и социальная, а не мистическая, несмотря на явный налет мистики в субъективном выражении этого воззрения. Еще более далеко оно было от представлений о боге, свойственных догматическим религиям, в том числе и христианской.

То, что обычно в буржуазной литературе о Толстом называют «религиозным кризисом» Толстого или поворотом к религии, происшедшим во второй половине 70-х годов, в действительности мало похоже на религиозное «обращение».

Философские искания Толстого в 70-х годах были сосредоточены не на вопросе религиозном в прямом смысле слова. Искания эти были продолжением тех этических и социальных исследований, которые занимали ум Толстого и составляли предмет своеобразного художественно-философского экспериментирования в его ранних повестях, рассказах и в больших романах зрелого периода.

Религиозная форма, какую приняли те же искания Толстого в 70-х годах, была выражением слабости и непоследовательности мысли Толстого, была субъективной мечтой, в которую Толстой, не сумев справиться с ясно сознававшимися им противоречиями русской жизни, облек объективное содержание и объективную суть этих противоречий.

Идеалистическая реакция, усилившаяся после поражения первой русской революции, стремилась представить религиозные искания Толстого как осуществление «синтеза», не удавшегося предшествующим философам — Конту, Фейербаху. Согласно этой точке зрения, выраженной В. Базаровым, «Толстой впервые объективировал, т. е. создал не только для себя, но и для других, ту чисто человеческую религию, о которой Конт, Фейербах и другие представители современной культуры могли только субъективно мечтать»[2].

Реакционность и безусловную ложность этого понимания религии Толстого вскрыл Ленин. В статье «Герои «оговорочки» Ленин показал, что взгляд Базарова и многих примыкающих к Базарову публицистов на религию Толстого и на ее значение в идейной истории русского общества основан на обращении действительного отношения. «Более полувека тому назад, — писал Ленин, — Фейербах, не умея «найти синтеза» в своем миросозерцании, представлявшем во многих отношениях «последнее слово» немецкой классической философии, запутался в тех «субъективных мечтах», отрицательное значение которых давно уже было оценено действительно передовыми «представителями современной культуры». Объявить теперь, — продолжал Ленин, — что Толстой «впервые объективировал» эти «субъективные мечтания», значит уходить в лагерь поворачивающих вспять, значит льстить обывательщине, значит подпевать веховщине»[3].

Особенно нелепым извращением действительной сути религии и мировоззрения Толстого Ленин считал утверждение Базарова, будто «идеализация патриархально-крестьянского быта, тяготение к натуральному хозяйству и многие другие утопические черты толстовства, которые в настоящее время выпячиваются на первый план и кажутся самым существенным, в действительности являются как раз субъективными элементами, не связанные необходимой связью с основой толстовской «религии»[4].

«Итак, — иронизировал по поводу этого утверждения Базарова Ленин, — «субъективные мечты» Фейербаха Толстой «объективировал», а то, что Толстой отразил и в своих гениальных художественных произведениях и в своем полном противоречий учении отмеченные Базаровым экономические особенности России прошлого века, это «как раз субъективные элементы» в его учении. Вот что называется, — говорит Ленин, — попасть пальцем в небо»[5].

Напротив, ленинский анализ вскрывает и в «религии» Толстого то же противоречие между отраженными в мысли Толстого особенностями развития пореформенной России и субъективной неспособностью Толстого найти действительное разрешение, или «синтез» этих противоречий. Неспособность эта и вылилась в субъективных религиозных мечтаниях Толстого.

«Именно синтеза, — писал Ленин, — ни в философских основах своего миросозерцания, ни в своем общественно-политическом учении Толстой не сумел, вернее: не мог найти»[6]. «Не из единого, не из чистого и не из металла отлита фигура Толстого»[7].

И действительно, анализ открывает в «религии» Толстого то самое противоречие, которым, как показал Ленин, характеризуются все основные стороны мировоззрения Толстого.

С редкой даже для большого человека проницательностью Толстой срывает с официальной религии покров благовестия, несущего якобы учение любви и сострадания к страждущему человечеству. В иерархии церковных учреждений и чинов Толстой обнажил систему сил, активно служащих обществу и государству имущих, поработивших трудовое большинство. Толстой показал, что служению этому подчинено в церковной религии крепостнической и капиталистической России все содержание ее догм и все их истолкования, весь культ, все общественно-политическое поведение ее служителей.

Но вместе с тем, обличая церковь и церковную идеологию, Толстой далек от отрицания религии в самом ее существе. На место отвергнутой церковной веры он стремится поставить утонченную форму религии. Толстой отбрасывает религиозную догматику, но верит в бога как в «хозяина», пославшего человека в жизнь в качестве «работника» и сообщившего ему учение нравственности. Толстой отрицает софистику, с помощью которой церковь освящала и оправдывала социальное угнетение и формы государственности, поддерживавшие это угнетение. Но вместе с тем Толстой сам развивает проповедь непротивления злу насилием, не замечая, что объективным результатом этой проповеди — если бы она увлекла трудящуюся часть общества — могло быть только торжество и упрочение неравенства и насилия угнетателей над угнетаемыми.

Толстовское понятие религии прежде всего отрицательно: это — критика духовного состояния современного Толстому русского общества, то есть капиталистического общества пореформенного и предреволюционного периода. Толстовская «религия» по своему существу должна быть поставлена рядом с такими явлениями, как толстовская критика разделения труда, критика науки, критика искусства и т. д. Толстой не столько пытается раскрыть или обосновать положительное понятие о боге, как это делают настоящие мистики, сколько осуждает и обличает тот строй духовной жизни современного ему зарубежного и русского общества, при котором члены этого общества утрачивают всякое сознание разумного смысла жизни. Религия Толстого есть не столько вера (хотя в ней, конечно, есть элемент религиозной веры), сколько протест. Это — протест против безыдейности, беспринципности капиталистического общества, против утраты господствующей частью этого общества представления о высоких духовных задачах, способных руководить жизнью и действием.

В атеизме, в безверии, в религиозном равнодушии и безразличии современного общества Толстой осуждает — как это ни странно может показаться — не столько отсутствие веры в бога или отрицание существования бога, сколько признание существующего порядка, примирение со всем существующим так, как оно существует. Сам Толстой выразил эту мысль с полной ясностью. «Религия людей, не признающих религии, — писал Толстой, — есть религия покорности всему тому, что делает сильное большинство, т. е., короче, религия повиновения существующей власти».

Но именно потому, что толстовская религия есть больше критика, чем догма или мистическое настроение, Толстой на первый план в понятии веры выдвигает не собственно религиозное ее содержание, а способность веры быть силой жизни. «И я понял, — писал Толстой, — что вера... не есть только «обличение вещей невидимых» и т. д., не есть откровение (это есть только описание одного из признаков веры), не есть только отношение человека к богу (надо определить веру, а потом бога, а не через бога определять веру), не есть только согласие с тем, что сказали человеку, как чаще всего понимается вера, — вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил... Без веры нельзя жить».

В центре толстовского понятия веры стояло противоречие между конечным существованием личности и бесконечным существованием мира. Толстой искал такого решения противоречия, при котором смысл конечного и преходящего существования личности не уничтожался бы, не превращался в бессмыслицу неизбежно предстоящим уничтожением личности, ее погашением в бесконечности мирового целого.

Это противоречие не было для Толстого лишь отвлеченным противоречием личного и всеобщего, конечного и бесконечного. Толстой сознавал это противоречие как жизненное противоречие, захватывающее наиболее глубокое ядро его личного существования. Это противоречие конечного и бесконечного открылось ему в мыслях о смерти, охвативших его в 70-х годах в ужасе перед «нирваной», в сознании бессмысленной жизни, неумолимо обреченной на уничтожение.

В «Исповеди» Толстой очень точно сформулировал основную цель своих религиозных исканий. «Нужно и дорого, — писал он здесь, — разрешение противоречия конечного с бесконечным и ответ на вопрос такой, при котором возможна жизнь».

Итак, толстовская «вера» — только синоним силы жизни, осмысленного существования, условие сознающей свое назначение деятельности.

Однако это стремление вернуть жизни утерянное сознание ее оправданности и осмысленности связывается у Толстого с понятием не этики и не социальной философии, к которой оно должно было бы принадлежать, а с понятием религии. Стремление крепить корень жизни Толстой черпает не в силах самой жизни, а в религиозной традиции.

Здесь в мышлении Толстого — явное противоречие. Значительность этого противоречия особенно оттеняется тем, что понятие религиозной веры, как это было ясно самому Толстому, не выдерживает критики разума. «Все эти понятия, — писал Толстой, — при которых приравнивается конечное к бесконечному и получается смысл жизни, понятия бога, свободы, добра, мы подвергаем логическому исследованию. И эти понятия не выдерживают критики разума».

И все же Толстой, несмотря на явное и им самим признанное противоречие с началами разума, считает необходимым принять и отстаивать религиозное мировоззрение. И в этом вопросе Толстой сознательно становится на точку зрения патриархального крестьянина с его наивной и некритической верой. Безыдейности господствующих классов капиталистического общества, отсутствию у них сознания смысла жизни и своего назначения Толстой противопоставляет не те понятия о целях жизни и борьбы, которые в его время уже были выработаны великими мыслителями и вождями рабочего класса, но те понятия о духовном смысле жизни, которые казались ему совпадающими и которые в значительной мере действительно совпадали с точкой зрения многомиллионного крестьянства.

Толстому кажется, что именно в вере крестьянский народ находит разрешение основного мучившего Толстого противоречия, противоречия конечного и бесконечного, личного и общего. Именно вера — так думал Толстой — дает народу ту силу жизни и то сознание смысла жизни, которые утрачены господствующими классами современного общества. «Понятие бесконечного бога, божественности души, связи дел людских с богом, понятия нравственного добра и зла — суть понятия, выработанные в скрывающейся от наших глаз исторической дали жизни человечества, суть те понятия, без которых не было бы жизни и меня самого...» По Толстому, религия, и только она одна, содержит в себе разрешение противоречия конечного с бесконечным. Напротив, безрелигиозное сознание образованных людей современного общества будто бы уничтожает — так думает Толстой — возможность этого разрешения: «И это единственное разрешение, которое мы находим везде, всегда и у всех народов, — разрешение, вынесенное из времени, в котором теряется для нас жизнь людей, разрешение столь трудное, что мы ничего подобного сделать не можем, — это-то разрешение мы легкомысленно разрушаем с тем, чтобы поставить опять тот вопрос, который присущ всякому и на который у нас нет ответа».

Но хотя Толстой пришел к убеждению, что смысл и сила жизни могут быть почерпнуты только в народной вере, это убеждение немедленно вступило в нем в противоречие с другим убеждением, которое запрещает считать истинным все несовместимое с началами знания и разума.

Противоречие это осложнилось еще и тем, что народная, крестьянская вера, как это знал Толстой, была не единственной формой религиозного отношения к жизни. На роль учения, разрешающего будто бы все философские противоречия и трудные вопросы, претендовала церковная богословская вера. Больше того. Церковная — богословская — форма религии рассматривала себя как учительницу, наставницу и руководительницу народа в делах веры. Поэтому Толстой признал необходимым изучить и исследовать содержание и обоснование церковного богословского вероучения.

Но по мере того как Толстой углублялся в это исследование, ему все очевиднее становилось, что догматы, к которым церковное вероучение сводило содержание христианской религии, не только не могли быть «силой жизни», выводящей личность из тупика одолевающих ее противоречий, но что поверить в эти догматы можно только ценой отказа от элементарнейших и неотменяемых условий и законов логики, знания, разума.

Вместе с тем обнаружилось, что система догматов церковного богословского вероучения не только противоречит логике, знанию, разуму. Выяснилось, что система догматического богословия вся построена на стремлении во что бы то ни стало оправдать сложившиеся в церкви за долгое время ее существования понятия о религии. Понятия же эти поддерживают существующий, основанный на насилии и угнетении, общественный порядок и прежде всего оправдывают то место и ту роль, какие в этом порядке принадлежат самой церкви.

Свои критические исследования Толстой осуществил в «Критике догматического богословия». Предшествующей «Критике» работой была «Исповедь» — философско-религиозная автобиография Толстого. К «Исповеди» и к «Критике догматического богословия» примыкают сочинения «Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий», «В чем моя вера?», «Царство божие внутри вас». В этих последних работах Толстой излагает собственные взгляды на религию, сложившиеся в нем в результате критики официального учения православной церкви. Однако и в этих трактатах, которые должны были изложить позитивные взгляды Толстого, на первое место выдвигается не положительное, но полемическое их содержание. И в религиозных сочинениях Толстой выступает прежде всего как критик, полемист и антагонист признанного богословского вероучения.

Иначе не могло и быть. Учение Толстого не могло не стать критикой догматического богословия. Ведь «религия» Толстого была прежде всего протестом (правда, противоречивым, непоследовательным) против безыдейности господствующей части капиталистического общества, против отсутствия у людей, принадлежащих к этой части общества, какого бы то ни было твердого этического мировоззрения, способного стать руководством в практической жизни. Призыв Толстого к восстановлению религиозности был прежде всего своеобразной формой протеста против этической беспринципности господствующих классов капиталистического общества, хотя к одному лишь этому протесту он, разумеется, не сводится, будучи одновременно и выражением слабости, непоследовательности толстовской мысли, архаичности ее устремлений.

В толстовской критике христианского и прежде всего православного христианского богословия все основание критики покоится не на ученом историческом исследовании, не на критическом сопоставлении православного богословия и его толкований с богословием и с толкованиями других христианских церквей. Основу толстовской критики составляет понятие о сущности религии и христианства, выработанное Толстым. Понимает же под религией и под христианством Толстой прежде всего не философское и даже не религиозное учение о мире и о боге, а нравственное (этическое) учение о том, что придает смысл человеческой жизни. Иными словами под религией Толстой понимает учение о пути жизни, о нравственных началах, которыми должен руководиться в своем отношении к жизни и к людям человек, ищущий в жизни нравственного смысла.

Поэтому толстовское понимание «откровения» не только резко отличается от церковного, но во многом ему прямо противоположно. Церковное толкование понимает под «откровением» таинственное, мистическое сообщение богом людям не постижимых для разума положений веры о природе бога, об отношении бога к миру и к человеку и т. д.

Толстой не отрицает формально мистического характера религиозной веры. Он сам называет «откровением» — «то, что открывается перед разумом, дошедшим до последних своих пределов, — созерцание божественной, т. е. выше разума стоящей, истины». Однако для Толстого в религии самое важное — не ее мистическое и сверхразумное содержание. Для Толстого в религии существенен только предлагаемый ею ответ на вопрос о нравственном смысле жизни, а также на вопрос о нравственных условиях осуществления этого смысла в человеческой жизни. Тем самым содержание религиозных учений Толстой сводит главным образом к учению практической этики. Одновременно с этим Толстой настаивает на том, что предлагаемое христианством этическое учение может привести к оправданию жизни, к утверждению ее смысла только при условии, если основы религиозного учения и содержание нравственных предписаний не будут противоречить разуму.

Таким образом метафизическое содержание религии Толстой сводит к ее этическому содержанию, а ее мистический элемент стремится подчинить элементу рационалистическому. Поэтому, сформулировав приведенное выше определение «откровения», Толстой дополняет его другим, не только отличным от первого, но, несомненно, ему противоречащим. «Откровением, — поясняет Толстой, — я называю то, что дает ответ на тот не разрешимый разумом вопрос, который привел меня к отчаянию и самоубийству, — какой смысл имеет моя жизнь? Ответ этот, — утверждает Толстой, — должен быть понятен и не противоречить законам разума, как противоречит, например, утверждение о том, что бесконечное число — чёт или нечет. Ответ... должен быть не только понятен и не произволен, а неизбежен для разума, как неизбежно признание бесконечности для того, кто умеет считать. Ответ должен отвечать на мой вопрос: какой смысл имеет моя жизнь? Если он не отвечает на этот вопрос, то он мне не нужен». Зная, что православная церковь приписывает себе обладание высшими основами, в том числе и этическими, Толстой необходимо должен был искать в догматическом богословии обоснования практической этики.

Но он не нашел там этого обоснования. Более того, он вскоре убедился, что церковное понимание христианской религии не только не обосновывает никаких этических требований и не содержит никакого протеста против безнравственного характера всего уклада жизни капиталистического общества, но что церковное вероучение все направлено на оправдание существующего — основанного на угнетении крестьян и рабочих — общественного порядка.

По мысли Толстого, христианство, как и всякое религиозное учение, заключает в себе две стороны: 1) учение о жизни людей — о том, как надо жить каждому отдельно и всем вместе — этическое и 2) объяснение, почему людям надо жить именно так, а не иначе — метафизическое учение». Человек должен жить так, а не иначе потому, что таково его назначение, или назначение человека таково, а потому человек должен жить именно таким образом. Эти две стороны — «этическая» и, по терминологии Толстого, «метафизическая» — находятся, по Толстому, во всех религиях мира. Такова религия браминов, Конфуция, Будды, Моисея, такова же и христианская религия: «Она учит жизни, как жить, и дает объяснение, почему именно надо так жить».

По Толстому, все религии, развив двойственное — «этически-метафизическое» — содержание своих учений, подверглись со временем перерождению. По свойственной им слабости люди отступали от «этического» учения религии, и тогда из их среды являлись лица, которые брались оправдать это отступление. Лица эти разъясняли «метафизическую» сторону религиозного учения так, чтобы этические требования становились необязательными и чтобы они заменялись внешним богопочитанием — обрядами.

Это, по Толстому, общее всем религиям изменение первоначального — этического — содержания религиозного учения ни в одной из них не выразилось так резко, как в христианстве. В христианстве, как его понимает Толстой, «метафизика» и «этика», во-первых, «до такой степени неразрывно связаны и определяются одна другою, что отделить одну от другой нельзя, не лишив всё учение его смысла». Во-вторых, христианство, как его понимает Толстой, уже само по себе есть отрицание «не только обрядных постановлений иудаизма, но и всякого внешнего богопочитания».

Но именно поэтому происшедший и в христианстве и общий для христианства с другими религиями разрыв между «метафизикой» и «этикой» должен был — так полагал Толстой — «совершенно извратить учение и лишить его всякого смысла». Так оно, по Толстому, и случилось. Разрыв между «этическим» учением о жизни и «метафизическим» объяснением жизни «начался с проповеди Павла, не знавшего этического учения, выраженного в Евангелии Матфея и проповедовавшего чуждую Христу метафизическо-каббалистическую теорию». Окончательно же осуществился этот разрыв во времена императора Константина, когда начались вселенские соборы и когда центр тяжести христианства переместился «на одну метафизическую сторону».

В результате этого смещения центра тяжести христианство в большей степени, чем какая-либо другая из крупных исторических религий, утратило составляющее некогда его центральную часть этическое учение.

Толстой доказывает эту мысль, сопоставляя христианство с другими религиями. Все религии за исключением церковно-христианской, «требуют от исповедующих их, кроме обрядов, исполнения еще известных хороших поступков и воздержания от дурных». Так, иудаизм требует обрезания, соблюдения субботы, милостыни, юбилейного года и еще многого другого. Магометанство требует обрезания, ежедневной пятикратной молитвы, десятины бедным, поклонения гробу пророка и много другого. И так обстоит дело со всеми религиями. «Хороши ли, дурны ли эти требования, но это требование поступков».

Напротив, церковное христианство не предъявляет никаких этических требований. «Нет ничего, — утверждает Толстой, — что бы обязательно должен был делать христианин и от чего он должен был бы обязательно воздерживаться, если не считать постов и молитв, самою церковью признаваемых необязательными». Со времен Константина христианская церковь «не требовала никаких поступков от своих членов. Она даже не заявляла никаких требований воздержания от чего бы то ни было». Христианин, следующий церковной вере, «ничего не обязан делать и ни от чего не обязан воздерживаться для того, чтобы спастись, но над ним церковью совершается всё, что для него нужно:...его и окрестят, и помажут, и причастят, и особоруют, и исповедуют даже глухою исповедью, и помолятся за него — и он спасен».

Вместо того чтобы руководить людьми в их жизненных действиях, церковь «перетолковала метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили». «Церковь раз уступила миру, а раз уступив миру, она пошла за ним. Мир делал всё, что хотел, предоставляя церкви, как она умеет поспевать за ним в своих объяснениях смысла жизни». Мир устанавливал свою во всем противную этическому учению христианства жизнь, а церковь «придумывала иносказания, по которым бы выходило, что люди, живя противно закону Христа, живут согласно с ним».

В результате церковь признала и даже освятила все, что было в языческом мире. «Она признала и освятила и развод, и рабство, и суды, и все те власти, которые были, и войны, и казни, и требовала при крещении только словесного, и то только сначала, отречения от зла; потом при крещении младенцев перестала требовать даже и этого».

Но именно потому, что учение церкви сложилось как оправдание исторически определенного общественно-политического порядка, со временем, с изменением форм общественной жизни, церковное учение начало отставать. Придуманное для оправдания древней формы рабства, оно уже не годилось для общества, отменившего эту древнюю форму и сменившего ее на другую.

С другой стороны, несмотря на все свои старания скрыть от верующих истинное — этическое — учение Христа, вопреки запрещению переводов библии на национальные языки, пришло время, когда истинное учение Христа — через сектантов и вольнодумцев — стало проникать в народ. Так как народ не мог жить без этического учения и так как церковь извратила и даже старалась скрыть этическое учение христианства, то учение о жизни «эмансипировалось от церкви и установилось независимо от нее».

Так, «сами люди помимо церкви уничтожали рабство, оправдываемое церковью, религиозные казни, уничтожили освященную церковью власть императоров, пап и теперь начали стоящее на очереди уничтожение собственности и государства...»

В настоящее время «всё, что точно живет, а не уныло злобится, не живя, а только мешая жить другим, всё живое в нашем европейском мире отпало от церкви и всяких церквей и живет своей жизнью независимо от церкви». Так, государственная власть основывается «на предании, на науке, на народном избрании, на грубой силе, на чем хотите, но только не на церкви». Войны и отношения государств устанавливаются «на принципе народности, равновесия, на чем хотите, только не на церковных началах». Государственные учреждения открыто игнорируют церковь: «Мысль о том, чтобы церковь могла быть основой суда, собственности, в наше время только смешна». Наука не только находится в согласии с учением церкви, но «нечаянно, невольно в своем развитии всегда враждебна церкви». Даже искусство, некогда служившее церкви, «теперь всё ушло из нее».

Жизнь не только вся «эмансипировалась» от церкви. Жизнь — так утверждал Толстой — «не имеет другого отношения к церкви, кроме презрения, пока церковь не вмешивается в дела жизни, и ничего, кроме ненависти, как только церковь пытается напомнить ей свои прежние права».

Этим, однако, не ограничивается, по Толстому, извращение религии, имеющееся в церковном учении. Церковь не только извратила и забросила этическое учение христианства. Так как «этическое» учение каждой религии неразрывно связано, как думает Толстой, с учением «метафизическим», то порча первого неминуемо вызвала порчу и второго, породила в церкви стремление — превратить религию в оправдание существующего порядка и прежде всего — в оправдание существующего зла. В результате и «метафизическая» часть христианства оказалась совершенно извращенной.

Мысль эту Толстой доказывает в «Критике догматического богословия» — одном из самых страстных своих произведений. Книга эта дышит гневом, негодованием, чувством оскорбленной, обманутой и страдающей человечности. Шаг за шагом, параграф за параграфом Толстой излагает догматическое вероучение христианской церкви. Одновременно он рассказывает о своих попытках понять это вероучение, найти в нем разумный смысл и обоснование нравственного поведения. Но во множестве мест терпение иссякает, оскорбленное достоинство мыслителя и нравственного существа заставляют Толстого повысить голос, и тогда с его уст слетают исполненные страдания и ярости слова.

В догматическом богословии Толстого оскорбляет все: и содержание учения, и практическая цель, к которой все оно клонится, и приемы изложения и убеждения.

В приемах изложения Толстой всюду находит «неясность выражений, противоречия, облеченные словами, ничего не разъясняющими, понижение предмета, сведение его в самую низменную область, пренебрежение к требованиям разума и одно и то же постоянное стремление связать внешним, словесным путем самые разнообразные суждения о боге, начиная от Авраама до отцов церкви, и на этом одном предании основать все свои доказательства».

Изложение богословия Толстой находит не только не истинным по существу его содержания, но в значительной части случаев попросту лишенным всякого логического смысла. «Очевидно, — пишет Толстой, — слова уже тут совершенно оторвались от мысли, с которой были связаны, и не вызывают уже никакой мысли». Так, Толстой «долго делал страшные усилия, чтобы понять, что разумеется, например, под различными духовными естествами, под различением свойств, под умом и волей бога». И все же он не мог добиться понимания и убедился, наконец, что автору догматического богословия «нужно только связать внешним образом все тексты, а что разумной связи между его словами нет и для него самого».

Таким, лишенным всякого смысла, непонятным в своем существе представляется Толстому основной «метафизический», как его называет Толстой, догмат богословия — догмат божественного триединства.

Какое бы значение ни придавало богословие догмату божественного триединства, догмат этот, по Толстому, лишен всякого смысла: с тем, что бог — вместе один и три «никакого понятия не может быть связано». «И потому, — продолжает Толстой, — какой бы авторитет ни утверждал этого, не только все живые и мертвые патриархи Александрийские и Антиохийские, но если бы с неба неперестающий глас взывал бы ко мне: Я — один и три, я бы остался в том же положении не неверия (тут верить не во что), а недоумения, что значат эти слова и на каком языке, по каким законам могут они получить какой-нибудь смысл». «Невозможно, — восклицает Толстой, — верить тому, чтобы бог, благой отец мой (по учению церкви), зная, что спасение или погибель моя зависит от постигновения его, самое существенное познание о себе выразил бы так, что ум мой, данный им же, не может понять его выражения».

Но Толстой отвергает догмат триединства не только потому, что догмат этот противен человеческому разуму и не имеет основания ни в писании, ни в предании, откуда пытается его вывести при помощи явных натяжек и передержек богословие. Толстой отвергает этот догмат еще и потому, что догмат триединства — в том содержании, какое вкладывается в него церковью, — ни для кого и ни для чего не нужен и что «нравственного правила из него вывести невозможно никакого».

Решающая в глазах Толстого черта догматов — их практическая неприложимость, невозможность вывести из них какие бы то ни было нравственные правила — есть, как думает Толстой, черта не только основного «метафизического» догмата церкви — учения о триединстве. Та же черта отличает, по Толстому, и все прочие догматы церковной веры. При этом чем дальше отстоит догмат от возможности практического — нравственного — его применения, тем больше значение, какое приписывает ему церковь. «Догматы: нисхождения духа, естества Христова, таинства причащения, — чем дальше они были от возможности какого-нибудь нравственного приложения, тем более они волновали церкви».

Толстой не ограничился одной лишь теоретической, логической и практической критикой догматов церковного богословия. Для Толстого первостепенное значение имел также вопрос о том, какой практический повод «заставил церковь исповедовать этот бессмысленный догмат и так старательно подбирать вымышленные доказательства его».

Исследование этого вопроса приводит Толстого к заключению, что церковное понимание догматов имеет два основания. Первое из них состоит попросту в грубости и примитивности свойственного церковным писателям понимания текстов писания, которыми обосновываются догматы. «Выписки из писания, — разъяснил Толстой, — показывают, что утверждение этих бессмыслиц происходит не произвольно, но вытекает... из ложного, большей частью просто грубого понимания слов писания».

Второе, по Толстому, основание церковного понимания догматов состоит в утверждаемой церковью непогрешимости собственных учений. В свою очередь собственную непогрешимость церковь выводит из непогрешимости церковной иерархии, понятием которой в богословии незаметно подменяется понятие церкви.

В конечном счете все учение церкви, как его преподает богословие, «всё основано на том, чтобы, установив понятие церкви как единой истинной хранительницы божеской истины, подменить под это понятие — понятие одной известной, определенной иерархии».

Но этого мало. В системе догматов и учений богословия Толстой обнаруживает, кроме грубости понимания текстов писания и кроме гордости и самомнения иерархии, отождествившей себя с церковью, а свои учения — с самой истиной, еще и прямую практическую цель — стремление внушать верующим такие представления и верования, которые связаны с корыстными — материальными — интересами, иерархии. Так, например, чрезвычайно важное для всей системы богословия учение о благодати «есть, с одной стороны, неизбежное следствие ложной посылки, что Христос искуплением изменил мир, а с другой стороны, оно же и есть основа тех жреческих обрядов, которые нужны для верующих, чтобы отводить им глаза, а для иерархии — чтобы пользоваться выгодами жреческого звания».

Это учение о благодати, цель которого — отвести глаза верующих от неисполнения обещаний искупления и приобретения доходов духовенству, «носит в себе тот ужасный зачаток безнравственности, который извратил нравственно поколения, исповедующие это учение». Обманное учение церкви о том, что человек всегда порочен и бессилен и что все его личные стремления к добру бесполезны до тех пор, пока он не усвоит благодати, — учение это «под корень подсекает всё, что есть лучшего в природе человека».

Введение безнравственного учения о благодати с логической неизбежностью повлекло за собой введение целого ряда еще более безнравственных и грубых учений. За признанием благодати последовало учение, сводящее веру к доверию ко всему, о чем учит иерархия, и к послушанию, за учением о вере как о послушании — учение о механическом действии таинств: крещения, миропомазания, причащения и т. д. В свою очередь необходимость побуждать людей к исполнению отправляемых иерархами таинств привело к учению о мздовоздаянии, то есть о загробном наказании богом тех, кто при жизни не исполнял таинств. Дойдя до такого результата, учение это выразилось «в ужасающем безобразии»: согласно этому учению, из того, что бог для спасения людей отдал своего сына на казнь, «выходит то, что если поп с причастием опоздает, когда я буду умирать, я пойду если не прямо в ад, то все-таки мне будет худо, много хуже, чем тому, кто награбил много денег и нанял попа и попов так, чтобы они всегда при нем были».

Итогом исследования Толстого, посвященного догматическому богословию, стало полное отрицание церкви как установления и такое же полное отрицание ее учений. «Как же я могу, — спрашивает Толстой, — верить этой церкви и верить ей тогда, когда на глубочайшие вопросы человека о своей душе она отвечает жалкими обманами, нелепостями и еще утверждает, что иначе отвечать на эти вопросы никто не должен сметь, что во всем том, что составляет самое драгоценное в моей жизни, я не должен сметь руководиться не чем иным, как только ее указанием». «Цвет панталон я могу выбрать, жену могу выбрать по своему вкусу, но остальное, то самое, в чем я чувствую себя человеком, во всем этом я должен спроситься у них — у этих праздных, обманывающих и невежественных людей».

С огромной силой негодования бичует Толстой лицемерие церкви, полное расхождение ее современных учений с первоначальным нравственным учением христианства. Отступив от духа христианства, церковь, —доказывает Толстой, — извратила христианское учение до того, что дошла до отрицания его всей своей жизнью: «Вместо уничижения — величие, вместо бедности — роскошь, вместо неосуждения — осуждение жесточайшее всех, вместо прощения обид — ненависть, войны, вместо терпения зла — казни».

Этим лицемерием прикрывается главный и непростительный в глазах Толстого грех церкви — ее участие в общественном порядке, основанном на угнетении и ограблении трудящихся. В конечном счете слово «церковь» есть «название обмана, посредством которого одни люди хотят властвовать над другими».

В восьмидесятых годах прошлого века, когда Толстой писал свои богословские сочинения, развитая им критика догматического богословия сыграла несомненно положительную роль. Сила этой критики состояла не в новизне доводов, которыми Толстой доказывал несостоятельность церковного догматического вероучения. Задолго до Толстого догматы эти были подвергнуты рационалистической критике деистами, рационалистами, вольнодумцами, сектантами всяких мастей. Толстой только применил эти доводы, уже использованные против католичества и против протестантизма, к православию.

Оригинальной, неповторимой, самобытной критику Толстого делает зоркость, с какой Толстой разглядел связь, существующую между учениями церкви и социальным строем капиталистического общества. «Крестьянский» взгляд Толстого и в церкви разгадал одну из сил, разоряющих и порабощающих крестьянство, узаконивающих и освящающих бедствия надвигавшегося на крестьянина нового и непонятного для него врага — капитализма.

Истолкование религии как учения практической этики ярко выразилось также в большой работе Толстого «Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий», опубликованной издательством «Посредник» в 1907 (I том) и в 1908 году (II и III томы).

Идея соединения в одно повествование всего содержания четырех Евангелий не нова. Попытки такого соединения были сделаны до Толстого Арнольдом де Вансом, Рейсом, Фарраром, Гречулевичем. Толстому эти работы были известны. Однако выполненное Толстым соединение четырех Евангелий существенно отличается от работ названных ученых своей задачей и руководящей точкой зрения. Предшественники Толстого подходили к своей задаче как к задаче историко-филологической. Толстого эта задача совершенно не интересует. Его соединение и перевод Евангелий не есть ни труд богослова, ни труд ученого историка, ни даже труд филолога-переводчика. Работа Толстого есть попытка очищения текста четырех Евангелий от всего, что самому Толстому представляется несовместимым с его собственным понятием о религии и, в частности, о христианской религии. Это — интерпретация канонических Евангелий в духе морального учения Толстого. Отвлеченно-рационалистический характер религиозного и морального учения Толстого сделал для него неприемлемыми все тексты Евангелий, в которых или выражены философские — онтологические, космологические — понятия евангелистов (например, мистическое учение о божественном «слове» в Евангелии Иоанна), или отражена вера в чудесные, сверхъестественные явления, или, наконец, сказались результаты позднейшей церковной переработки древних текстов Евангелий — в целях оправдания и обоснования официальной догматики церковного христианства, сложившейся к началу четвертого века нашей эры. Поэтому Толстой или просто исключает из текста своего перевода все, что ему представляется фантастическим, ложным и грубым в моральном отношении, подложным и внесенным в первоначальный текст церковными богословами, или перетолковывает соответствующие места в духе собственного учения. Это перетолкование часто выражается в полной свободе при передаче греческого текста. Часто перевод этот просто есть замена имеющегося в тексте понятия понятием, какого никак не мог иметь в виду автор текста и которое приписывается ему Толстым.

Поэтому с точки зрения строгой филологии перевод четырех Евангелий, выполненный Толстым, не следует рассматривать как перевод в буквальном смысле этого слова. Сам Толстой отнюдь не претендовал на рассмотрение своей работы в качестве ученого перевода и сам заранее признал, что в его труде могут быть обнаружены значительные — с точки зрения филологической критики — ошибки. Цель Толстого была совсем другая. Толстой хотел самый текст канонических Евангелий сделать опорой для своих религиозно-моральных воззрений. И в переводе и — еще яснее — в комментариях к переводу, сделанных самим Толстым, цель эта выступает совершенно прозрачно. В переводе и в комментариях Толстого отразились все черты религиозного мировоззрения Толстого. Основное для Толстого противоречие между разоблачением социальной функции религии в эксплуататорском обществе и признанием «очищенной», «утонченной» религии, сведенной к моральному учению непротивления и нравственного личного самосовершенствования, и здесь остается во всей силе. Так же как и другие религиозные трактаты Толстого, «Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий» — страстная полемическая книга. Несмотря на всю неподготовленность Толстого к ученой филологической критике канонических текстов Евангелий и их признанных церковью переводов, Толстой в ряде случаев с большой проницательностью вскрывает смысл и цели церковной интерпретации евангельских текстов. Он обнажает связь между этой интерпретацией и служением церкви государству, основанному на насилии имущего меньшинства над трудящимся большинством. В этом разоблачении — сила работы Толстого над Евангелиями. Сквозь крайнюю наивность и рассудочность толстовской экзегезы, сквозь произвол филологических выкладок Толстого до читателя доходит чувство страстного гнева великого мыслителя против лжи и лицемерия церкви, перенесшей в евангельские тексты понятия и догмы, возникшие в церковных кругах и отражающие социально-политические черты церковной идеологии. Именно эти черты делают работу Толстого по переводу и соединению Евангелий работой, интересной для современного читателя. Книга эта восполняет характеристику мировоззрения Толстого. Она — показатель удивительной страстности, упорства и трудолюбия, способности беззаветного увлечения, с каким Толстой отдавался своей критике духовного обмана, господствовавшего в современном ему обществе. Но одновременно книга эта показатель и противоречивости, слабости Толстого, порабощенности мысли Толстого тем самым расслабляющим ядом, против которого он так сильно и мужественно боролся.

Наиболее разительным доказательством того, что для Толстого религия сводится по сути к этике, является сделанный самим Толстым перевод некоторых текстов четвертого Евангелия — Евангелия Иоанна. Евангелие это всегда рассматривалось богословами и историками философии как наиболее философское из четырех канонических Евангелий, как такое, в котором сообщаются основы христианского учения о божественном бытии, о природе бога и т. д. В связи с этим «слово» («логос»), о котором идет речь в четвертом Евангелии, связывалось с философскими умозрениями Филона иудейского, с «логосом» стоиков и даже с «логосом» Гераклита. Во всех этих богословских и историко-философских толкованиях «логос» четвертого Евангелия имеет ясно выраженное онтологическое значение (значение характеристики божественного бытия), а также связанное с ним космологическое значение (то есть значение термина, говорящего об отношении бога и сына бога к миру).

Совершенно иначе понимает смысл евангельского учения о «слове» или о «логосе» Толстой. Его совершенно не интересует вопрос об онтологическом и космологическом смысле евангельского «логоса». По Толстому «логос» Иоанна — только нравственное понимание (или «разумение») жизни. Больше того, по утверждению Толстого, известные слова из первого стиха первой главы Евангелия Иоанна — ϰαί ό λόγος ην πρὸς τὸν ϑεόν («и слово было у бога») должны быть переведены так: «И разумение стало супротив бога», или: «разумение заменило бога». Другими словами, Толстой не. только отрицает в понятии «логоса» какой бы то ни было онтологический смысл, не только сводит смысл этого понятия к понятию о нравственном понимании («разумении») жизни. Толстой вместе с тем утверждает, что нравственное «разумение» жизни есть то, что заменило в жизни и в сознании людей понятие о самом боге. Религия Толстого по сути — религия без бога, или религия, в которой, по мысли Толстого, бог, как бог, становится только синонимом нравственного понимания жизни.

Но вместе с тем свое собственное понимание нравственного смысла жизни — свое отвлеченное и вне историческое учение о любви к людям, о непротивлении злу насилием, об отказе от выполнения законов государства и т. д. Толстой хочет вывести из основных учений, изложенных в ранней христианской литературе — из канонических Евангелий в первую очередь.

Однако в памятниках этой литературы, в том числе в Евангелиях, нравственные учения связаны с целым рядом других — мистических, мифологических, онтологических, космологических понятий и наслоений. Поэтому утверждать, как это делает Толстой, будто, кроме указанного самим Толстым нравственного смысла жизни, Евангелие в сущности не содержит никаких других философских понятий и учений, можно или игнорируя всё мифологическое и философское, но не специфически моральное содержание ранних памятников христианской литературы, или даже произвольно толкуя в этих памятниках в узко моральном смысле то, что заключает в себе и другой смысл, не сводимый начисто к моральному.

В своем переводе и толковании Евангелий Толстой делает и то и другое. Он опускает в своем переводе ряд мест — мифов, сцен, изречений и т. д., — не связанных с нравственным евангельским учением (как его понимает сам Толстой), и перетолковывает в духе своего собственного нравственного учения те места, которые имеют в виду отнюдь не только моральное учение.

Особенно решительно опускает Толстой в содержании Евангелий все рассказы, сцены и положения, которые противоречат реалистическому пониманию явлений и событий природы и человеческой жизни.

Поэтому толстовский перевод и соединение в одно связное и цельное повествование четырех Евангелий отличается, во-первых, сильно выраженной моральной тенденцией. Толстой выделяет, подчеркивает, усиливает в своем переводе этическую направленность Евангелий.

Во-вторых, толстовский перевод Евангелий отличается резко выраженной рационалистической тенденцией: Толстой стремится — либо путем механического отсечения ряда текстов, либо путем рационалистического перетолкования — устранить, где это ему представляется возможным, противоречие между повествованием Евангелий и (общечеловеческим) рассудочным пониманием явлений.

При этом Толстому приходится вступать в споры с имеющимися в богословской литературе переводами и пониманием ряда евангельских текстов. В спорах этих и в критике богословских толкований евангельских текстов обнаруживается чрезвычайно важная черта взглядов Толстого на церковное вероучение. Слабый и мало подготовленный в вопросах филологической критики и толкования евангельских текстов, Толстой поразительно чуток и проницателен по отношению к социальной тенденции, которой постоянно руководилась и руководится церковь в своих толкованиях Евангелия.

В своих суждениях о Толстом Ленин всегда отмечал силу, убежденность и искренность толстовской критики церкви, а также проницательность анализа Толстого, уловившего в учениях церкви связь их с оправданием основ и установлений капиталистического общества. Отмечая как достоинство и силу Толстого «замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши»[8], Ленин тут же отмечал, что протест этот был направлен Толстым прежде всего против церкви. Во взглядах Толстого на церковь Ленин ценил «самый трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок»[9]. В ряде мест Ленин подчеркивал, что для Толстого характерен «горячий, страстный, нередко беспощадно-резкий протест против государства и полицейско-казённой церкви...»[10] В этом протесте, как и в других проявлениях толстовской критики, Ленин также видит выражение настроений «примитивной крестьянской демократии, в которой века... церковного иезуитизма, обмана и мошенничества накопили горы злобы и ненависти»[11].

В этом отношении Ленин особенно выделял последние произведения Толстого. Именно в них Толстой, как показал Ленин, «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные (курсив мой. — В. А.), общественные, экономические порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лицемерии, которые сверху донизу пропитывают всю современную жизнь»[12]. По словам Ленина, Толстой «с великой наглядностью разоблачал внутреннюю ложь всех тех учреждений, при помощи которых держится современное общество...»[13] В числе этих учреждений, лживость и лицемерие которых изобличал Толстой, Ленин на первом месте называет церковь.

Толстовская критика церкви и церковного богословия стала предметом внимания широких кругов русского общества. Искренность, граничащая с отчаянием, страстность этой критики, горячее сочувствие миллионам людей, порабощенных церковным обманом, негодование против обманывающих — все эти качества полемических книг Толстого, направленных против церкви, вызвали всеобщее сочувствие к Толстому. Волна этого сочувствия поднялась особенно высоко, когда православный синод опубликовал во всеобщее сведение акт об отлучении Толстого от православной церкви. Значительной частью русских людей акт этот был воспринят как действие, позорящее не Толстого, а тех церковников, которые, не имея сил защищаться от могучих укоров и обвинений писателя, вместо ответа по существу, решили «наказать» его своим отлучением. В день опубликования постановления синода Толстой стал, в сознании культурных людей всего мира, в один ряд с такими борцами и деятелями независимой мысли, каким был Спиноза, какими были французские просветители. Вспоминая впоследствии об отлучении Толстого, Ленин писал: «Святейший синод отлучил Толстого от церкви. Тем лучше. Этот подвиг зачтется ему (то есть синоду. — В. А.) в час народной расправы с чиновниками в рясах, с жандармами во Христе, с темными инквизиторами, которые поддерживали еврейские погромы и прочие подвиги черносотенной царской шайки»[14].

Но как ни искренна была толстовская критика и как ни сильно было ее действие, критика эта таила в себе глубокое противоречие и прямо реакционное содержание. Толстой критикует церковную форму веры, но для того, чтобы укрепить, очистить самый принцип веры. Он отвергает церковное учение о боге, но лишь для того, чтобы на это место поставить нравственно очищенное, духовно утонченное новое понятие о боге. Он осуждает поддержку, какую церковь оказывает капиталистическому угнетению, но не для действительной борьбы с капиталистическим порядком, а для проповеди непротивления злу насилием.

Так, Толстой отрицает развиваемые богословием «доказательства» существования бога, ссылается при этом на критику Канта, но не для того, чтобы отвергнуть в принципе всякое доказательство бытия бога, а для того, чтобы, отвергнув богословские доказательства как нелепые, выдвинуть, точнее чтобы сохранить, другие — мистические, которые кажутся ему истинными.

Упрекая богословов за нарушение основных законов логики и разума, Толстой, сам того не замечая, отрекается от логики в собственном доказательстве бытия бога и души: «Бога и душу я знаю так же, как я знаю бесконечность, не путем определения, но совершенно другим путем. Определения разрушают во мне это знание». По Толстому, к несомненности знания бога человек приводится вопросом: «откуда я?» «Я родился от своей матери, а та от бабушки, от прабабушки, а самая последняя от кого. И я неизбежно прихожу к богу. Ноги — не я, руки — не я, голова — не я, чувства — не я, даже мысли — не я: что же я? Я—я, я — моя душа».

Толстой гневно и горячо протестует против участия церкви в капиталистическом насилии. Но в то же время в той же «Критике догматического богословия» Толстой доказывает, будто христианское учение, освобожденное от церковных софизмов, истинно и будто истина его — в заповеди, запрещающей всякую борьбу с насилием при помощи насилия.

«Все учение Иисуса только в том, что простыми словами повторяет народ: спаси свою душу, но только свою, потому что она всё. Страдай, терпи зло, не суди — все только говорят одно. При всяком же прикосновении к делам мира Иисус учит нас примером полного равнодушия, если не презрения, как надо относиться к мирским делам... Всё, что не твоя душа, всё это не твое дело. Ищите царства небесного и правды его в своей душе, и всё будет хорошо».

Во всех этих чертах толстовской критики церковного учения мы узнаем не только крестьянский протест и накопившуюся столетиями ненависть к угнетающему порядку, но вместе с тем и указанную Лениным другую черту — бессилие патриархального крестьянства, наивность, юродство в выборе средств для борьбы против зла. По слову Ленина, Толстой отражает настроение крестьянских масс «так верно, что сам в свое учение вносит их наивность, их отчуждение от политики, их мистицизм, желание уйти от мира, «непротивление злу», бессильные проклятья по адресу капитализма и «власти денег»[15].

Отвергнув церковную религию, Толстой с тем большей убежденностью отстаивает «вечное» содержание «истинной» религии. И в своей критике церковной религии и в своем обосновании «очищенной» от церковного обмана и лицемерия «истинной» религии Толстой, как показал Ленин, неспособен стать на «конкретно-историческую точку зрения». «Он рассуждает, — писал по этому поводу Ленин, — отвлеченно, он допускает только точку зрения «вечных» начал нравственности, вечных истин религии...»[16]

В критике церковной религии неспособность Толстого стать на конкретно-историческую точку зрения привела к тому, что Толстой оценивает значение церковного христианства только с точки зрения настоящего и потому не видит несомненной относительной прогрессивности церковного христианства в те времена далекого прошлого, когда церковное христианство оказалось хранителем и даже в известной мере насадителем просвещения среди языческих народов.

Пропаганда религии, «очищенной» от прямой и явной капиталистической апологетики, отсутствие конкретно-исторической точки зрения имело результатом то, что Толстой не заметил, как, подменяя церковную религию «очищенной» нравственной религией, он на деле, вместо грубого, открытого, но в своей откровенности менее опасного оправдания существующего порядка, предлагал по сути также примирение с этим порядком, но примирение неявное, утонченное и потому несравненно более опасное. Развивая точку зрения «вечных» истин религии, Толстой, говоря словами Ленина, не сознавал «того, что эта точка зрения есть лишь идеологическое отражение старого («переворотившегося») строя, строя крепостного, строя жизни восточных народов»[17].

Среди многочисленных, раскрытых Лениным противоречий мышления Толстого противоречие между толстовской критикой церковной религии и толстовской проповедью «очищенной» религии — одно из самых характерных для Толстого и одно из самых значительных. «Борьба с казенной церковью,— писал Ленин об этом противоречии Толстого,— совмещалась с проповедью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного, утонченного яда для угнетенных масс»[18].

В оценке толстовской религии Ленин прилагает тот же критерий, который был указан им Алексею Максимовичу Горькому при оценке так называемого богоискательства и богостроительства — течений, распространившихся не только в кругах буржуазной интеллигенции после поражения первой русской революции, но частично проникших даже в среду российской социал-демократии.

Ленин разъяснил Горькому, что чем демократичнее массы, к которым обращаются с проповедью очищенной, сведенной к морали религии, тем вреднее и опаснее действие подобной проповеди.

И дело здесь, как показал Ленин, не в личных нравственных чертах или качествах тех, кто субъективно нуждается в «очищенной» религии и эту религию проповедует. Религию Толстого, так же как и религию богоискателей и богостроителей, Ленин рассматривает и оценивает не как факт личного психологического и морального развития Толстого и богоискателей.

Именно с этой — не с личной, а с общественной — точки зрения Ленин бичевал не самого Толстого, как личность, а «толстовство» — как выражение общественной слабости, расхлябанности и бессилия известной части русской интеллигенции. В «толстовстве» Толстого и шедших за ним интеллигентов Ленин видел одно из обнаружений столь характерного для Толстого противоречия его личности и деятельности, отражавшего противоречивый характер всего пореформенного развития России.

В. Ф. Асмус.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

Тексты, публикуемые в настоящем томе, печатаются по общепринятой орфографии, но с воспроизведением некоторых особенностей правописания Толстого.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого, соблюдаются следующие правила. Слова, не написанные явно по рассеянности, печатаются в прямых скобках.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова, в процессе беглого письма, для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте неразобранных слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.] и т. д., где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что признает редактор важным в том или другом отношении.

Не зачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-накрест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте и ставятся в ломаных < > скобках; но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое печатается курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного употребления); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации.

Воспроизводятся все абзацы. Отсутствующие абзацы вводятся без оговорок редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых скобках.

Пометы: *, ** в оглавлении томов, на шмуцтитулах и в тексте при номерах вариантов означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Толстого.

Примечания

1

Далее в рукописи: (из тетради)

2

Базаров, «Толстой и русская интеллигенция», «Новая заря», 1910, X (цит. по статье В. И. Ленина «Герои «оговорочки», Сочинения, т. 16, стр. 339).

3

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 339,

4

Там же, стр. 339—340,

5

Там же, стр. 340.

6

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 339.

7

Там же, стр. 341—342.

8

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180.

9

Там же.

10

Там же, т. 16, стр. 294

11

Там же.

12

Там же, т. 16, стр. 301.

13

Там же, стр. 323.

14

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 296.

15

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 302.

16

В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 30.

17

Там же.

18

Там же, т. 16, стр. 295.